По ту сторону океана

Ларёк свой Серёга в итоге продал за копейки — Васька сбегал по обменникам и принёс долларов триста. Шутить про трактористов или сетовать, что сумма слишком незначительная, он не стал, убрал эти деньги на самое дно своей огромной сумки, улыбнулся и сказал, что они стали ещё чуточку ближе к мечте. Серёга теперь тоже работал охранником в Третьяковке. Этому Вася поспособствовал — таскался за начальством с глазами побитой собачки до тех пор, пока оно не сдалось, хотя открытых вакансий на тот момент, вроде как, не было. Умудрился даже пихнуть их в одну смену, так что теперь они виделись, считай, постоянно. С одной стороны это было хорошо, ведь Серёга не был уверен, что протянул бы без него целых двое суток, с другой — плохо, потому что Васьки вдруг стало слишком много. И хрен бы с его непрекращающейся болтовнёй — к этому можно было привыкнуть, но Вася будто почувствовал вседозволенность, и иногда Серёге приходилось зажимать его в безлюдном углу и популярно объяснять, почему он не будет сосать ему в туалете или в подсобке. «Ну хотя бы поцелуй», — умолял Вася, и Серёга не мог удержаться, целовал, каждый раз внутренне содрогаясь при мысли, что их сейчас кто-нибудь спалит. Им повезло, и за следующие несколько месяцев их так никто и не спалил, зато в один из долгих осенних вечеров Серёга застал шушукающихся о чём-то Васю и Серёжу. Они стояли у одного из стендов в зале с ювелирными украшениями, привычно хмурый Серёжа сжимал в руке карандаш и блокнотик и пытался зарисовать диадему лохматого века, а Вася подпёздывал ему под руку и указывал на недочёты, отчего Серёжа хмурился ещё сильнее. — Чем заняты? — спросил Серёга. Васька крякнул и едва ли не подпрыгнул, принялся орать, что нельзя так сзади подкрадываться, можно ведь и до инфаркта довести. Это всё было как-то подозрительно. Особенно когда Серёжа молча закрыл блокнот и вышел из зала, оставив их наедине. — Это что сейчас было? — Да ничего. Ничего не было. Он рисовал, я помогал. — А ушёл он почему? — Ну... не знаю, Серёж. Может, мешать нам не хотел? — Нам. Мешать. — Ну, может, он догадывается о чём-то... — Вася, блядь! — Я никому ничего не говорил! Вроде, он не врал, только Серёга всё равно напрягся. С тех пор начал аккуратно следить за их передвижениями по музею, и понял, что к конкретно взятой диадеме они паломничают почти каждую смену. Его чуть инфаркт не хватил, когда однажды Вася отключил сигналку и аккуратно вытащил её, чтобы Серёжа рассмотрел поближе. Вроде бы, это было нормально — то, что их тихий искусствовед заинтересовался одним из экспонатов, а Вася по доброте душевной решил ему помочь. Не о чем здесь было волноваться. Но Серёге всё равно эти их секреты пиздец как не нравились. Тем утром ничто не предвещало беды — они возвращались с работы, шли пешочком от метро до дома, чтобы не платить за маршрутку, и Серёга с ужасом понял, что подошва его ботинка окончательно треснула. О покупке новой обуви он даже не задумывался — денег на это не было. Значит, нужно было срочно искать мастерскую, чтобы не загребать декабрьскую грязь... — Нужно срочно делать загранники, — вдруг сказал Вася. Серёга посмотрел на него, как на идиота, спросил: — Зачем? Тут уж на него как на идиота уставился Вася. — Америка, помнишь? — Хочешь сказать, мы уже накопили на переезд? Сколько у нас, четыре тысячи долларов? — Четыре с половиной. Скоро будет ещё пять. Тянуть больше нельзя. Серёга, если честно, охуел. Притом охуел настолько, что завис у кодового замка с поднятой рукой и ловил ртом воздух, совершенно не представляя, что на это ответить. Только и спросил: — Откуда? — Пойдём домой. — Вась! Откуда, бля, деньги? — Идём. Я