У нас есть только...

      Итак, они вроде как встречаются. Вроде бы. Вроде как. Это странно и ни о чём, если честно. Олежа вздыхает и отрывается от хмари, глядящей на него сквозь стёкла окна. Непогода успевает развернуть свою вуальку во весь горизонт. Тонкие губы поджимаются, а длинные ноги тащат своего хозяина на неудобный диван.       Гаркуша опрокидывает тело на недостаточно длинную софу для его роста под два метра и кладёт на живот блокнот, что сжимал в руках. В блокноте погрызенный карандаш и памятник недоебиту — новый стишок. В том стишке вся боль Гаркуши, истосковавшемуся по женскому теплу, что раньше так хорошо его согревало.       Конечно, он безумно рад, что они с Фёдоровым определились. Хотя бы теперь не надо следить за взглядом, что уже четвёртый год как застрял на его джокондовской улыбке. Нынче Олежа может целовать эту самую улыбку и цепко хвататься за её обладателя своими несуразными ручками-веточками.       Забавно, что никто из коллектива, с которым они практически сутками напролёт, не заметил, что их отношения «слегка-слегка» изменились. Ну, оно и к лучшему, чего уж. Их друзья-коллеги, может, и не обратят особое внимание, что они с Лёней стали потенциальными сидельцами по сто двадцать первой*, но вот только у них язык, как помело — могут и разболтаться при очередной попойке кому-нибудь лишнему. И тогда жди беды.       Олежа вздыхает и трясёт головой — думать о местах, что им с Фёдоровым неявно, но светили, совсем не хотелось.       Итак, стишок. Новый. Гимн одиночеству чресл рифмоплёта. А одиночество оно такое… одинокое совсем. Поцелуи и обниманцы с Фёдоровым Гаркуша любил, но только сексуальные аппетиты они ну никак не утоляли. Вот и родил воспалённый мозг на жиже из воспоминаний стишок о давнешней девушке, что ушла от него к грузину. К хорошей машине, шубе и квартире в центре Питера. Вот та милая дама обладала такими оральными навыками, что Олег уверен, сейчас грузин скупил ей уже все шубки и дублёнки в радиусе километров десяти, а то и двадцати.       Задумавшись о бывшей зазнобе и показывать ли стишок про неё Лёне, Гаркуша упускает момент, когда в доме он оказывается не один.       — Ты чего не встречаешь? — Фёдоров, словно взявшись из воздуха от акопяновского ахалай-махалая**, плюхается на диван, едва не сломав Олеже ноги.       Гаркуша осоловело моргает, на что Лёня смеётся и хлопает себя по бедру. Вторая его рука заползает на костлявую и вечно холодную щиколотку в светлых волосках, слегка сжимая и согревая.       — Что-то я совсем выпал из действительности, — нога в кольце горячих пальцев непроизвольно дёргается, на что её стискивают чуть сильнее.       — Оно и видно. Ну и? Что выбило?       — Да вот… — Гаркуша неуклюже взмахивает рукой с блокнотом. Карандаш, заложенный меж страниц, вылетает и, прокатившись по дуге, скрывается под китайским буфетом. И Олег, и Лёня провожают его заинтересованным взглядом. Никто из них даже в мыслях не собирается его поднимать. Ну, в ближайшее время. Позже, когда долговязого поэта снова накроет — он, стеная и страдая, согнётся в три погибели и будет шарить по просторам вотчины пыльного дядьки***. А Фёдоров будет раскатисто ржать, даже не пытаясь помочь.       Так и не дождавшись, когда ему расскажут, что же нового появилось на линованных листах, пока он ездил в город, Лёня сам выхватывает книжицу за рубль двадцать****. Перелистнув на последнюю запись, он вчитывается в летящие строчки. Уже по-родному знакомый нервный почерк приподнимает уголки тонких губ. Слова в простом карандаше наоборот, заставляют нахмуриться.       — Что это? — требовательный взгляд утыкается Гаркуше промеж глаз.       — Ничего, — бубнит тот, откидывая голову назад и вдавливая затылок в подлокотник. Он сводит лопатки вместе, морщась от тянущей боли. Если Лёня не станет везде ходить со стульчиком-приступкой, ей-богу, Олежа будет не просто собакой сутулой, а всамделишным коньком-горбунком. При Фёдоровых ста семидесяти с кепкой, чем чаще они целуются, тем сильнее ноет бедная спина Гаркуши.       — Что, женской любви и ласки захотелось? — раскатисто гремит Лёнин голос. В его глазах зарождаются грозы и вот-вот ударят молнии. — Мы же сразу условились, что…       — Да знаю. Знаю, — Олежа поднимается на локтях и, перенеся свои ноги через мгновенно пригнувшегося Фёдорова, садится к нему бок о бок. Их плечи уютно ударяются друг о друга. — Просто… Просто неужели тебе самому этого хватает?       — Чего?       — Ну… этого, — Гаркуша исполняет какой-то странный нервный пас обеими руками. Лёня ловит их и стреножит, от греха подальше. — В смысле, мне с тобой хорошо. Но вот… Мы же, типа, встречаемся?       — Встречаемся.       — Мы же совсем-совсем вместе?       — Вместе…       — Ну.       — Так. Погодь, погодь… Тебе потрахаться охота, что ли? — догадливо гаркает Фёдоров, развернувшись к Олегу. — По отсосам истосковался?       Гаркуша смущённо фыркает и откидывается на спинку дивана, пряча лицо за узкими ладонями. После сказанного смотреть на Лёню ему категорически не хотелось — стыдно. Вот умеет Фёдоров сказать так, что Олег потом ходит неделю красным до кончиков ушей.       — Ну чего ты, — через некоторое время горячие пальцы в мозолях от струн проходятся по костяшкам запястий, отводя руки от раскрасневшегося лица.       Приоткрыв правый глаз, Олежа стопорится на мягком, успокаивающем взгляде Лёни. Когда лицо певца становится чуть ближе, Гаркуша расслабляет поджатые до этого губы и широко распахивает оба глаза. Видимо у него сейчас очень смешное выражение лица, раз Фёдоров сначала дарит ему широкую улыбку, оголяя острые резцы да клыки, и только потом прижимается ртом к его рту.       Олег шумно дышит через нос, неуклюже прилаживая свои длинные руки вокруг чужих рёбер. Под его собственными расцветают маки, от которых и больно и сладко. Как от наркоты. Пульс долбит по барабанным перепонкам, а от гипотетических цветов внутри страшно тяжело продавливать в себя кислород. Пора бы бежать в каличную***** и запасаться успокоительными, ведь, если так пойдёт и дальше — у Гаркуши внутри останется лишь красное месиво из сердца, лёгких и кишок.       — У тебя опять зрачки одинаковые******, — с придыханием шепчет Лёня, отрываясь от губ, чтобы перевести дыхание.       Он заглядывает Олеже в лицо, блуждает в радужках, что чуть светлее его собственных. Гаркуша при этом старается смотреть чуть влево, чтобы было не видно небольшого косоглазия. Конечно, Фёдоров легко считывает его уловку. Его брови чуть приподнимаются у переносицы, словно он смотрит на милого щенка или котёнка. Этот взгляд и смущает, и… Олег влюблён в него. Честно и искренне. Как только может. Всем сердцем, ростом под два метра и цветами за грудиной.       — Ты чего, до сих пор стесняешься? — тихо спрашивает Лёня, чуть поворачивая лицо Гаркуши к себе, чтобы тот смотрел прямо.       — Чуть-чуть, — он пожимает плечами и упрямо смотрит в сторону. — Так, что там в городе? Нас ещё не потеряли?       — Да не, — Лёня подхватывает переход на новую тему, за что Олег премного благодарен, — думают, мы пишем новые песни и прибухиваем параллельно.       — Хорошо, — Гаркуша серьёзно кивает и садится прямо, зачем-то кладя руки на колени, как примерный мальчишка.       Видя перемены, Фёдоров открывает и закрывает рот, силясь что-то сказать. Позабытый блокнот прижат под его бедром и, думая, что Олежа не видит, он быстренько убирает его, чтобы ненароком не повредить.       — Так и что там с «сосёт, сосёт, сосёт»? — вдруг спрашивает он, хлопнув себя по острым коленкам.       Гаркуша давится вдохом и некрасиво закашливается. Лёня бьёт его по спине, совсем не жалея силы. Но зато это помогает. Меньше, чем через минуту, от приступа остаются только слёзы в уголках глаз да микроскопические капельки слюны на одежде. Фёдоров смотрит на Олега, легко улыбаясь, словно и не говорил ничего про… Или это он не просто говорил, а предлагал?       Дикий взгляд Гаркуши мечется по расслабленному лицу в обрамлении тёмных кудрей, не зная, на чём остановиться.       — Это предложение физическое или ты про песню? — с присвистом тараторит он, наконец-то зафиксировав всё внимание на растянутых в улыбке губах и чувствуя, как мелко дрожат его собственные веки в русых ресницах. Наверно, это смотрится нелепо. Но Олег не может унять их трепет.       — А что тебе больше по душе? — ох уж эта загадка ходячая. Что за привычка отвечать вопросом на вопрос?       — Первое, — после недолгого молчания, сморщившись, словно от боли, бубнит себе под нос Гаркуша, впиваясь пальцами в штанины.       Как говорится, и хочется, и колется, ни мамка, ни власть ни хрена не велит.       Когда чужие ладони осторожно начинают исследовать его портки на предмет молний и пуговиц, Олежа, по своим ощущениям, не жив и не мёртв. Этакий Гаркуша Шрёдингера, не иначе.       — Может, поможешь мне маленько? — интересуется Фёдоров, устав от безучастия Олега, что сидел притихши и скромно, взбледнувши с лица.       — Да. Да, да, — суетно частит тот, выпутываясь из растянутого домашнего свитера с десятком кругленьких дырок от сигаретных угольков.       Оставшись в майке и расстёгнутых штанах, Гаркуша сутулится настолько, что начинает походить на испуганного ежа или броненосца. Он весь худой и нескладный. Не мягкий и не шибко красивый. Весь из углов и мослов. Ладно, сам Олежа, как увидел Лёнечку впервые, так и почувствовал, что тонет. Таскался за ним и за всем Аукцыоном и как грузчик, и как разнорабочий. Смотрел на певца с гитарой, как на солнце… А вот что Фёдоров в нём увидел — тот ещё вопрос.       Все его неуютные мысли выбивают из головы крепким поцелуем. Олег тянется языком до чужого нёба, слизывает лёгкий привкус сигарет и, кажется, барбариски. Лёня фыркает от щекотки и чуть сдавливает острыми резцами чужую мышцу в своём рту и усмехается, делясь дыханием. И Гаркуше становится так хорошо...       По прохладной коже предплечий шарят жаркие ладони, поднимаясь выше, разминая ключицы, следуя на лопатки и притягивая ближе. А затем правая рука опускается, ведя по центру груди неровную линию. Незаметно мозолистые пальцы оказываются за резинкой трусов в банальный мелкий цветочек. Пробное касание к члену — и Олежа замирает, поджав все мышцы, что были в теле. Кажется, что и душа сжалась в тонкую струнку — и ни туда её, ни сюда.       Фёдоров отрывается от губ и недовольно цыкает.       — Так не пойдёт, — ворчит он, улыбаясь лишь уголком рта. — Сначала сам выбрал, а теперь соляным столбом… Ну-ка, давай. Ложись.       Гаркушу настойчиво укладывают на диван, заботливо подталкивая под голову его же свитер. Он странно взмахивает руками, словно на концерте, не зная, куда их деть. И по швам не положить, ни на груди не скрестить — всё не комильфо. Неожиданно вопрос с конечностями решается легко и просто, когда Лёня наваливается сверху, подтягиваясь на локтях. Ладное тело скользит по косточкам Олежи, заставляя кожу покрываться миллионами мурашек. Нервные длинные руки обхватывают певца, упиваясь теплом, пробираясь под свободный батник и проходясь по чуть влажной спине.       