так неинтересно

Знаешь, почему мы никогда не будем вместе? Это слишком просто, так неинтересно (с) aikko Кто угодно, но не ты Кто угодно, но не я Мне с тобой так хорошо Но мы с тобой просто друзья С кем угодно, но не с ним С кем угодно, но не с ней Я трахну всех твоих подруг Ты трахнешь всех моих друзей (c) aikko

Гнездо, которое свил Андрей

      Кириллу двадцать три. Он щурится рассветному солнцу – щурится скорее подозрительно, чем довольно, типа, ты чего вылезло, уебывай обратно за горизонт. Он смотрит за спину – открытая балконная дверь, спальня за дверью, в спальне кровать, в кровати мешанина белья, в которой свил гнездо Андрей. Одеяловая мятая груда вздымается и опадает в такт дыханию. Кирилл отворачивается и принимается выковыривать сигарету из пачки, противная бумажка мешает, – а потом тянется закрыть дверь, чтобы не дымить в комнату.       – Оставь, – доносится сонный голос, – жарко.       – Так раскутайся, – ворчит Кирилл, – ты еще в плед завернись.       – Я без одеял не сплю. Ты же знаешь.       – А ты не спи. Аня через пару часов с ночной придет, а тут ты. В трусах и в моей кровати. Дрыхнешь, – Кирилл глубоко затягивается, держит дым в легких прежде, чем выпустить его в рожу солнечному шару.       Он слышит шорох, слышит, как босые ступни касаются паркета, но не оборачивается.       – Я не дрыхну. И вообще-то, мы с тобой писали музыку. Бухали немножко.       Андрей обвивает его руками сзади, Кирилл кусается в ответ, и тот тихо шипит, но рук не убирает.       – Не дыши на меня, я затылком чувствую, как от тебя несет. Немножко бухал он. Юноша отпускает его, встает рядом. Ну хоть футболку надел – и на том спасибо. Он тоже копается в пачке в поиске сигареты, прикуривает ее от сигареты Кирилла.       – Зато какую мы пиздатую вещь придумали, да? Ты придешь ко мне записываться? – говорит Андрей, стряхивая с лица пряди светло-желтых волос.       – В твою обитель разврата? – фыркает Кирилл. – Ни за что.       Они оба знают, что он придет.       – Покрасишь меня в сиреневый заодно? Хочу лаванду на голове.       – А жареных гвоздей не хочешь?       Они оба знают, что он согласится, так что Андрей не обращает на его дурацкие подколы никакого внимания.       – На голове – нет.       – Так попроси Свету покрасить, она же парикмахер у тебя, – предлагает Кирилл. В рассветном солнце Андрей похож на персиковокожее неземное существо, свет играет с его ресницами, теряется в двухдневной щетине на подбородке.       – Света, – отрезает юноша, – после той нашей вписки невменяемая и не говорит ни о чем, кроме тебя. Бабник.       Кирилл изучает подшерсток на своих тощих руках, браслет из семнадцати деревянных бусин на левом запястье.       – Не бабник, а ловелас. А про меня мог бы и послушать.       – Увольте, – Андрей, перехватив его взгляд, проводит пальцами по его предплечьям, вычерчивает контур татуировки. – Она ничего про тебя не знает и несет хуйню. Если ты не согласишься, я пойду обратно в кровать, и ты меня оттуда не вытащишь. И Ане будешь сам объясняться.       – Сделаешь мне кофе? – Кирилл берет его за руку, смотрит на новое кольцо на среднем пальце, с какими-то странными рунами, – и я соглашусь. Так уж и быть.       Андрей усмехается и победным щелчком отправляет окурок в полет с третьего этажа.