тебе всё расскажу, но не здесь. Спорить с ним по-прежнему было крайне хуёвой затеей, поэтому Серёга всё-таки зажал код и привычно распахнул дверь, пропуская Васю внутрь. Сердце у него отчего-то о грудную клетку со всей дури долбилось, и руки тряслись, да так, что он едва попал ключом в замочную скважину. Думал, если Васька всё-таки вписался в какую-то нелегальщину, он его, нахуй, убьёт. — В общем, так, — сказал он, скидывая ботинки, вешая промокшую от мороси куртку на вешалку и глядя куда угодно, только не на Серёгу. — Один иностранец хочет точную копию той самой диадемы, ну, ты помнишь. Готов заплатить любую сумму, сошлись на десятке. Серёжа её зарисовал со всех сторон, я нашёл ювелира. Провернëм всë в районе Нового года, поделим деньги и свалим. Они с Лёхой двадцать пять процентов заберут, ювелир — ещё двадцать пять, остальные пятьдесят наши. Вася говорил крайне спокойно и убедительно. Серёга бы обязательно ему поверил, если бы он смотрел ему в глаза, а не в блядскую стену. Может, и стоило ему поверить — так было бы намного проще для них обоих. Забить болт на все тревожные звоночки, сказать: «Это ты, Василий, молодец, здорово лошка на бабки развёл», поцеловать его и завалиться спать. К сожалению, от нехватки мозгов Серёга не страдал, и от лишней наивности тоже. — Десять тысяч долларов за копию? — Это хорошая копия. Её даже состарят как надо. — Вась, ты меня совсем за дурака держишь? — Нет. — Тогда какого хуя ты мне врёшь? — Я не... — Ему ведь не копия нужна, да? — Серёж... — И что вы решили, иностранца наебать, который потом наймëт бандюков и всех нас грохнет? Или оригинал из музея пиздануть, чтобы вас менты повязали? Вася не ответил. Серёга снял ботинки, расшвырял их по прихожей, промокший и порвавшийся носок тоже стянул, понёс к мусорке. Вася за ним следом плёлся, идиота кусок, мямлил что-то, мол, ты на самом деле всё не так понял, это я просто неправильно выразился... — Не так понял, да? — рявкнул Серёга. Вася дёрнулся, как от пощёчины. — А как мне это, блядь, понимать?! Посмотри мне в глаза и скажи, что ты не собираешься грабить блядский музей! Сделать этого Вася не смог — в глаза посмотрел, но ничего не сказал. Плюхнулся на табуретку, ладонями пылающее лицо закрыл. Серёга со всей дури впечатал кулак в стену, лишь бы ему по роже не засветить. Злость разливалась внутри, не давая нормально дышать. — Сука какая, а. Я же просил! Я же, блядь, просил, чтобы ты, мудак, в криминал не лез! — Да я это ради нас делаю! — взвился Вася. — Чтобы у нас было будущее! — Будущее, ага! За решёткой! — Да не поймают нас, мы сразу уедем... — Заткнись. Никуда я с тобой не поеду, я видеть тебя не могу. Как ты мог, а? Тебя мама в детстве не учила, что воровать — это плохо? — А не воровать, Серёж, здесь не выходит, — зло прошипел Вася. — Не в этой, блядь, стране. Ты вот пытался по-честному работать, и что вышло? Торчишь охранником в музее, получаешь копейки. Кругом одни бандиты и жульё. А мы-то чем хуже? Почему они живут хорошо, а мы должны перебиваться с хлеба на воду?! Серёга разозлился ещё сильнее, потому что это была правда. Та, которую он отрицал и раз за разом гнал из головы, боясь, что рано или поздно она заставит его свернуть на кривую дорожку и приведёт прямо за решётку. Он влупил несчастной стене ещё разок, оставив на блевотно-жёлтой масляной краске кровавые разводы, и ушёл в комнату. Сел на неразобранный диван, в пол уставился, даже не заметил, как Вася следом за ним просочился. Когда поднял голову, он рылся в своей сумке — достал оттуда какую-то коробочку, бросил её на диван рядом с Серёгой. — Это вот тебе. Подарок. Не боись, золото на переплавку я на заработанные