My blood is yours

***

      Через два дня Чонгука выписали. Рана затягивалась, боль уходила, оставались лишь слабость и строгий запрет на резкие движения.       Отец, конечно, узнал о случившемся. Его реакция удивила. Он спросил Чонгука, кто напал. Тот промолчал, глядя прямо в глаза. Отец не стал настаивать, не повысил голос, от новости о драке с Дохёном отмахнулся: «Взрослые люди, могли не поделить что угодно».       Дохён тоже молчал, затаившись, и Тэхён гадал, надолго ли.       Тэхён стал тенью Чонгука. Готовил лёгкую еду по расписанию, аккуратно менял повязки на животе, следил за лекарствами. Каждый раз, склоняясь над ним, он чувствовал на себе пристальный взгляд. Чонгук наблюдал. Не сводил глаз. Будто ловил малейшие изменения в его поведении.       А изменения были. Огромные. Недавнее открытие, что они лишь двоюродные братья, сняло незримый, но сковывающий панцирь. Тэхён перестал шарахаться. Перестал отводить взгляд, напрягаться, когда Чонгук оказывался слишком близко. Он заново учился просто быть рядом. Без внутреннего тремора, без фонового гула вины.       Чонгук это чувствовал. Он упивался новой свободой. Ластился, как кот, изголодавшийся по ласке. Всегда искал повод прикоснуться. Ничего не говорил о переменах, просто смотрел, затаив дыхание. Словно боялся, что вот сейчас — через секунду — Тэхён снова возведёт между ними высокие, неприступные стены. Отшатнётся. Замкнётся.       А Тэхён не собирался. Теперь уж точно. Стены рухнули, и возвращаться в эту тюрьму он не хотел. Каждое спокойное прикосновение, каждый взгляд, выдержанный без дрожи, был его молчаливым ответом. Его обещанием.       Поэтому, когда ночь опустила свои густые, тёплые пологи, Тэхён остановился в дверях спальни Чонгука. Без слов. Без объяснений. Он просто вошёл. Свет был выключен, только слабое освещение из прихожей. Увидев его, Чонгук замер в ожидании.       Тэхён лёг рядом. Пространство кровати внезапно стало очень маленьким, ощутимым. Он лежал на боку, смотря в зеркало на стене напротив, чувствуя, как Чонгук машинально придвинулся. Тёплая рука обвила талию, притягивая Тэхёна ближе. Голова Чонгука нашла место у его плеча. И началось…       Сначала просто дыхание. Тёплое, ровное, на его шее. Потом — осторожное движение носа. Чонгук вдыхал, медленно, глубоко, с каким-то нестерпимым упоением. Губы слегка касались кожи, непроизвольные, едва уловимые прикосновения. Тэхён замер. Его тело ответило мурашками, волной тепла, стекающей вниз по животу. В тишине комнаты, нарушаемой только их дыханием и бешеным стуком сердца Тэхёна, прозвучал его голос, тихий, но отчётливый:       — Кто это сделал, Чонгук?       Рука на его талии не дрогнула. Дыхание на шее не прервалось. Чонгук не стал врать. Тэхён знал, что не станет. Голос прозвучал приглушённо, его губы шевельнулись, проходясь по коже Тэхёна, отчего слова обрели странную интимную вибрацию:       — Я насолил одному в подпольных боях. Вот он и ответил.       Эта небрежность, это отсутствие даже тени сожаления или страха, обожгли Тэхёна сильнее любого гнева.       — Ты что? — вырвалось у него резко, почти грубо. Он почувствовал, как мышцы Чонгука напряглись.       — Ты понял, Тэхён. И давай закроем эту тему.       В голосе не было просьбы. Это был мягкий, но не допускающий возражений приказ. Окончательный. Отрезанный. Тэхён сглотнул ком ярости. Подпольные бои. Теперь стало понятно, почему Чонгук возвращался так поздно и почему под глазом был синяк. Такая близость к пропасти… Тэхён закусил губу. Повисло молчание. Он принял его. Как принял и то, что последовало дальше.       Дыхание Чонгука сменилось открытыми, влажными поцелуями вдоль линии шеи Тэхёна. Губы скользили по чувствительной коже, заставляя его вздрагивать. Пальцы руки, лежащей на талии, начали рисовать медленные круги на тонкой ткани футболки. Это было исследование своих границ. Без слов. Только прикосновения, поцелуи, дыхание — язык, на котором они вдруг заговорили свободно.       Тэхён не выдержал натиска этой немой мольбы, этой жажды, этого страха потерять вновь обретённую близость. Он повернулся. Лицом к лицу в полумраке.       