Снег, который не тает

      Кириллу восемь, и он ненавидит новую школу. Ненавидит большой, дышащий неуютной холодной старостью Петербург – он пахнет плесенью и алкоголем. В школу приходится добираться на метро с дурацкими захлопывающимися дверцами, поезда утробно урчат, будто переваривают пассажиров в них. Каждое утро он вцепляется в мамину руку, боясь, что толпа пестро одетых людей вытолкнет его прямо в щель между вагоном и платформой.       Мама каждое утро целует его в щеку перед воротами школы под взглядами одноклассников, которые тоже спешат на уроки. Потом они плюют в него жеваной бумагой из стержней ручек. Кирилл вытряхивает белые комочки, похожие на нетающий снег, из складок свитера и лохматых кудрявых волос.       – Ты вот этот пропустил, – он поворачивается на голос и утыкается в чужое плечо. Отшатывается, опирается на холодную мокрую раковину. Чтобы посмотреть в лицо мальчишке, ему приходится задирать голову. Долговязый и тоже лохматый, кажется, из его класса. Кирилл еще путается в лицах и именах: его представили всем двадцати двум ребятам, а ему не представили никого.       – У тебя вся голова в этой гадости. – спрашивает мальчишка.       – Ага. Достали уже.       – Меня тоже дразнили. Ты видишь, какие у меня глаза?       Кирилл смотрит в лицо мальчишке и не сразу замечает, что правый глаз у него голубой, как небо, а левый – как мутная зеленоватая вода.       – Нормальные у тебя глаза, – он вытирает нос рукавом.       – Ты тоже нормальный. Они подразнят и перестанут.       Пальцы зарываются в его волосы, выпутывают из них бумажные катышки.       – Я Андрей, кстати. Хочешь я сяду с тобой за парту?       – Я Кирилл, – отвечает он, – хочу, конечно.       Он ждет какого-то подвоха он нового знакомого – тычка в спину, когда они выходят из туалетов, подножки или обидного прозвища «мелкий», но Андрей рассказывает ему о деревне под Краснодаром и об огромном урожае вишни и абрикосов.       – Я каждое лето в деревню езжу, – говорит он, перетаскивая вещи за парту Кирилла, – там прям деревня. С курицами и коровой. В Петербурге такого не найти.       – Круто, – выдыхает он в ответ, – я вот из Волгограда…       Закончить ему не дает крик, негодование в котором мешается с восторгом – в предвкушении разборки.       – Смотрите! Андрюха с мелким сел! – мальчишка с маленькими, близко посаженными глазами, показывает на их третью парту на правом ряду пальцем.       – Не обращай внимания, – заявляет Андрей, – они поржут и успокоятся. Что там с Волгоградом? Это где вообще?       – Там нет коров, нет метро, но есть метротрам. И он далеко.       Кирилл открывает дневник и тыкает пальцем в напечатанную карту России.       – Зато близко от моей деревни, – Андрей тоже показывает пальцем в Краснодар. – А что такое метротрам?       – Трамвай, который немножко под землей. Он милый, не то что метро.       Андрей кривится и стряхивает с себя бумажку.       – И когда им надоест? Почему они зовут тебя мелким?       – Потому что я пошел в первый класс, когда мне было шесть. И сейчас в третьем классе мне восемь. И я правда мелкий.       Кирилл вздыхает, надеясь, что Андрей этого не заметит. Он хочет быть похожим на нового знакомого – высоким и равнодушным ко всему.       – Они просто завидуют, что ты младше их, но такой же умный, как они. Ты еще им всем покажешь, – отвечает Андрей, и от его уверенности в голосе Кириллу тоже становится немножко увереннее.

Я скучал

      Кириллу двенадцать. Они с Андреем неразлучны, разве что летом он ездит под Краснодар в деревню и возвращается оттуда почти коричневым, и загар потом слезает с него клочьями.       Петербург летом пахнет пылью, почти как Волгоград. Осень подкрадывается все ближе и прячется в листьях, тронутых желтизной, уже краснеющих гроздьях рябины. Кирилл сидит на качелях во дворе, мыском ковыряется в песке.       Поднимает голову, чтобы рассмотреть толстого голубя на дороге – и замечает знакомую долговязую фигурку чуть вдалеке. Андрей одной рукой придерживает велосипед, другой – машет Кириллу.       Он спрыгивает с качелей и бежит навстречу, чтобы стиснуть друга в объятиях. От Андрея все еще исходит еле уловимый запах скошенной травы и фруктов.       – В Петербурге так холодно, – замечает он. Он всегда так говорит после деревни. – Можно к тебе зайти попить воды? А потом пойдем на великах кататься.       – Скучно, – говорит Кирилл в ответ. Подъезд тяжело дышит влажной прохладой, и он тоже тяжело дышит – велик у Андрея тяжелый. – И жарко.       – А ты что предлагаешь делать?       Кирилл пожимает плечами, он еще не придумал, потому что не ожидал, что друг так быстро вернется.       Андрей передразнивает его жест, велик оставляет в коридоре перед квартирой. В квартире пусто, намытый паркет горячий от солнечных лучей, ветерок колышет занавески у открытого окна. Пока Кирилл наливает воду в стаканы, Андрей отправляется на поиски Рыськи, толстой пестрой кошки. Его «кс-кс» свистят по комнатам, как сдутые воздушные шарики.       – Нашел!       – Под задние лапы возьми ее, – советует Кирилл, – она же тяжелая.       Он ставит стаканы на стол и чешет кошку на руках у Андрея.       – И почему она тебя не боится?.. Ты ее тискаешь так.       – Так я же с любовью это делаю, – смеется мальчишка и отпускает Рыську.       Он внезапно внимательно смотрит на Кирилла, как-то… оценивающе что ли? Он не может понять, поэтому отводит взгляд.       – Можно, – спрашивает Андрей, – я тебя обниму?       – Зачем?       – Ну можно?       Кирилл кивает, и он утыкается носом в его макушку.       – Ты скучал, потому что скучно, – говорит он, – а я скучал, потому что не видел тебя два месяца.       Он не знает, что ответить, поэтому просто молчит, зарывшись носом в голубую, как летнее небо, футболку.

