Лгун

Милость богов редко обращается к тем, в ком нет стойкости и силы. © Ал. Прозоров. Ведун. Слово воина.       Знаете, что значит быть сиротой? Раз, твои родители умерли, то нельзя рассчитывать, что ты будешь кому-то нужен. Все слишком заняты, у них собственные дети и ещё один может будет помехой. Мне это вдалбливают с самого раннего возраста.       То, что меня зовут Гарри, я узнал лет в пять от соседки, у которой много странных котов, больше похожих на маленьких рысей. А свою фамилию я вычислил в первый день занятий в школе, когда учительница произнесла: — «Гарри Поттер», никто из детей не поднялся, а значит, это она назвала мою фамилию. И о дне своего рождения я тоже узнал от этой учительницы.       Итак — меня зовут Гарри Поттер. 31 июля мне исполнится одиннадцать лет. Но это никого не волнует. Я круглый сирота, мои родители разбились на машине, находясь в нетрезвом состоянии, когда мне было один год и три месяца. От этой аварии у меня на лбу с правой стороны остался необычный шрам в виде двух скрепленных треугольников с кругом внутри. Видимо приложился лбом к чему-то, во время автокатастрофы. У меня тёмные, почти чёрные волнистые волосы, которые никакими способами не укладываются в «приличную» причёску, а торчат так, как будто я только что вытащил голову из огромного пылесоса, но меня это ничуть не беспокоит. Из-за цвета моих глаз, меня называют Ведьмаком. Они зелёные и удлинённые к вискам. Но на это не обращают внимания другие, так как в первую очередь замечают уродливые круглые очки с тонкой, закреплённой лейкопластырем оправе. Ну, а дальше у меня всё, как у всех. После гибели моих родителей меня забрали родная сестра моей мамы — тётя Петуния и её муж — дядя Вернон. И за это я должен им быть благодарен по гроб жизни. У них уже был свой родной сын — Дадли, он на месяц старше меня, в котором они души не чаят и позволяют ему делать всё, что ему хочется. С того возраста, когда я начал запоминать и понимать происходящее, Дадли всегда был раза в три крупнее меня, и мне приходилось донашивать за ним одежду. В пять лет на меня свободно налезали вещи, которые покупались кузену, когда ему было три года. Так что одет я всегда не очень, если не сказать больше, чем не очень. Дадли тот ещё свинтус. Я слишком рано понял, что есть Я, а есть весь остальной мир, которому на меня плевать. Поняв, что на мои слёзы никто не обращает внимания, я перестал плакать. Я не плакал, когда что-то болело, не плакал от обиды и страха. Какой в этом смысл, если всё равно никто не пожалеет, а только наоборот, разозлятся и достанется ещё больше. А я хотел быть просто ребёнком, а не сыном «той шлюхи» и её мужа — наркомана. Чтобы у меня, как и других детей, был взрослый, который бы беспокоился о моём здоровье, о том — поел я или нет. Тепло ли я оделся, когда холодно. Тот, кто волновался бы, когда мне ночью снились страшные сны. Но такого человека нет в природе.       Тётя и дядя всегда ненавидели меня. Не просто не любили, а именно ненавидели. Я, всегда был и есть чужак в их доме. Опасный чужак, потому что со мной происходят странные ненормальные вещи. Особенно когда я злюсь или пугаюсь, а это случается довольно часто. Если я злюсь, то в этот момент, отчего-то, загораются занавески или ещё что-то. Разбивается посуда. А когда я чего-то сильно пугаюсь, то могу исчезнуть из одного места и появиться в другом. Эта моя ненормальность просто бесит моих родственников.       Нет, меня не бьют, конечно, не мучают особо профилактические тычки, подзатыльники и постоянная трудотерапия не в счёт. Просто, сами понимаете, как могут осложнить два взрослых человека жизнь маленькому беззащитному ребёнку. А если ещё у них есть сын, которому позволено из тебя сделать «дичь» и боксёрскую «грушу», то это становится в несколько раз нетерпимей. После таких «ненормальностей» меня просто запирают на замок и выпускают только когда надо что-то сделать по дому. Ну и урезают и так минимальное количество еды, оставляя или без обеда, или без ужина, который я сам же и готовлю. А самое главное, мне никто никогда не верит. Ни учителя в школе, ни ученики, ни соседи, ни работники по опеки. Их даже не возмущает тот факт, что моей спальной является чулан под лестницей.       