Тишина спальни была успокаивающей, сладкой, нарушаемой только их дыханием — сбивчивым у Чонгука, чуть более ровным, но не менее глубоким у Тэхёна. Они лежали, разделённые лишь сантиметрами воздуха. Свет из прихожей, их единственный свидетель, выхватывал блеск в глазах Чонгука, где горел чистый, неразбавленный огонь. И безграничная, почти пугающая надежда. И любовь. Такая глубокая, такая давняя, что казалась частью самой его плоти и костей. Она светилась в темноте, как угли, раздуваемые ветром, — жарко, опасно, неотвратимо. В ней было всё: привязанность, переросшая в нечто необъятное; боль от отверженности; ярость от невозможности обладать; и сейчас — хрупкое, потрясённое счастье от того, что позволялось. Он смотрел на Тэхёна, как на чудо, явившееся после долгой тьмы.       Тэхён поднял руку медленным, почти нерешительным движением. Кончики его пальцев коснулись виска Чонгука, чуть выше линии заживающей ссадины. Прикосновение было едва ощутимым, но Чонгук вздрогнул. Его веки медленно опустились. Он замер, погружённый в ощущения. Только горло сжалось, сглотнув с усилием — звук был громким в тишине, выдавая пересохшее горло, перехваченное комком эмоций.       Пальцы Тэхёна поплыли вниз. По линии скулы, резкой даже в полумраке, к углу челюсти. Кожа под пальцами была тёплой, живой. Он водил подушечками пальцев по контуру, исследуя, вспоминая, утверждая право на это прикосновение. Каждое движение было ответом. Чонгук беззвучно застонал, подавшись вперёд. Его собственные руки, лежавшие на простыне между ними, сжались в кулаки.       Рука Тэхёна достигла подбородка, пальцы скользнули к губам. Они остановились на миг, ощущая влажное тепло выдоха. И тогда Чонгук не выдержал. Его веки резко поднялись, открыв тёмную бездну глаз, в которой бушевал хаос. Он, не думая, подался вперёд и прикоснулся к губам Тэхёна.       Сначала — просто прикосновение. Нежный, вопросительный, дрожащий. Тэхён замер, его пальцы всё ещё касались подбородка Чонгука. Но он не отпрянул. Не отверг. Его губы остались мягкими, податливыми под этим робким натиском.       Это молчаливое разрешение стало искрой. Чонгук шевельнул губами. Его рука рванулась вверх, запуталась в волосах Тэхёна, притягивая, стирая и без того ничтожную дистанцию. Поцелуй стал глубоким, влажным, отчаянным. Язык требовал входа, и Тэхён позволил. Он ответил тем же — его рука опустилась на шею Чонгука, пальцы вцепились в кожу, прижимая осторожно, боясь сделать больно от резких движений. Они дышали друг в друга, стонали в поцелуй, теряли ориентацию во времени. Мир сузился до точки соприкосновения губ, языков, тел, сплетённых в единый узел желания и облегчения.       Именно в этой пучине, когда разум отключился, а правили только тело и нахлынувшие чувства, слова вырвались с губ Тэхёна сами. Они просочились сквозь поцелуй, тихие, с хрипотцой, но отчётливые, как удар колокола:       — Поехали со мной в Китай.       Чонгук оторвался резко. Его глаза, распахнутые, дикие, полные неотразимой страсти секунду назад, теперь были ослеплены невероятным изумлением. Он смотрел на Тэхёна, не дыша, будто боялся, что слова были галлюцинацией, порождённой жаром поцелуя.       Тэхён не отводил взгляда. Его пальцы всё ещё впивались в кожу на шее.       — Там никто не будет нас знать, — он видел, как в глазах Чонгука мелькнула невероятная, почти пугающая надежда. — Мы начнём всё сначала.       Чонгук не дышал. Казалось, его сердце остановилось.       — Ты… серьёзно? — голос прозвучал хрипло, очень низко.       Тэхён кивнул. Скромная, тихая улыбка тронула уголки его глаз, разгладила остатки напряжения на лице.       — Да, — выдохнул он.       Ответом стал поцелуй. Голодный, жадный, благодарный, яростный. Чонгук впился в его губы с новой силой.       — Куда угодно, — прошептал он сквозь поцелуй, опаляя губы своим тёплым дыханием.       Чонгук снова накрыл его поцелуем, но теперь уже с нежностью, трепетом, любовью и невероятной радостью. Он снова и снова отрывался от губ, смотрел на Тэхёна, словно ища подвох, и каждый раз находил лишь подтверждение этим словам.       Они уедут. Начнут сначала. В этой пучине чувств под тусклым светом родилось их новое начало. Обещанное прикосновением, запечатанное поцелуем, утверждённое шёпотом в темноте.

