When I dream...

Наконец, электричество наладилось, прежняя мощность приборов была восстановлена, не без использования резервного энергообеспечения, как верно догадалась Роуз. Но надолго ли хватит этих резервов? Тико прислонилась спиной к стене, устало запрокинув голову. Она потеряла счёт времени, потому что каждая минута тянулась томительно долго, а бомбёжка корабля не прекращалась до сего момента. Теперь ей действительно казалось, что живыми они отсюда не выберутся. Их уничтожат в любом случае. Хакс снова пришёл в себя, девушка услышала, как он закашлялся. Снова погружаться в страшное молчание Роуз не желала, так что зацепилась за предоставившуюся возможность поговорить и абстрагироваться от грохота взрывов. Они начинали сводить её с ума. — Скажи, Хакс, ты когда-нибудь о чем-то мечтал? — Тико была уверена, что вопрос останется без ответа, но все равно озвучила его. Ей было страшно, и она хотела поговорить, чтобы отвлечься. Хотя сам факт того, что Армитаж Хакс последний человек, с которым она поговорит перед смертью, обезнадеживал, она всё же спросила. Армитаж удивлённо посмотрел на неё, снова отодвигая маску. — Это не похоже на… простой вопрос. — Обычный вопрос. Каждый о чём-то мечтает. — Она прикрыла глаза, улыбнувшись тому, что он ответил хоть что-то, а не проигнорировал её. Может она поспешила подумать о нём, как о безнадёжном собеседнике? Хакс опять замолчал, то ли размышляя над ответом, то ли стараясь выяснить, что за подвох скрывается за словами сопротивленки. Роуз уже успела подумать, что он снова потерял сознание. Она открыла глаза, повернувшись и посмотрев на него. Мужчина все ещё выглядел смертельно бледным, но живым, и смотрел на неё. — О порядке. В Галактике. — И стать верховным лидером Первого Ордена, — насмешливо добавила Роуз, скорее чтобы подбодрить. Но Армитаж на подобное замечание лишь надел кислородную маску на лицо. Тико по взгляду поняла, что озвученное было расценено как оскорбление. — Я не это имела в виду. Не твою жизненную цель, а твоё личное желание, мечту. — Роуз не хотелось обрывать разговор, хотя она толком и не знала, что действительно надеялась услышать от такого человека, как Хакс. Но почему-то ей казалось, что это должно быть что-то более приземленное, наивное, не такой вызубренный ответ, выгравированный в каждой клеточке разума жестокого генерала. — Искреннюю и чистую. Может, что-то хорошо забытое, что-то из того времени, когда ты ещё не был таким… — Я не собираюсь говорить об этом, — его голос прозвучал слабо и беззлобно. Роуз не смогла даже возразить. Если он оборвал её, значит ему было, что скрывать? Значит в душе такого злого, сурового человека было что-то доброе, тёплое и хорошо спрятанное за этой непробиваемой оболочкой? — Хорошо, я скажу первая, — она осторожно достала из-под форменной куртки медальон. Хакс снова надел маску и чуть повернул голову, чтобы посмотреть, что она разглядывает. — Я бы хотела спасти свою сестру. Она погибла смертью героя, но я всегда считала, что мир мог обойтись без этой жертвы. Генерал усмехнулся. Роуз увидела это по его глазам. — Я… — Это война, — он снова убрал маску с лица, тут же закашлявшись. — И она не делится на нужные и ненужные жертвы. Главное — результат. Сколько раз ей нужно услышать подобное, прежде чем она поймёт, что разговоры с врагом не принесут ей ничего кроме боли? Сколько раз результат будет важнее миллионов жизней, просто потому, что кому-то понадобилась эта война?! Кажется, у Роуз зазвенело в ушах от волнения. Впрочем, а что она надеялась услышать от Хакса? Слова сочувствия? Сожаления? Извинения? Он все ещё оставался её врагом, несмотря на то, что она продолжала бороться за его жизнь и пыталась спасти, несмотря на опасность, которая грозила смертью ей самой. Тико хотела сказать, что она думает на счёт бесполезной войны, результатов, жертв, но Хакс снова закашлялся, и на этот раз кашель был сильнее предыдущего. Мужчина наклонился, жмурясь от боли и содрогаясь от каждого