Вечно семнадцать

      Кириллу шестнадцать. Они с Андреем больше не сидят за одной партой – попали в разные классы – но бегают курить за школу на переменах, обсуждают девчонок из параллели, вздыхают о предстоящем ЕГЭ. Кирилл учит обществознание и английский, Андрей – физику и математику. Он грозится покрасить свои «скучные серые волосы» после выпуска из школы в оранжевый или зеленый. А лучше, говорит Андрей, лучше прямо перед выпускным, чтобы все выкусили.       – Тебе налить еще кофе? – спрашивает Кирилл. Он сидит, поджав ногу под себя, локтем упираясь в локоть друга. Строчки из учебника по обществознанию плывут перед глазами – задачи по праву, задачи по экономике, примеры для сочинений.       – Ага. И пойдем покурим. Я щас ебнусь с этими параметрами, – вздыхает Андрей в ответ.       – Хорошо, что мои на дачу уехали, – Кирилл ставит чайник, рассыпает растворимый «нескафе» по чашкам, добавляет в каждую по ложке сахара – пить это несладким очень сложно.       – А мои знают, что я курю, но им все равно, – Андрей пожимает плечами и потягивается. Сережка в его ухе – перевернутый крест, источник ненависти завуча, причина томных вздохов всех одноклассниц, – переливается серебром в приглушенном свете настольной лампы.       – Главное, – продолжает он, – чтобы я на бюджет поступил. А там хоть трава не расти.       Кирилл кивает. Заливает получившуюся кофейную смесь молоком, шипя, несет горячие чашки к столу. Ложечка чуть слышно звенит о стеклянные стенки, кофе все еще закручивается в бежевый водоворотик – и что-то в этом есть, невесомо красивое и атмосферное.       – Я думаю, – говорит он, – думаю, как мы будем общаться, когда поступим в разные универы? У нас появятся новые друзья, новые заботы, все такое.       Андрей усмехается, зубами вытаскивает из пачки «винстона» сигарету.       – Если мы действительно друзья, – заявляет он, – мы что-нибудь точно придумаем.       Они выходят на балкон, вдыхают ночной воздух Петербурга – свежесть весны, сырость после дождя, сигаретный дым с соседнего балкона.       – Когда я только приехал сюда, – вздыхает Кирилл, – Питер мне не понравился. А сейчас он кажется почти родным. Наверное, ему тоже нужно было время, чтобы принять меня.       – И чего тогда вздыхать? Живи и радуйся.       Кирилл пожимает плечами. Он выкурил сигарету только наполовину, а Андрей уже тянется за следующей. А потом, когда Кирилл затягивается, тянется к его лицу – прикурить.       – Зажигалка на ладан дышит просто, палец болит ей щелкать, – объясняет он.       От губ до губ – сантиметров семь, не больше. Через пару секунд Андрей отстраняется, отводит взгляд – будто вспомнил что-то неприятное.       – Что-то не так?       – Нет, все в порядке, – отвечает он чересчур быстро для человека, у которого все в порядке.       Молчит пару секунд, прежде чем продолжить:       – А, к черту. Закрой глаза, пожалуйста.       – Зачем? – Кирилл чуть склоняет голову набок, пытается понять, что вызвало такую перемену настроения у Андрея. Вспомнил про системы неравенств, которые ему плохо давались, что ли – зачем закрывать глаза тогда?       – Закрой просто и все, – он замечает, как юноша ногтями правой руки стискивает кожу на локте левой – нервничает, значит. Но глаза он послушно закрывает, погружается из мягкого городского мрака, приправленного светом желтых фонарей и окон, в непроглядную черноту.       Кирилл чувствует, как Андрей забирает истлевшую до фильтра сигарету, его пальцы проводят по ладони. По спине пробегают мурашки – целый табун, и он ежится, но глаз не открывает. Вокруг запястья оборачивается деревянная змейка, наверное, браслета – холодная, с гладкими бусинами.       – Открывай, – говорит Андрей, – и смотри.       Кирилл открывает и смотрит. Проводит пальцем по браслету – пересчитывает семнадцать ровных гладких бусин из темного дерева – по которым так приятно проводить пальцем.       – Спасибо, – отвечает он, – это было… неожиданно.       – Я увидел его в Этажах, и сразу подумал о тебе почему-то. Семнадцать – красивое число, простое математически, при этом очень романтизированное, типа, вечно семнадцать, все дела. А тебе при этом все еще шестнадцать. Улавливаешь?       Теперь Андрей выглядит не таким растерянным, больше смущенным. А еще – замерзшим, так что Кирилл кивает – и в ответ на вопрос, и в сторону балконной двери.       – Да, у меня же еще задачи по теории вероятностей, – вздыхает Андрей. – Но тебе точно нравится?       – Точно, – улыбается Кирилл, – хоть оно и простое, мне очень нравится.