Как у меня нет, никого из взрослых, которые могли бы позаботиться обо мне, так и нет у меня друзей ровесников. Да я и не особо стремлюсь сам сойтись с кем-нибудь. Потому что знаю, что всё равно от меня отвернутся, да ещё и обвинят в чём-нибудь.        Однажды, вынося мусор, я в мусорном баке нашёл щенка. Он прямо в баке рылся в отходах, выискивая что-то съедобное и был ужасно грязным, что невозможно опознать, какого цвета у него шерсть. Я вытащил щенка из бака и спрятал его в сарае, в котором хранились старые вещи. Закончив все дела по дому, я стащил пирожок у зазевавшейся тёти, увидевшей в окне что-то интересное, и сказал, что пойду наведу порядок в сарае. Тётя Петуния кивнула, не отвлекаясь от двух скандаливших между собой женщин и я ускакал из дома.       Щенок, после того, как я его отмыл под шлангом, из которого поливал цветы тёти, оказался почти белого цвета с коричневыми пятнами на шкурке. Я сделал для него домик из старых стульев и разных тряпок и поделился с ним пирожком. Щенок прижился в сарае, он мог уходить через дырку в стене, но всегда возвращался. Я с ним разговаривал, жаловался на свою жизнь, а он сидел на задних лапах и внимательно слушал меня. Я его назвал Фрейнд. А потом обнаружил, что это девочка и стал звать её Фреей.       Это случилось в день рождения кузена Дадли. Меня разбудили на час раньше, чем обычно и, несмотря на то, что я вчера отмыл весь дом, тётя заставила меня ещё раз сделать влажную уборку. Ведь у Дадлички сегодня день рождения и всё должно быть идеально к его пробуждению. Повторная уборка заняла у меня часа два, потом меня припахали чистить овощи, взбивать сливки, следить за жарившемся в масле мясом. Когда всё для пиршества было готово, мне всунули в руку кусок пирога, тот который больше всего подгорел и выпроводили на улицу. Чтобы не позорил перед друзьями Дадлички своим присутствием благочестивую семью. Как будто эти малолетние бандиты не знают о моём существовании и не устраивают вместе с кузеном «охоту на Поттера»… Но я и не был против того, чтобы вырваться на свободу.       Фрея ждала меня в сарае, мы съели с ней пирог и запили водой из поливочного крана. Немного поиграли, а потом, пригревшись на солнышке, заснули прямо на траве. Проснулся я от шума и визгливого лая Фреи. Дадли и четверо его друзей поймали собаку и начали кидать её друг другу, как мячик. Я вскочил на ноги и кинулся к ним, пытаясь перехватить щенка в полёте. Но мальчишки были выше и сильнее меня, а мои прыжки ещё больше их развеселили. Потом Дадли толкнул меня и я, не удержавшись на ногах, упал на спину, сильно ударившись головой о большой булыжник, который притащил сюда дядя Вернон, чтобы сделать в палисаднике альпийскую горку. Думаете дальше последует: в глазах у меня потемнело, ничего подобного, я вскочил на ноги и бросился на Дадли, пытаясь ударить его в пузо головой, но моя голова почему-то не только ударила заплывшего жиром малолетнего хулигана, но и прошла сквозь него, а сам мальчишка даже не сдвинулся с места. Ничего не понимая, я выпрямился и посмотрел туда, куда со ужасом в глазах смотрели остальные. Моё тело лежало на траве, а по камню стекали ручьи крови.       Как так? Ведь, вот он я! А кто это там? К моему телу подбежала Фрея и отчаянно завыла, от этого воя мальчишек как водой смыло. Я подошёл к своему телу и сел рядом с ним. Получается что, я умер, что ли? Через несколько минут, запыхавшись с раскрасневшим лицом к сараю прибежал дядя Вернон, за ним семенила испуганная тётя Петуния. Они немного постояли возле тела: — Мальчишка умер, Вернон? Что нам делать теперь? — визгливым свистящим шёпотом спросила она, прикрывая рот ладонью. — Давай занесём его в сарай, пока тут не собралась вся улица, — таким же шёпотом ответил ей муж. Он поднял моё мёртвое тело на руки, это было в первый раз, за всё то время, что я жил с ними, и воровато оглядываясь по сторонам, занёс меня в сарай, положил на тряпки, из которых я сделал уютное место для Фреи. Я отправился вслед за ними. Дядя закидал меня тряпками: — Стемнеет, вывезем к речке и бросим в воду. Подумают, что он сам ударился и утонул, — обнимая пухлыми руками свою тощую жену, буркнул мужчина, — Пойдём, нужно успокоить Дадли и сказать мальчишкам, чтобы молчали и никому ничего не говорили. Камень тоже нужно выбросить в речку. А следы крови закопать.       