покупал, не воровал. Хочешь, на память оставь, не хочешь — продай кому-нибудь. Ботинки себе новые купишь и хлеба пару батонов... не знаю, на что хватит. Деньги твои тоже держи, сколько там... триста баксов за ларёк и с трёх зарплат по тридцать процентов... это сколько? Сто, да? Ладно, возьми вот пятьсот на всякий случай, вдруг я неправильно посчитал, у меня с математикой как-то не очень. Серёга не особо вслушивался, всё крутил в руках дешёвенькую красную коробочку, в каких обычно жёнам безделушки дарят, и думал, открыть её или запустить в Васин чугунный лоб. Открыл всё-таки, уставился на небольшой гробик из белого золота, усыпанный мелкими камушками, ослепительно сияющими даже в свете люстры. Символичный вышел подарок — Васина выходка как раз забила гвозди в крышку гроба их отношений, хотя скорее всего гроб он выбрал потому, что Серёжа по кладбищам любил гулять. И вообще всю эту тему загробную любил. А ещё он любил Васю, который знал его, как облупленного. Знал, насколько важно для него жить честно, поэтому золото для подарка не воровал, а покупал — в это Серёга почему-то безоговорочно поверил. Пока он обо всём этом раздумывал, Вася успел переодеться из настоебенившей музейной формы в тот самый адидасовский костюм, в котором приехал, и оставшуюся одежду в сумку заталкивал. Собирался свалить, наверняка насовсем. Заметив, что Серёга на него пялится, он вымученно улыбнулся и тихонько сказал: — Я просто хотел, чтобы мы жили спокойно, а не думали, как с голодухи ноги не протянуть. Я это делал, потому что я тебя люблю, Серёж. Он застегнул сумку и вышел в коридор. Серёга его у самых дверей поймал, за руку схватил, прижал к себе крепко-крепко. Сам не понимал, почему так — врал ему Васька, всё это время врал, сука такая, а он всё равно не мог его отпустить. Слишком увяз в нём, слишком сильно любил. Вася сумку выронил, в ответ его обнял, всхлипнул раз, другой — видать, совсем нервы сдали. Заплакал тихонько ему в плечо, а Серёга его по голове гладил, но выдавить из себя хоть что-нибудь успокаивающее так и не смог. — Прости, — прошептал Вася. — Я ведь не крал ничего с тех пор, как мы начали... ну, встречаться. Знаю, как ты к этому относишься... Мы когда уедем, я вообще не буду ничего воровать. Честно жить будем. — Обещаешь? — Да. Обещаю. Серёга на него посмотрел и понял — в этот раз он не врёт. Они ведь и правда с августа буквально на всём экономили, не всегда на еду хватало, у Лёхи до зарплаты занимать приходилось. Значит, может Вася жить честно ради него? — Прости. Буря внутри улеглась. — Ладно, всё, всё... пойдём лучше спать, — сказал он. — Но потом ты мне всё расскажешь. И про диадему эту, и про то, как ты вором стал. — Прямо всё-всё? — всхлипнул Вася, пытаясь улыбнуться. — Ты же меня убьёшь. — Не убью. — Убьёшь! — Не убью. Я тебя, мудака, всё-таки люблю. Заснуть Серёга так и не смог — лежал под Васькиной тяжёлой рукой, вслушивался в его ровное дыхание и думал. Нет, правда, почему они не имеют права на счастье? Почему должны ужиматься, ограничивать себя во всём, экономить на еде, одежде и даже на маршрутке, чтобы свести концы с концами? Чем конкретно он обязан чёртову государству, которое отвернулось от него, когда у него начались проблемы? И не просто отвернулось, а совершенно чётко дало понять, что поддержит бандитов, которые уничтожили его единственный способ заработка. Какого хуя он пытается жить честно? Чего ради? Просто потому, что его так воспитали? Пять лет назад, когда в их городе половину школ закрыли, мама пошла торговать на рынок. С тех пор таскает огромные тюки с китайской одеждой, выламывая тонкие пальцы, которые раньше порхали над клавишами