Один захват - и к сердцу прижат

– А потом захват, – Арсений выворачивается из рук Антона, которому вот приспичило его самообороне поучить. Шастун вообще проявляет к нему очень много внимания последнее время. Понятное дело, что после этого грёбаного самоизоляционного периода любой человек одичает. Антоха дико устал от сидения на месте, его распирает энергия и желание обнимать всё, что видит. Полчаса назад это были деревья. Да и как-то совсем подозрительно активно он жал руку Арсению, Шасту не хватало только виляющего хвоста сзади и языка набекрень. Так сильно он рад хоть кому-то из друзей. Буквально пять минут назад тема в разговоре зашла о достижениях, и Антон посчитал своим долгом похвастаться, что выучил пару приёмов по самбо (да, по самообороне, а не по танцу... это было бы дико смешно, если бы танцу) и вознамерился даровать Арсению это знание, иначе, цитата: «уволокут тебя такого красивого в подворотню, а меня рядом не будет!». Попову приятно волнение друга, но навевает это тесными прижиманиями, а Арсению нельзя, иначе... Да что рассказывать, да, он любит своего друга всеми видами любви, которые есть в мире. Основная, конечно, дружеская. Они познакомились полгода назад на паре по психологии, разговорились, их за это с той лекции выгнали, так они есть в столовку пошли. Много общего, включая даже самый любимый фильм. Однажды, гуляя, Арсений сознался, что геюга в нём сильно преобладает. Антон удивился, конечно, но принял спокойно, даже умудрился сделать такой взгляд и важный вид, мол, я всё ждал, когда ты сознаешься. Умеет же этот человек прикинуться, что всё так и задумано. Но на этом разговоры про ориентацию-Сеня не закончились. Антон сам посчитал своим долгом поставить лучшего (да, прям так и сказал, за несколько месяцев уже лучший) друга в известность – а лучше бы в позу, эх – что Шаст бисексуа́лит. Арсений похлопал глазами, но тоже принял как должное. И вот тут всё стихло. Периодически Антоха предлагал бухнуть и перемыть все кости бывшим, но Попов останавливал, чтобы потом не было стыдно. Романтическая и жаждущая страсти привязанность родилась от звонка после визита к стоматологу. Антон переживал за Арсения с его пломбированием, потому что сам боится всех этих мастеров зубного дела. Однако Дмитрий Темурович настолько профессионал своего дела, что даже если бы и хотел придраться, то не к чему было. И Арсений не надеялся на что-то, просто в голосе Антона на мгновение так узнаваемо послышалась ревность, мол, Поз специалист хороший, просто напомню, что у него семья. Попов отшутился тогда, что не разрушает семьи, и только потом понял, что Шаст его приревновал, потому ненавязчиво добавил, что Дима не в его вкусе. А сейчас они тут на траве мутузятся, потому что Антону очень необходимо показать всё, на что он способен. Арсений уворачивается, потому что ранее он был прижат к высоченному телу Шаста спиной к груди и задницей к... к тому самому. Да чего Попов стесняется? Поповская задница оказалась вжатой в крепкий член Антона. Арсений успевает столько всего испытать в это мгновение: и недоумение, ведь Антон обычно неловкий, а тут застал его врасплох; и стеснение, потому что тоже, между всяким прочим, за время карантина не мог ни с кем близко контактировать, отвык; и возбуждение, потому что... это же Шаст! Его лучший друг и тот, которого хочется везде, особенно там, где так правильно соприкоснулись их тела. Нет, Арсений не озабочен! Он влюблён. И очень жаль, что не взаимно. Как он это понял? Просто: Антон ему так и сказал, что «никогда не думал о тебе в таком ключе». Попову же проще принять, что «никогда и не задумается, мы же друзья». Но все эти приёмчики самбо навевают мысли о том, что Антон умеет в размышления. – Антох, если насильник попадётся ко мне в такой захват, – запыхавшись говорит Арсений, одёргивая футболку, – то либо умрёт от спермотоксикоза, либо сбежит, потому что очень сильно гомофоб и вообще натурал. – Что делает тебе честь при любом раскладе, – усмехается Антон, но разглядывать друга не перестаёт, – тогда самый полезный из приёмов. Если он всё же убежденный натурал, несущий возмездие во имя «нормальности», при этом наказывая гомосека проклятого своим исцеляющим