Фёдоров кусает его за острый подбородок и засасывает нижнюю губу до крупички боли. Целует коротко, но пылко, и медленно опускается своей загадочной улыбкой, что Гаркуша может распознать не глядя, на шею. Кадык дёргается под его языком, когда Олег тяжело сглатывает. Честно, у него сейчас не мысли, а каша — бери ложку и черпай. Ну, может быть, там, как клюква или брусничка, будут попадаться горошинки предвкушения, растерянности и лёгкого страха перед новым рубежом, но. Но Гаркуша не такой уж и размазня — в панике срываться в бега не будет. Ему лишь бы придумать, как заставить ещё светлый вечер обратиться в ночь или убедить занавески стать плотнее, чтобы скрыть его вытянутые конечности во мраке.       — Одеяло, — вырывается у него из пересохшего горла.       — Что? — Фёдоров вскидывает голову, оставляя бледную ключицу с недоделанным засосом.       — Лёнь, принеси одеяло или пледик, будь… Другом? — последнее слово срывается в вопросе, позабавив обоих. Да уж, друзья так друзья — всем ребятам пример.       — Нет, — лаконичный ответ Лёни Олега совсем не устраивает. Он порывается встать и отправиться на поиски импровизированной завесы. — Да ляг ты уже спокойно!       Ступня Фёдорова ударяет его по голени, а руки крепко сжимают хрупкие запястья, пригвождая к дивану. Во всех движениях сквозит раздражение, что так хорошо могло бы скрывать волнение...       И вдруг, Гаркуше становится ясно и предельно понятно, что он здесь не один переживает, стесняется и готовится испытать нечто, что либо их стянет ещё сильнее, либо разведёт по разным углам. Осознание момента примиряет его нервишки с действительностью. Олежа глубоко вдыхает и резко выдыхает, окончательно решая расслабиться настолько, насколько вообще возможно.       — Ну вот, — слышится удовлетворённый шёпот где-то под ключицей, когда он растекается по софе.       Глаза сами собой закрываются, уступая главную роль в восприятии осязанию. Олег чувствует, как бережно загрубевшие пальцы пробегаются по его рёбрам, приподнимая майку. А потом их заменяют губы. Влажные, мягкие. Но улыбка на них уже не спокойна, она дрожит, что так явно ощущается на коже.       «Волнуешься? — с толикой веселья думает Гаркуша и растягивает губы в улыбке. — Волнуйся, волнуйся».       С каждой утекающей секундочкой напор Лёни слабеет. Уже не такой горячный и рьяный, он стопорится поверх линии резинки трусов, оставляя на впалом животе лёгкие поцелуи.       И тут Олежу накрывает такой азарт, что сердце ухает где-то в горле, а конечности перестают подрагивать. Он чувствует себя так, словно вся буддийская уверенность Фёдорова перетекла к нему со слюной через поры.       Руки сами собой тянут Лёню вверх. Тот не сопротивляется, поддаваясь и помогая. Поймав вечно шалый взгляд, Гаркуша резво чмокает нос напротив и переворачивает их в пространстве узкого дивана. Он больно ударяется щиколотками о твёрдый подлокотник, но даже не вздрагивает. Всё его внимание нацелено на человека, что так смотрит на него. Так зарывается пальцами в тонкие светлые волосы. Улыбается так нервно и красиво.       Олеже всё в нём нравится и, вероятно, будет нравиться всю жизнь. Возможно, он — однолюб. А, может быть, просто средненький идеалист, что потом позабудет о своих Столпах, на которых зиждились его убеждения и вера. Впрочем, сейчас не суть метаться в размышлениях. Он дёргает свободную рубаху вверх, оголяя тело в лёгкой испарине.       «Глаза боятся, руки делают. Глаза боятся, руки делают», — всё же твердит Гаркуша, но только про себя. Его тело, извиваясь нелепой костистой змейкой, чуть приподнимается. Руки стягивают чужие широкие штаны, пока взгляд прикован к глазам напротив. Олежа смотрит прямо, позабыв про свои заморочки насчёт левого глаза. Чудом опустив портки до колен, он выпутывает одну ногу из штанины, оставляя шмотку болтаться на второй.       Что ж, вот и момент истины. От Гаркуши требуется только спуститься ниже и… Снять чужие трусы, схватиться за член, которые не его, и… Запихнуть его в рот. Теоретически звучит странно, но понятно. Что будет на практике — мировой эфир молчит.       — Может… — неуверенно тянет Фёдоров, фокусируя опьянённый взгляд. — Нам как-то по-другому..?       Потемневший взгляд ведёт полоску от лица Олега к его бледной груди, от неё уже на грудь своего хозяина, а затем возвращается обратно к голубым глазам. И всё это в мизерную долю секунды.       — А, да, — кивает Гаркуша, едва догадавшись, что от него хотят. Он вообще не понимает, как Лёня может складывать такие большие предложения и спрашивать такие осмысленные вопросы, когда как сам Олежа едва лыко вяжет от сумбура в голове.       Они тонко и хрупко улыбаются друг другу, не опуская глаз вниз, пока меняют свои позиции. Перегруппировка проходит как надо, и уже через неполную минуту Гаркуша стоит на коленях перед диваном, меж ровных ног.       «Вот теперь точно момент истины», — мелькает ехидная мыслишка, пока Олег осторожно, невесомо, как на мину-лягушку, кладёт ладони на верхнюю часть чужих бёдер. Кончики прохладных пальцев считывают тепло.       Прежде чем он успевает схватиться за резинку тряпки, что скрывает, по ощущению натянутой ткани, уже наметившийся стояк, Фёдоров быстро подаётся вперёд и снимает его приоткрытые губы в поцелуе. Такое лобовое столкновение. Гаркуша — легковушка. Лёня — КАМАЗ. Всё в кровь и ошмётки. И не страшно теперь.       Легко вдохнув и задержав дыхание, Олег склоняется над последним предметом одежды и дёргает его на себя. Зажмурившись, он несмело трогает член, ведя по выступающим жилкам, а затем клонит голову ещё ниже и утыкается губами в головку. Зажмурившись до рези в глазах, Гаркуша проводит напряжённым языком по нежной плоти. Это так странно. Чуднó. По наитию, он прячет зубы, смыкая плотное кольцо губ под головкой.       — Пиздец, — зачарованно хрипят ему в макушку. Тон голоса настолько потусторонний, что Гаркуша не может ничего с собой поделать — он поднимает взгляд, поднимает голову и смотрит в потемневшие глаза Лёни, не выпуская член изо рта. — Блядь. Это… Это…       Фёдоров задыхается, так и не закончив фразу. А Олежа гордится собой, хотя чего уж там. Но ведь это же он выбил весь дух из вечно невозмутимого Лёнечки, что за словом в карман никогда и не лез. И чем — одним лишь движением языка.       Он медленно прикрывает глаза и пропускает чужую плоть себе в рот поглубже. Горячие пальцы путаются в его волосах, не принуждая, но направляя. Главная венка пульсирует на его нижней губе, когда он двигает головой вверх и вниз. Он ещё не разобрался, как и что делать, но, судя по странному дыханию и крупной дрожи, каждое его действие разбирает Фёдорова по кусочкам. Расщепляет. Растворяет.       Акт сумасшествия, а по существу, логическая ступенька в их дальнейшее общее будущее, не длится долго. Может быть семь минут, а, может, десять. Прежде, чем кончить, Лёня требовательно тянет Олежу за вихры, вынуждая оторваться от процесса.       Гаркуша, не совладав с гравитацией, плюхается на задницу. Он наблюдает из-под ресниц, как Фёдоров быстрыми движениями додрачивает себе и кончает в кулак. Челюсть Олега чуть отвисает, когда он вдруг понимает, что у него самого уже давно всё сладко тянет там, внизу. Пока Лёня переживает ослепительные мгновения, Гаркуша собирает ноги в руки и убегает в санузел.       