Шанхай, Китай

      Тэхён шёл по набережной. Вечерний город гудел вокруг. Влажный воздух пах речной водой, жареной уткой из соседнего ларька. Он двигался к знакомому отрезку забора у воды. Железные перила ограждали набережную от тёмной глади реки.       Вдалеке, у одного из фонарей, он разглядел фигуру. Чонгук стоял, наклонившись вперёд, опираясь локтями на верхнюю перекладину перил.       Они приехали сюда два месяца назад, сразу после получения диплома. Отец выбор второго сына тоже, как ни странно, поддержал, сказав, чтобы возвращались через год.       Что касается Чонгука, Тэхён самостоятельно выяснил некоторые детали прошлого — без каких-либо расспросов или вмешательств. Постепенно события сложились в чёткую цепочку.       Оказалось, что мать Чонгука и старший брат Хансоля были влюблены и собирались пожениться, однако их отношения держались в тайне из-за ходивших слухов. Вскоре мужчина погиб в автокатастрофе, а его возлюбленная осталась беременной.       Чтобы сохранить честь обеих семей и так как этот ребёнок был единственным напоминанием об их погибшем сыне, родители Хансоля приняли решение: выдать беременную Лиён замуж за младшего сына — Хансоля. Так и была создана семья Чон, в которой вырос Чонгук.       Тэхён ускорил шаг, заметив, как Чонгук тяжело вздыхает. Он подошёл вплотную и встал рядом, тоже прислонившись к холодному металлу. Чонгук поднял голову, улыбнулся, уголки глаз слегка прищурились.       — Ты опоздал, — сказал он, голос был ровным, но в нём слышалось знакомое Тэхёну лёгкое недовольство.       — Извини, — ответил Тэхён, чувствуя привычную вину. — Ты же знаешь — пробки. Пятничный час пик.       Чонгук ничего не сказал. Он снова опустил взгляд вниз, его пальцы перебирали шероховатую поверхность трубы.       — Сегодня на занятии было больше людей, — произнёс он, глядя на мерцающие огни небоскрёбов на другом берегу. Силуэты отражались в воде длинными дрожащими полосами.       — Это же хорошо, — откликнулся Тэхён, поворачиваясь к нему. — Ты наконец занимаешься тем, чем хочешь. И у тебя очень хорошо получается.       Чонгук уже несколько месяцев вёл бесплатные уроки игры на гитаре для начинающих в небольшом молодёжном центре. Он находил в этом тихую радость.       — Получается-то хорошо, — согласился Чонгук. Он сделал паузу. Потом повернул голову и бросил взгляд на Тэхёна. Взгляд был прямым, немного упрямым.       Тэхён понял его без слов. Он закатил глаза, но улыбка тронула губы.       — Господи, Чонгук, мы работаем вместе четыре дня в неделю. Один день побыть порознь — это полезно, — Тэхён посмотрел на знакомую складку, появившуюся между бровей Чонгука. — Немного личного пространства, помнишь? — добавил он, зная, как Чонгук не любил это выражение.       Чонгук фыркнул. Он выпрямился, оторвавшись от перил, и повернулся к Тэхёну полностью.       — Я тебе уже говорил. Твоё личное пространство — либо со мной, либо никак.       Тэхён засмеялся. Звук смеха прозвучал громко в вечерней тишине. Он покачал головой, потом тоже оттолкнулся от перил и опустился на них локтями, в точности повторяя позу Чонгука минуту назад.       — Ладно, — сдался он, пойманный этим настойчивым взглядом. — Так и быть.       Они оба замолчали, смотря на бесконечное море огней большого города, на тёмную ленту реки, разрезающую его пополам. Шум машин, далёкая музыка сливались в привычный вечерний гул.       — Что планируем на завтра? — спросил Тэхён через некоторое время, его голос был спокойным.              Чонгук задумчиво провёл рукой по перилам, счищая невидимую пыль.       — Может, рванём куда-нибудь? — предложил он, глядя куда-то вдаль, за огни.       Тэхён не ответил сразу. Он смотрел на отражение небоскрёбов в чёрной воде, потом повернул голову. Чонгук уже глядел на него. В его глазах не было прежней яростной жажды или мучительной неуверенности. Была уверенность. Спокойная, глубокая, как вода в реке под ними. Было ожидание — не требовательное, а знающее, что ответ будет «да». Потому что их ответы друг другу всегда были только такими. «Да» — на побег. «Да» — на жизнь здесь. «Да» — на гитарные уроки и офисную рутину Тэхёна. «Да» — на вечерние прогулки к этим перилам. «Да» — на «немного личного пространства», которое на практике означало сидеть молча рядом, просто дыша одним воздухом.       Тэхён улыбнулся. Не широко, а так, как улыбаются, когда внутри полная, безмятежная тишина.       — Я только за.       За спиной был забытый ими путь.       Впереди был Шанхай — огромный, незнакомый и бесконечно их. И завтра. Завтра они могли «рвануть» куда угодно. Или никуда. Потому что главное — они уже были дома. Вместе. На своём берегу тишины после шума мира.