членом в проклятущей жопе и уже кидается на тебя... Кинься на меня, Арс. Попов сглатывает, чувствуя, что либо умрёт от сердечного приступа от такого требовательного тона Антона, либо кинется и нарушит границы дружеских отношений. – Давай уже. – Нет, Арсений откинется от первого варианта, потому что… ну разве можно отказать, когда тебя просят таким голосом? Естественно, Попов впитывает в себя предлагаемые обстоятельства, примеряет на себя роль жуткого гомофоба – он-то в курсе, что по статистике большая часть радикальных натуралов-гомофобов латентны – жаждет своими похотливыми ручонками облапать всего этого человека напротив. А затем, как и просили, присев и нагнувшись для убедительности, кидается с захватом в области туловища, и Антон вновь его захватывает, перехватывает и заваливает на землю. Шастун сегодня его доведёт, точно, потому что их получившаяся поза мало напоминает борьбу, ведь если это и была она, то перетекла в такую откровенную сцену. Арсений лежит на земле, касается её затылком, лопатками упирается, ну и руки пытаются ухватиться за траву. Нет, он не хочет думать, что между его ног сейчас бёдра Антона, нависающего над ним, удерживающего свой вес на руках, что опираются на землю по разные стороны от его головы. Шаст тяжело дышит, он и сам поди не понял, что произошло. Он точно сделает сейчас вид, что так задумано, он же профессионал выхода из неловких ситуаций. Но ничего не происходит целую минуту, они так и зависают в этой позе – явно не борьбы, это похоже на любимую страницу Арсения в Камасутре, только тссс – пытаясь отдышаться. Не то чтобы Арсений уж слишком запыхался, он-то тренированный... но к такого рода близости просто не был готов, тут сердечко отчаянно бьётся от смешения всех ощущений в гремучую смесь для возбуждения. Скорее здесь тяжело дышит Шаст, приходящий в себя, но при этом осознанным взглядом рассматривая заваленного друга. Вот теперь и Арсению пора учиться дышать — Антон смотрит на него так, будто очень давно хотел именно с этого ракурса на него поглядеть, будто раз двести проклял эти дружеские границы и придумал это «хвастовство» только ради того, чтобы сейчас нависать над Поповым и… любоваться. – Насильник и жертва меняются местами. Злодей обезоружен, смотрит в эти глаза и пропадает, – произносит Антон на автомате, при этом нежно, спокойно. – Какая-то романтизация насилия, Шаст, – шёпотом только и может ответить Арсений, не решаясь сделать, что очень сильно хочется, поцеловать и обнять, – хороший сюжетец для романа. – Может, жертва вовсе не жертва, – Арсений только больше краснеет, Антон ведь его не выпускает, так и нависает, смотрит прямо в глаза и проникновенно доносит свою мысль, – может, она и сама бы хотела… бля, прости, я придавил тебя… – Нет уж, договаривай, – вместо всех предсказуемых действий, Арсений хватает за руки Антона, чтобы тот остался в том же положении, в котором оказались, – насильником ведь он стал поневоле, потому что ошалел от безответности, так? – В смысле, от безответности? – брови Шаста привычно взмыли в высоту, – это жертва думал, что недостоин выхода из френдзоны насильника. Сука, Арс, я же столько времени к тебе подкатывал свои яйца, какая нахуй безответность? – Видимо, мы зря прогуляли пару про расшифровку языка тела. Ты бы похотливость мою не путал с активностью. Увещевать себя Антон не даёт, наклоняется в упор и целует. Если бы Арсений мог возмущаться, он бы возмущался, бил бы кулаками по плечам нависшего над ним Шаста, отпирался бы и уворачивался от поцелуев, но… не может. Разве нужно пояснять, что он этого ждал, хотел, видел раз стопицот во снах, фантазировал, но даже там, в идеальных мечтах он не мог себе и представить, что Антон будет жаждать их единения так же сильно. Попову эти тесные прижимания как пытка, он бы сейчас с удовольствием простонал в губы, но вовремя опоминается, что они на улице, хоть и в парке, в достаточно уединённом, но всё же в общественном месте. – До дома дотерпишь, насильник? – медленно отрывается от губ Антон, прищурившись улыбаясь и проводя по бедру выше, ухватываясь за упругую половинку задницы. – Если не перестанешь меня домогаться так откровенно – не дотерплю. Так что, как бы