Красное на красном

      Кириллу двадцать. Сохранить дружбу оказалось очень просто – достаточно было просто снять вместе двушку примерно на равном расстоянии от их институтов. Конечно, всплыла другая проблема – вечные вписки, пакеты пустых бутылок, вечно заканчивающиеся сигареты, шум и незнакомые люди в квартире. Но и к этому можно привыкнуть.       Он переступает через липкую бордовую лужу – это будет головная боль его протрезвевшего – и направляется на кухню, чтобы сделать себе кофе. Квартира пуста, из открытого балкона сквозит декабрьским холодом, и Кирилл ежится, потирает плечи. От темных комнат, дышащих пустотой и одиночеством, ему становится не по себе. Каждый раз, когда он по вечерам остается один дома, на него наваливается смутная, едва уловимая тревога. Дурное предчувствие.       Нет ничего лучше сладкого кофе с похмелья – Андрей, правда, утверждает, что «дошик» залечивает ущерб, причиненный печени, эффективнее, но Кирилл готов с этим поспорить. Часы на стене показывают полседьмого, и он на миг задумывается, утра или вечера. Он уснул где-то в восемь утра, проспал ли он двенадцать часов или сутки? Нет, все-таки, вечер. Утром Андрей не шароебится по улицам. И как он нашел силы после такой попойки встать и пойти куда-то? Кирилл вот, даже несмотря на прописанный ему от депрессии феназепам, все еще с трудом поднимается с кровати даже будучи трезвым.       Кирилл отпивает кофе, вздрагивает от скрежета, идущего от входной двери, закашливается, подавившись. Скрежет странный – будто кто-то с трудом проворачивает ключ в замке. Взламывают, что ли? Он берет первое, что попадается под руку – кухонный нож – отставляет кофе и на цыпочках подходит к двери.       В глазке никого не видно. Чертовщина, блять, бабки говорят, нельзя открывать дверь, если за ней никого нет, но Кирилл в чертовщину не верит. Так что с ножом наперевес распахивает ее, готовый защищать свой дом хоть от грабителя-карлика, хоть от черта лысого.       В квартиру вваливается Андрей. Мокрый и грязный, как тот самый черт.       – Блять? – только и успевает воскликнуть Кирилл. – Что это значит?       Мозг судорожно пытается восстановить картину происходящего. Андрей грязный, значит, валялся по земле. Не видно его было, наверное, потому что был перед дверью на коленях. До такого состояния допиться он не мог – эту паскуду никто перепить не может. Значит, избили. Опять. Пиздец.       Кирилл трясет головой и бросает нож на тумбочку. Затаскивает Андрея в квартиру, чтобы закрыть дверь – а то соседка напротив, наверное, уже любуется на все происходящее через свой глазок, чтоб ей пусто было.       – Ты там живой вообще? – спрашивает он первое, что приходит в голову.       – Ага. Но немного, м-м-м, помятый, – бормочет Андрей в ответ, пытаясь выпутаться из куртки.       Приходится помочь ему, заодно оценить причиненный ущерб. Губы разбиты, ссадина на скуле. Ладони стесаны.       – Зато я протрезвел, – добавляет он, – так что сейчас ты нальешь мне того, что у нас осталось. Водки, например.       – Сначала, – Кирилл закидывает его руку себе на плечо, помогает встать, – мы тебя помоем. Ты вообще представляешь, сколько бомжей плюют на асфальт? А у тебя теперь все руки в этом.       – Фу, – только и говорит он в ответ.       – Что еще с тобой сделали?       – Да так, попинали по бокам. Говорить тяжело, если честно.       Для такого болтуна, как Андрей, это действительно проблема.       – Говори шепотом, если что, – Кирилл захлопывает крышку унитаза и сажает юношу на него, принимается шариться по полкам в поисках перекиси или мирамистина.       Андрей прижимается виском к стене ванной, тыльной стороной ладони вытирает кровь с опухшей губы.       – И за что тебя на этот раз? – спрашивает Кирилл, уже зная ответ.       – За красивое лицо, блять, – скалится он, – да ни за что, в общем-то. Попросили позвонить, а я их нахуй послал.       Кирилл кивает, принимая ложь, ничего не говорит и молча поливает ладони Андрея перекисью водорода. Перекись шипит, Андрей шипит, и это даже забавно – и в то же время очень грустно. Кирилл не может перестать думать о разлитом в комнате вине и о том, что юноше стоит придумать оправдание поинтереснее – это уже как-то приелось.