фортепиано. Она всегда ему говорила — лучше месяцами на пустых макаронах сидеть, чем пойти воровать. Вбивала ему в голову эту аксиому с самого детства. Может, всё это время она ошибалась? Почему он должен сидеть на макаронах — чтобы остаться честным перед государством? Перед вот этим самым государством, которое прожевало его и выплюнуло? Время, когда люди были готовы костьми лечь «за родину, за Сталина», давно закончилось, умерло вместе с Союзом. Каждый теперь был сам за себя и за свою семью, и, наверное, так было даже правильнее. Его семьёй были мама и Вася, и ему хотелось, чтобы два этих человека жили хорошо. Почему он не мог позволить себе это, почему должен был напряжённо думать, где взять денег на ремонт чёртовых ботинок, пока другие, нечестные, люди купались в роскоши? Чёрт, да они выжили только благодаря тому, что Вася воровал. Если бы не это, не было бы у них ни еды, ни дивана, ни холодильника, и рано или поздно они бы съехали обратно в Чебоксары, спились и померли, отравившись местной сивухой, потому что нормальная выпивка стоит денег, притом немалых. Это если бы их не забили ногами до смерти просто за то, что они любят друг друга. Проклятое время тотальной разрухи и нищеты давно сломало границу между правильным и неправильным, слепило два диаметрально противоположных понятия в один огромный серый ком. Серёга понимал это, приводил всё новые и новые доводы против одного-единственного застрявшего в голове: «нельзя». Тысячу раз проклял себя за то, что не мог сейчас расслабиться, прижать Ваську к себе и заснуть, думая о том, сколько денег они получат за эту чёртову диадему, на которую толком и не смотрит никто. Хотел пойти на сделку с собственной совестью, но у него не выходило. Тяжёлые мысли не отпустили его, даже когда он задремал — ему снилось, что бледный как полотно Васька с огромными перепуганными глазами стоит на эшафоте с петлёй на шее и молит о помощи, а он не может ничего сделать — рвётся к нему изо всех сил, но не может даже пошевелиться. Проснулся он от того, что Вася тряс его за плечо. — Ты кричал во сне, — сказал тихонько. Выглядел и правда чертовски бледным и перепуганным. — Извини. Нервы. — Я понимаю. — Сколько времени? Васька лениво потянулся, взял с тумбочки Серёгины котлы. — Восемь, — сказал. — Можем ещё поспать, если хочешь. — Не. Не хочу. — Значит, завтракать пойдём. Ну, вернее, ужинать. Он взял Серёгину руку, надел на неё часы, аккуратно щёлкнул замочком, чтобы не дай бог нежную кожу на запястье не прищемить. Прежде, чем отпустить, потёрся о его ладонь небритой щекой. И вдруг, хитро прищурившись, вобрал в рот средний палец. До основания вобрал, сволочь такая, ещё и щёки втянул старательно, ресницами пушистыми похлопал. Серёга прекрасно понял, чего Васе от него надо, но трахаться не хотелось — он ещё не отошёл от своего сна. Палец он выдернул и от коварного соблазнителя резво отполз к самому краю дивана, на всякий случай угрожающе выставив в его сторону пятку. — Э, нет, — сказал. — Доступ к комиссарскому телу ты получишь только после того, как всё расскажешь. Мы договорились. — Ну Серёж! — надул губы Васька. — Оно ж никуда не убежит! — Мой хуй тоже никуда не убежит. И вообще, я жрать хочу. — Тьфу, злыдень... Обзываться Вася, конечно, обзывался, но яичницу им всё-таки сообразил. Правда, жрать её пришлось прямо со сковородки, потому что перед уходом на работу они как обычно забыли помыть посуду, но это, ей-богу, было не критично — главное, что она была чертовски вкусная. Потом они дымили и молчали — Серёга всё решал свою нравственную дилемму, а Вася, судя по погрустневшему выражению лица, готовился рассказывать. — Ну давай уже. Быстрее