ни хотелось, слезь. Пожалуйста. Антон понимающе кивает, задевая кончиком носа с милой родинкой нос Арсения, поднимаясь на ноги и подавая руку, чтобы легче подниматься. Арсений и сам может, но помощью пользуется, чтобы не разрывать надолго прикосновение. Видимо это чувствует и Шаст, раз не отпускает руку и просто идёт по направлению к трамвайным путям. До дома надо ещё добраться. В трамвае лучше не становится. Все люди тоже вдруг решили выйти из своего заточения, потому пятнадцатый трамвай был забит как кильки в бочке. Арсению везёт, и его не прижимает общей массой к женщине в возрасте справа. Его буквально впечатывает в тело Антона, который не упускает возможности шкодливо запихнуть руку в задний карман джинсов Попова. Есть в Шастуне что-то от средневековых инквизиторов — так издеваться над волей друга нужно ещё уметь. Зато лицо от своих поползновений не скроешь – Арсений с огромным удовольствием наблюдает, как краснеют кончики ушей, как взгляд стремится соскользнуть в сторону, пока улыбка предательски приподнимает уголки губ. В ответ Попов очень осторожно ведёт ладонью от бока, к груди и, как он сам считает, очень трогательно останавливается ладонью там, где стучит сердце. Арсений почти предвкушает шутеечки в стиле «мы ж мужики, излишняя романтичность, хорош». Но натыкается вдруг на настолько мягкий и совсем потеплевший взгляд, что рука, сжимавшая ягодицу в кармане, сначала успокаивается, разжимаясь, а затем и вовсе перемещается на поясницу, будто Шаст его сейчас на танец будет ангажировать. И если честно, Арсению эта важность даже нравится, не зря же он потомок великого графского рода. Из трамвая их смывает потоком людей, конечная оказывается ближе, чем предполагалось. Ну или как классик завещал «Счастливые часов не наблюдают». Арсений почти забывает о первоначальной миссии визита домой, уже успел подумать о том, что привычно займутся приготовлением чего-то вкусного, раз Шаст с ночёвкой остаётся, даром, что он его сосед с разницей в три этажа. А по пьяни, как бывало в период праздников, и три этажа преодолеть – очень много. Антон напоминает о том, что они вроде как решили попробовать поменять вектор их отношений, потому сразу же, едва зайдя в квартиру, обнимает и целует крепко. Арсений же теряется, обнимая в ответ только спустя целую минуту напористого, страстного поцелуя. Он готов поклясться, что ощутил, как под веками расширились собственные зрачки от такого выброса эндорфинов. Попов позволяет себя прижать к стене, поражаясь тому, что у Антона, кажется, хорошая память. Он привирает частенько, что не помнит уже через пять секунд ничего. Был день, когда они сели пересматривать Мадагаскар, оказалось, что Шаст почти наизусть помнит первую часть. Реально, дай ему только триггерную фразу — и его будет уже не остановить. Он с точностью до интонации будет проговаривать каждую фразу, да ещё и смакуя, наслаждаясь этим знанием. Вот так бы учился – цены б ему не было. Как-то на одной из пьяных вписок, где оба всё ещё вели себя как зафрендзоненные дурачки, они делились друг с другом кинками. Шастун то ли не настолько был пьян, то ли его память настроена на частоту Арсения лучше, чем на что-либо, но запомнил всё. Жаль, что сам Арсений ничего вспомнить даже не может, потому что его тут усердно отвлекают, зацеловывая до потери сознания. – Арс, вдохни, – предупреждает Антон, обхватив лицо Арсения руками, – мы не для того сошлись, чтобы ты умер на моих руках. – А по-моему, это романтично, – пожимает плечами Попов, поглаживая Шаста по волосам, – хотя бы счастливым умру. Антон прерывает эти размышления, зацеловывая шею, прикусывая на ней кожу, заставляя Арсения отпустить уже себя и застонать так, как хотелось всегда. Они не могут расцепиться, так и доходя до кровати, валясь на неё совсем не грациозно. Арсений всё тянет на себя, устраивается удобно на спине, возвращаясь в исходное положение – обхватывая ногами за талию, только теперь руками шаря по нависнувшему телу. Он рассматривает Антона во все глаза и налюбоваться не может. И, кажется, сам Шаст тоже залипает, только и в состоянии, чтобы глядеть на своего друга. – Ты такой охуенно красивый, – шепчет Антон, – ты так смотришь на меня, будто