Слишком просто

      Кириллу двадцать три. Он зарывается пальцами в влажные волосы, покрытые сиреневой краской. Черт знает сколько лет назад Андрей так же выпутывал из его шевелюры комочки жеваной бумаги, а сейчас вот как все обернулось – раз в сезон приходится красить эту лохматую голову.       – Сиди теперь так полчаса, – он стягивает резиновые перчатки.       – Я знаю, не дурак, – огрызается тот в ответ. – Тебе налить вина?       – А давай, – соглашается Кирилл, – а то так нечестно, что ты весь день пьешь, а мне надо блюсти трезвость, чтобы не испортить тебе волосы.       Андрей осторожно, стараясь не трясти головой, подливает вина себе и достает бокал другу. Завернутый в целлофановый пакет и полотенце юноша выглядит очень смешно, так что Кирилл каждый раз не может сдержать улыбки.       – Ну давай, посмейся еще надо мной, – замечает Андрей.       – Возьму и посмеюсь.       Андрей хмурится, поджимает губы, но тут же отвлекается на вино – а хмуриться и пить из бокала одновременно очень сложно.       – Мне не дает покоя один вопрос, – начинает он, – возможно, это не лучший вопрос, чтобы задавать его, будучи разодетым в сраку, как дьявол, но я устал.       Кирилл приподнимает бровь, но ничего не говорит.       – Почему мы еще не вместе?       Тянется за пачкой сигарет – хорошо, что можно курить прямо в квартире. Дым противно щиплет глаза, но это вполне терпимо.       – Типа, мы могли бы жить вместе, как тогда, когда учились, могли бы видеть друг друга каждый день, а не мотаться по городу в гости друг к другу, зачем тебе эти Ани и Лены, мы же и так спим вместе, мы же…       Кирилл делает два шага вперед, встает почти вплотную к Андрею и указательным пальцем касается его губ.       Память – так еще сука, подкидывает ненужные воспоминания, хоть ее и не просили. Поцелуй по пьяни – первый начал Кирилл, которому просто вдруг стало пиздато и очень нежно по отношению к другу. Оторопевший Андрей, открывающий рот, как рыба, вытащенная из воды. Фраза Кирилла «дурачок, я все знаю, тебе нравятся парни», и смущенный ответ, мол, мне поебать на других парней, мне ты нравишься, а потом сон в обнимку, потом поцелуй со вкусом перегара утром, потом все закрутилось, завертелось, словно водоворотик в чашке кофе, и вот они стоят друг перед другом, знакомые с детства, изучившие друг друга до каждой родинки на коже, а Андрей задает такие глупые вопросы.       – Я знаю о твоих чувствах лет с шестнадцати, наверное, – говорит Кирилл, – и ты знаешь, что я тебя очень люблю и ценю. Но тебе не кажется слишком простым встречаться с человеком, которого ты знаешь уже пятнадцать лет?       – Хочешь сказать, что…       – Да, я просто добавляю изюм в наши отношения. Чтобы было поинтереснее.       – Изюм отвратителен, – морщится Андрей, – ты тоже.       – Не ври мне, ты никогда не считал меня противным.       Кирилл стряхивает пепел в пустую грязную тарелку на столешнице и тянется к губам юноши.       – Знаешь, почему мы не будем вместе в ближайшее время? – шепчет он.       – Потому что так ты, собака депрессивная, точно не заскучаешь, – смеется в ответ Андрей.