сядем — быстрее выйдем. — Да я даже не знаю, с чего начать... — С начала. — Да где там начало-то? Я правда не знаю. Талант у меня, короче.. воровской. Мне кажется, я всегда таким был. То есть, я помню, в первом классе из школы домой шёл через базар, и так мне жрать захотелось, аж желудок к спине прилип. А маме тогда не до меня было, она с отцом как раз разводилась, ну, сам понимаешь... И я, короче, батон спиздил у какой-то торгашки, она даже не заметила. Никто не не заметил. Сожрал его, пока до дома дошёл. Стыдно было, но как же, блядь, вкусно! Потом не воровал ничего, надобности не было. А в девяностом рухнуло всё — сам помнишь, на макаронах одних сидели. Ну, я еду потихоньку из магазинов таскать начал. На меня никто никогда не думал почему-то. — Ну да, — фыркнул он. — Ебало у тебя какое-то такое... располагающее. — Ага! — закивал он. И, лязгнув ножками табуретки, подсел вплотную к Серёге, руку его обеими лапами обхватил, к груди своей прижал, где его сердце бешено трепыхалось. — Ну, как-то так и жил. А потом меня мать в ломбард послала золото закладывать, потому что ей зарплату два месяца не платили. Там такой мерзкий жид сидел — знаешь, не еврей, а прям жид жидом! Он меня прокинуть попытался, сказал, мамину цепочку не возьмёт, вернул её мне... вернее, не её, а другую. Серебряшку позолоченную, облезлую такую. Я пытался по-хорошему с ним добазариться, а он только ржал надо мной и грозился, что если я не свалю, он ментов вызовет. Ну, я разозлился и в отместку кольцо у него с витрины спиздил. Он не заметил ничего. Кольцо это в соседний ломбард отнёс, денег поднял в три раза больше, чем за ту цепочку бы выручил. Вот тогда я и понял, что проще пиздить золото, чем еду. А там пошло-поехало — разбираться во всём этом начал потихоньку, пробу чуть ли не на глаз определяю, подделку могу отличить от настоящих драгоценностей... а главное, на меня до сих пор никто и в жизни не подумает. — А если тебя поймают однажды? Вася тепло улыбнулся, ладонь Серёгину выпустил, покачал головой. — Не поймают. — Откуда столько уверенности? — А ты на руку свою посмотри. На левую. Серёга посмотрел. Сначала нихуя не понял, чего этот ворюга от него хочет, а потом, наконец, заметил — часов его любимых на запястье больше не было. Вася их демонстративно на протянутой ладони держал и лыбился так довольно, будто только и мечтал схлопотать по ебалу. Сука какая, а? И когда только успел?! — Давай обратно надену, — предложил. Серёга замотал головой, часы схватил и от греха подальше убрал в карман. — Я ж говорю, у меня талант. Я как-то на спор цыган обворовал... — Бля-ядь... — Ага. Но, Серёж, я тебе правду говорю — если бы у меня была возможность честно зарабатывать, я бы зарабатывал. Но, видишь, как оно — мы на две зарплаты еле концы с концами сводим... Я подумал, лучше так, чем в бандиты... — Это уж точно! — А там, в Америке, мы бизнес откроем. И не придётся больше воровать. — Подожди ты с Америкой своей! Ты мне лучше про музей расскажи. — А что про музей? Ты всё правильно понял — подменим диадему, продадим её иностранцу, деньги поделим и свалим. — Что за иностранец? — Не знаю. Это Лёха его нашёл. Вернее, он Лёху. Лучше у него спроси, короче! Мне он сказал только, что иностранец этот — какой-то там правнук мадамы, которой эта диадема и принадлежала. Фрейлины императорской или фаворитки — хоть убей не помню. — Погоди, Лёха? Он тут каким боком?! — А-а, так про них ты тоже не в курсе... — протянул Васька. Серёга смерил его таким взглядом, что он тут же голову в плечи вжал и потянулся за сигаретами. Выбил одну из пачки, прикурил, медленно дым под потолок выпустил. Сказал, наконец: — Они с Серёгой