Закрывшись на хлипенький шпингалет, он запускает руку под резинку трусов и передёргивает разок-другой. Олежа втягивает нижнюю губу и сжимает её резцами, давя стон, что рвётся из глотки, когда руке становится и мокро, и тепло, и склизко.       Заторможено вытащив узкую конечность и небрежно вытерев её о висящее рядом полотенце, Гаркуша тяжело опускается на бортик ванны. Он смотрит на свои острые коленки и начинает тихо хихикать. О минете мечтал вообще-то он сам, а получил его Лёня. И где справедливость?       — Олег, — кричат ему из-за двери, — ты там чего застрял?       Слышен топот ног, приглушённый паласом, а затем дверь дёргается от попыток Фёдорова её открыть. Гаркуша обхватывает себя за плечи и исподлобья глядит на трясущуюся фанерку. И как теперь они будут? Ну, то есть, у них будет теперь лучше или хуже? Может быть, им будет неловко и тяжело находиться рядом — ну, типа, как с попутчиками в поездах, которым разбалтываешь все секреты в святой уверенности, что не встретишь их больше никогда…       — Слушай, я сейчас занят. Я попозже выйду, — жалкая попытка отстоять ванную комнатушку кажется слишком жиденькой даже самому Гаркуше.       — Олежа, — не успокаивается Лёня, добавляя в голос силы. — А ну бегом открыл!       — Да зачем?! — что ж, Олег тоже может повышать голос и рявкать как надо.       — Достал, — как-то по-доброму и ласково произносят за дверью, а потом слышен треск. И уже через десяток секунд в ванной перед Гаркушей стоит Лёня в одних штанах. — И чего сидим, грустим?       —Ничего, — Олежа отворачивается и смотрит на керамические квадратики десять на десять. Находит пару неприятных пятен непонятно от чего…       — Ты же знаешь, что я тебя люблю. И, возможно, с каждым днём влюбляюсь ещё сильнее? — Фёдоров наклоняется и заключает лицо Гаркуши в чашу из ладоней. — Не переживай и не бойся, я же с тобой…       Тихий мягкий голос со смешной картавой «р» доносит до сознания Олежи так много, что едва можно вынести. Он хватается за Лёню, тянется к нему, вставая. Обнимает его так крепко, что тот кряхтит, но терпит.       Они целуются. И Гаркуша думает, что и хрен с ней со спиной — пусть хоть колесом закручивается, лишь бы только иметь доступ к этим губам.       — Пойдём, — Фёдоров первый отрывается от него и, не выпутываясь из кольца его рук, подаётся назад, утягивая за собой. — Надо тебя поспать*******, а потом… Потом будет потом.       Олег хочет возмутиться. Ну как тут заснёшь, когда и время детское и чувства через край. Но затем из пасти вырывается зевок, и Гаркуша понимает, что и правда хочет свернуться калачиком и уснуть крепким сном.       Его уводят в комнату с полутораспалкой. Она стандартной длины, но хотя бы нет деревянных спинок. Лёня укладывает его и подтягивает одеяло. Затем он подтаскивает табурет, накидывает на него внезапно найденный плед и пристраивает к кровати, чтобы у Олежи была возможность вытянуться при желании.       Сам он снимает портки и устраивается рядом с ним. Он натыкается ладонью на худое предплечье и гладит его. Несколько минут они лежат молча. Прислушиваются к дыханию. Думают о чём-то. Может быть, мечтают. А потом неуверенный голос Гаркуши разбивает тишину:       — А мы будем… Ну, сексом заниматься?       Со стороны Лёни слышен коротенький смешок. Он приподнимается на локтях и почти прижимает губы к уху Олега.       — Запомни, — влажно шепчет он, — в СССР секса нет. У нас есть только любовь********.       Слова сначала повисают словно в вакууме, а потом разбиваются смехом в унисон и дурашливой вознёй. Потом Гаркушу разворачивают к стенке, обнимают и утыкаются ему носом меж лопаток. Он несмело улыбается и закрывает глаза, засыпая.