нового приступа. Роуз помогла ему сесть, и, на удивление, он не отказался от её помощи. Девушка задушила свою обиду, возвращаясь к насущным проблемам, непосредственно к решению текущих задач. Нужно было перепроверить работу каждого прибора, капельницы, удостовериться, что у них ещё есть время. Армитаж, наконец, выпрямился, держась свободной рукой за скрытые за битами швы. На его губах была кровь. Роуз села на больничную койку, отворачиваясь. Она не хотела подпускать мысли о плохом исходе слишком близко, но вид крови не мог сулить ничего хорошего. Кровь означала смерть. Хакс попытался опуститься на койку, чтобы принять лежачее положение, и Тико снова помогла ему. Если бы она не задавала вопросов, ему бы не стало хуже. Но его слова ранили её, она не могла промолчать. — Если бы ты потерял на войне кого-то дорогого, ты бы меня понял. Она произнесла это почти шёпотом, надеясь, что за взрывами он не услышит её тихого упрёка. Они оба замолчали. Хакс повернулся к ней и смотрел долго, не отводя взгляд. Его усталость против её решимости. Он все услышал. Роуз ждала, что он скажет ей, что это глупо, быть такой эмоциональной; что глупо цепляться за людей, за чувства, или что там ещё мог сказать этот холодный расчетливый человек? — Я понимаю, — спокойно ответил он, натягивая кислородную маску и делая осторожный вдох, но поток воздуха все равно выбил из него очередной кашель. Роуз почувствовала, как её сердце сжалось. От того, как прозвучали его слова ей стало не по себе. Он говорил так, словно вот-вот умрёт. Ей стало страшно. Ещё страшнее, чем от грохочущих взрывов, страшнее, чем когда он был без сознания. Девушка осторожно сжала его ладонь, надеясь, что он не отбросит её руку. И он этого не сделал. Не захотел или у него просто не было сил на это, Роуз не знала. — И все же, я бы хотела услышать ответ на мой первый вопрос, — отчего-то Тико решила, что непременно хочет услышать это, узнать, что даже у этого ужасного генерала есть что-то в сердце, какая-то теплота, которая делает его человеком. Хакс перевёл взгляд на её пальцы, сжимающие его руку, но ничего не сказал на этот счёт. Трудно было догадаться, о чем он думал. — У каждого есть мечта, Хакс, — настойчиво продолжила Роуз, вздрагивая от нового выстрела. Тот прозвучал совсем близко, задев корабль. Аппарат, отслеживающий сердцебиение оповестил, что пульс ускорился, в то время как давление всё ещё было опасно низким. Генерал смотрел словно сквозь неё. Роуз чувствовала, как в глазах её собираются слёзы: от отчаяния, от зря потраченных усилий, от того, что она чувствовала, что обстрел не закончится, пока их корабль не разнесут, от того, что тот, за кого она собиралась бороться, умирал… Она попыталась отвлечься, осторожно взяла его ладонь в свои. Ей хотелось закричать, чтобы он перестал смотреть так. Он не мог умереть, не сейчас… Его рука дрогнула, он сдвинул маску. — Может, одна мечта, — тихо произнёс он, и Роуз постаралась улыбнуться его внезапной сговорчивости. — Увидеть маму. Это была слишком личная мечта, наверное, самый дорогой секрет генерала Первого Ордена. Роуз стало тепло от того, что он все же решился сказать ей это. Тико смотрела в его уставшие глаза, которые он закрывал и открывал медленнее прежнего, не отводя взгляда, но, кажется, уже не видел её. — Выживешь, и мы найдём её. Ты обязательно увидишься с ней! Я сделаю всё, чтобы Сопротивление помогло тебе связаться с ней, я… — мысль о родителях была не менее болезненной, чем мысль о Пейдж, но Роуз отодвинула свое горе. Ей нужно было думать о хорошем, цепляться за надежду и давать её другим. — Она мертва. Давно, ещё при осаде, — Тико почувствовала, как по её щекам катятся слезы. Мертва, как и и их надежда на выживание. Хакс закрыл глаза, надвигая маску на лицо. — Мне очень жаль… Взрыв раздался слева от неё, и Роуз почувствовала сильный удар по затылку. Звон в ушах слился с ставшим монотонным писком прибора жизнеобеспечения, яркая вспышка света сменилась тьмой…