уже несколько лет картины подделывают, вообще-то. — Чего, бля?! — А ты думал, откуда у них деньги? — Я, Вась, об этом вообще не думал! Блядь, одни мошенники вокруг! — Ну извини. — Вот же сука, а... — Кто, я? — Нет. Да. Все вы. Я себя сейчас последним лохом чувствую, если тебе интересно. Хуй с ним, что мошенники! Врать-то зачем?! — Я и не врал, — тихонько буркнул Васька. — Я недоговаривал, это совсем другое... — Это то же самое! Чем ещё вы занимались прямо у меня под носом? — Да, вроде, больше ничем таким... я точно больше ничем не занимался! — Ладно. Ладно! И когда вы собрались музей грабить? — Не знаю. В районе Нового года. — Конкретнее. Число, месяц. — Да не знаю я! Ну правда... Это как пойдёт. Диадема, в принципе, уже готовая лежит, её только забрать надо. Ну, и подменить. Серёга тяжело вздохнул, помотал слегка гудящей с недосыпа башкой — пожалел всё-таки, что отказался поспать подольше, соображал теперь не очень хорошо. Но, в отличие от придурков этих, всё-таки соображал. — В ближайший выходной собираемся все вместе и обсуждаем подробный план. — Это ещё зачем? — удивился Васька. — Затем, что я вас, придурков, раз пять с этой диадемой спалил, а вы нихуя не заметили, — доверительно сообщил он. — Или ты хочешь за решётку загреметь? — Не, не хочу, но... ты же был против. — Конечно, блядь, я был против! Был, есть и буду. Это тебе не ломбард Чебоксарский грабить, это главный музей столицы! Если я не могу это остановить, значит, должен возглавить. Но если ты думаешь, что я наслушался твоих историй и теперь одобряю воровство, то... — Нет-нет, я не думаю! Я вообще теперь не думаю, у меня для этого ты есть! — Грубой лестью ты меня не купишь, — буркнул Серёга. Хотя, конечно, он кривил душой, потому что ему всё равно чертовски приятно стало. — Проворачиваешь ограбление века и завязываешь. Понял? — Понял! Принял! Вася к нему лапы свои длиннющие протянул, обнял и тихонько вздохнул в шею. Пообещал, что позвонит завтра Серёге с Лёхой, пригласит их в гости на обсуждение. Попросил, чтобы Серёжа на них сильно не орал. Орать он и так не собирался — собирался убивать, и даже не за то, что они мошенниками оказались, а потому что врали ему без зазрения совести. Все, суки, врали. — Так что, мы всё обсудили? Доступ к комиссарскому телу снова открыт? — поинтересовался Вася. Серёга закатил глаза, но всё-таки кивнул. Тело пиздец как хотело спать, но ещё полчасика подождать могло. — Это, Серёж... ты только не ругайся, хорошо? — Что, блядь, ещё?! — Ну не ругайся! Ты проверь карман. — Какой ещё карман?! — Правый. Куда ты котлы убрал. — Василий, блядь! Да, ворюга из него и правда вырос отменный. Серёга смотрел на свои часы, вот уже во второй раз непостижимым образом оказавшиеся в руке этого самодовольно ухмыляющегося балбеса, и раздумывал о том, что, кажется, теперь он не сможет верить людям. Людям не сможет, а Ваське — почему-то сможет. — Ты ведь меня даже не трогал! — Трогал, трогал, ты просто уже не замечаешь. Но я это только чтобы продемонстрировать! Я у своих не ворую. И вообще, я не карманник, на мелочи не размениваюсь. «Это уж точно, — подытожил Серёга, скосив глаза на свою грудную клетку, из которой блядский Вася нагло спиздил сердце. — На мелочи ты не размениваешься». Весь следующий вечер Лёха сидел, подперев щёку рукой, и молча на Серёгу пялился, как энтомолог на особо интересного жучка — и как у него только спина больная не затекала? Это было лучше, чем если бы он открыл рот и начал отпускать саркастические комментарии про то, как вчерашний законопослушный гражданин вдруг превратился в координатора ограбления ебучего музея, но всё равно нервировало. — Хули ты, блядь, пялишься? — быканул