Они ушли, оставив моё тело в сарае. А я уселся рядом с ним. Фрея зубами раскидала с меня тряпки и улеглась мне на грудь, тихо поскуливая, стала облизывать моё лицо. Если бы я был уверен, что собаки умеют плакать, я бы решил что она плачет. Не знаю, кого мне было жальче, себя или Фрею.       Неожиданно я обнаружил, что не один здесь. Прямо надо мной, вернее над моим телом, висело ещё что-то смутно напоминающее маленькую чёрную змейку. Я протянул руку, чтобы коснуться, но моя ладонь прошла сквозь неё. Змейка повернулась ко мне лицом и злобно что-то прошипела, гневно сверкнув красными глазами. А потом, дёрнув хвостом, с хлопком куда-то исчезла, а меня потащило обратно в распростёртое на полу тело.       Я судорожно вздохнул и, почувствовав сильную боль в затылке, открыл глаза. Фрея лежала на мне и напряжённо следила за моими действиями. Я с трудом поднял руку и погладил своего верного друга по спине. — Фрея, я жив? — спросил я собаку, та радостно начала топтаться и хлопать хвостом по моему животу, — Надо убираться отсюда, а то дядюшка с удовольствием сбросит меня в речку и камень для надёжности привяжет, — собака поняла, и соскочив с меня, стала ждать, когда я поднимусь на ноги.       Я с трудом сел и потрогал затылок. Раны не было, но волосы были в крови. Я на четвереньках выполз из сарая, уже была почти ночь. Скоро заявятся мои родственнички, «отдать последние почести» своему ненавистному племяннику. Кое-как дополз до поливочного крана, хорошо, что он был низко над землёй. Отмыл, как мог, слипшиеся от крови волосы и сам напился воды. Подняться полностью на ноги сил не было, но, услышав приглушённые голоса, я взяв себя в руки, ползком начал отползать как можно дальше от сарая. Фрея, тоже распластавшись по земле, ползла рядом со мной. Нам удалось доползти до мусорных баков и затаиться там, прислушиваясь к испуганным и одновременно возмущённым голосам моих родственников. Странно, они ведь даже не проверив — жив я или уже нет, им в падлу прикоснуться ко мне, чтобы проверить хотя бы пульс, сразу решили утопить моё тело. Суки! Если выживу, вырасту, клянусь, что они будут первыми в моём списке, кого я уничтожу.       Только я об этом подумал, как мою руку окутал свет, похожий на тот, каким горят рекламные щиты. А на запястье правой руки появился нарисованный браслет с непонятными мне рисунками! Что за? — Фрея, ты не знаешь, что это за рисунок и откуда он взялся? — шёпотом спросил я у собаки, как будто она может мне ответить.       Мы затаились за мусорными баками, наблюдая за мельтешившими возле сарая Дурслями. Они что-то закапывали, видимо мою кровь. Потом Вернон подъехал на машине к сараю и… вынес из него, что-то завёрнутое в одеяло, положил в салон машины и они оба усевшись, поехали по направлению к речке. Интересно, что он вынес? Моего же тела там больше нет. Или есть? Может я стал призраком? Но, насколько я понимаю, призрак не может ничего чувствовать, а у меня просто раскалывается голова от боли и очень хочется есть. А так же мои руки больше не проходят сквозь материальные вещи. Что же они вынесли из сарая?       Сколько я так просидел за баками, не знаю. Адекватных мыслей не было. Услышав звук мотора, я опять выглянул из своего укрытия. Машина подъехала к дому, Дурсли, чуть ли не бегом забежали в дом и через несколько минут вышли из него с чемоданами и с Дадли. Загрузили чемоданы в багажник, и машина тронулась с места. Мне пришлось почти растянуться на земле, чтобы меня не заметили в свете фар, так как дорога проходила мимо мусорных баков.       Поняв, что мои родственнички куда-то скоропостижно свалили, я решил пробраться в дом. Ну, не сидеть же мне до утра на улице. Через чёрный вход мы с Фреей пробрались в дом. Отлично ориентируясь в темноте, я первым делом зашёл в кухню. В холодильнике было полно еды, так что мы с Фреей наелись до отвала. Но понимая, что расслабляться нельзя, мало ли, хозяева могут вернуться. Я набрал полные пакеты с едой, полностью опустошив холодильник и мы вышли из дома, так же как и зашли. — Гори всё здесь, синим пламенем, — с чувством произнёс я. Мою руку вновь окутал синий свет, от которого потянулась тонкая нить в открытую дверь. Я тогда на это мало обратил внимания, а вот когда мы с Фреей отошли от дома уже на приличное расстояние, оглянувшись назад, я увидел как полыхает дом, в котором мне не нашлось места. Месть состоялась?!