видишь… – Восьмое чудо света? – дополняет Попов, проводя пальцами по скуле, укладывая ладонь на загривок, – так и есть, Антон. – Надо было раньше тебя побороть, – деланно спокойно проговаривает Шаст, словно бы невзначай притираясь своим пахом к чужому. – Всему своё время, как говорится, – и на этом разговор их прерывается, Арсению сильно невтерпёж решить их проблемы, что упираются друг в друга, – а теперь, как ты любишь говорить, завались и завали. – Тебя? – дёргает бровью Антон. – Меня, – не в меру краснеет Арсений. Стаскивать с Шаста рубашку, потом и футболку оказывается приятнее, чем выиграть в карты у профи этого дела Матвиеныча. А целовать Антона со всей страстью вообще самое приятное, что есть во вселенной. Когда он полностью обнажённый наваливается всем телом, Арсений понимает, что всё, связанное с Антоном – приятно, хорошо, горячо и «Шаст, только не останавливайся». На что тот только усмехается, оглаживая изнутри пальцами жаждущую глубину. Попов и подумать не мог, что именно этого хочет – отдаться Антону, чтобы тот его так развратил, чтобы сидеть было проблематично. Нет, он не мазохист. Наверное… он точно не знает. Яснее всего лишь то, что он хочет с Антоном всего. Арсению очень нравится, когда Шаст внимательно вглядывается в его лицо, проникая, отслеживая любое изменение в лице. – Не больно, – заверяет Арсений, потянувшись за поцелуем, совсем непотребно обводя распахнутые губы Антона языком. – Сказал бы, кто ты, но не буду, – умудряется даже побухтеть Шаст, выходя и снова входя. – Вообще-то, до тебя у меня… ммм… никого не было в этом… варианте. – А как же?.. – Антон очень удивляется, но тут же устаёт держаться и поддаётся на провокацию, засасывая губы Арсения поочерёдно. – И там, насколько я… а-аа-ах, потом поговорим, давай уже. Антон двигается так и в том ритме, о котором Арсений мечтал. Без шуток, он вообще очень сильно хотел, чтобы партнёр прислушивался к его желаниям, а не таранил напропалую, мол вижу цель, не вижу препятствий. Антон будто его соулмейт — он даже не прислушивается, не контролирует каждое движение. Шаст всё делает так, как хочет и это невероятно совпадает с тем, чего хочет Арсений. Он смотрит в глаза своему парню, почти задыхается от того взгляда, каким его одаривает Антон, при этом не сбавляет темп, наоборот ускоряясь, но нежно и плавно, тоже откровенно любуясь. Раньше Попову было стыдно глядеть прямо в глаза в процессе, ему это казалось странным и неловким делом, тут человек трудится, а он в него пялит. Но Антон держит этот контакт так же крепко, как целует и оглаживает тело под собой. Арсений почти слиться с ним готов, как хорошо от этих движений внутри, от сладостных покусываний губ. Статистика на них отдохнула, потому что кончают они очень близко друг к другу – Арсений первее, удивляясь этому, а после, его буквально за пару движений нагоняет Антон, задерживая даже дыхание на пике и выдыхая только падая на Попова. Приходить в себя от яркой финалочки не хочется. Арсений старается даже не шевелиться, потому что и так хорошо. Даже слишком, неправдоподобно почти. – Сейчас время для признания? – внезапно спрашивает Антон, звуча немного глухо из-за того, что он утыкается в шею Арсения. – После такого, в самый раз, – слабо улыбается Попов. – Ты мне понравился сразу и очень дико тупил всё это время, прости. – Антон, – тянет Арсений, обессилено фейспалмя, – не извиняйся за наши чувства. Ты мне тоже, кстати, приглянулся на той паре. Не смог бы не влюбиться, знаешь. Антон улыбается и, преодолевая лень, сползает с Арсения, укладываясь просто рядом. Он тут же обнимает успевшего подразочароваться Арса, чмокая во вспотевший висок. – Ты ещё пару разочков потянешь? – вдруг спрашивает Антон, слышимо улыбаясь, – а то я тебе только два приёма показал. Я намеревался показать минимум пять способов обороняться. Арсений смеётся уже в голос, утыкаясь Антону в сгиб шеи и прижимаясь крепче. Хорошо же Шаст подготовился. Но и Попов кое-что знает. Отсмеявшись и ненадолго затихнув, он резко оказывается сверху и седлает его бёдра. И наклоняясь близко-близко к губам, произносит: – Один захват – и к сердцу прижат. Антон смеётся и думает, что потянет больше пары разочков.