он. — Засос у тебя. На шее, — пожал плечами Лёха. Серёга и бровью не повёл, зато Васька покраснел до самых ушей и отвернулся. И если Серёжа, производящий у себя в голове какие-то сложные расчёты, связанные с отключением сигналки, ничего не заметил, то Лёха верняк сложил два и два и понял вообще всё. Благо, комментировать это он не стал, но пялиться на них обоих принялся с удвоенным интересом. — Расскажи ещё раз про этого иностранца, — потребовал Серёга. — Да иностранец как иностранец. Марком представился — еврей скорее всего. — Да, похож на еврея, нос характерный, — тихонько заметил Серёжа. — Ну да. Болтает на английском, переводчика с собой таскает и охранника. Картину у нас заказывал, «Тараканову» Флавицкого. Оригинал, естественно. Нёс какой-то бред, мол, как увидел эту Тараканову, так в неё и влюбился. В саму княжну, прикинь! — И что, вы оригинал подменили? — Не, зачем? Подделку ему сунули, — Лёха почесал заросший щетиной подбородок и ткнул пальцем в Серёжу. — У нас вот сидит специалист по состариванию. Мы как-то пейзаж написали от балды — лес какой-то, избушка, баба голая бежит в венке, красота, короче! Ну, я экспертизу заказал, так, чисто ради интереса. Так вот, хуй они просекли, что это современная мазня. Сказали, конец девятнадцатого века. — Я на старых холстах пишу. Они думали, это кисть позднего Мясоедова, — Серёжа нахмурился. Похоже, это сравнение задело его за живое. — Как им это в головы пришло? У него совершенно другая техника, невооружённым глазом видно. — Ладно тебе, чё ты опять завёлся... — Сидят люди в государственной конторе, деньги зарабатывают, притом немалые. И за что? Сплошные лень и некомпетентность... — Нам с тобой это на руку. — Причём здесь мы? Я говорю про то, что... — Мужики! — перебил Серёга. Его чужие лень и некомпетентность интересовали мало, насущные вопросы были куда важнее. — А если и диадему поддельную состарить и ему впарить? — Я цветными металлами не занимаюсь, — ответил Серёжа. — Но Александр говорит, эффект старины будет чисто внешний, до первой экспертизы. — Александр — это кто? — Ювелир наш, — вздохнул Васька. — Не, тут без вариантов, надо козлу этому оригинал отдавать. — А не может быть такого, что ваш иностранец понял, что вы ему поддельную картину продали? Вдруг это подстава какая-то? — И что он, в ментовку пойдёт? — фыркнул Лёха. — Скажет: «Я тут двоих пацанов подрядил картину из Третьяковки спиздить, а они мне подделку подсунули»? Не, он на вид лошок совсем. Максимум, чё он может сделать — послать кого-нибудь нас завалить. Ну, или деньги попробовать назад выбить. С процентами, если он и правда еврей. И для этого ему не обязательно с нами вторую сделку проворачивать. Звучало это всё крайне логично, но в общую картину отчего-то не стыковалось. Вот у Васи был талант пиздить всё, что не прибито гвоздями, а Серёга почти профессионально чуял мягким местом жёсткую подставу. Напрягало его что-то в этой истории, и всё тут. Конечно, он пытался списать это на общий нервяк — всё-таки они не каждый день музеи грабили, — но выходило плохо. Бились в голове тревожные звоночки, не получалось никак успокоиться. Операцию договорились провернуть тридцатого, на пьянке по случаю Нового года. Это Вася предложил — заметил резонно, что напьются все, даже бабули-смотрительницы, а они смогут отключить сигналку, спокойно вынести добрую половину музея и скрыться незамеченными. — Тогда билеты надо на самое начало января брать, — добавил он, когда товарищи хуйдожники ушли. — Сначала домой скатаемся, потом в Нью-Йорк полетим. Антоха, кореш мой, сказал, поможет нам там устроиться. — Мы успеем? Нам ещё загранники делать, визы получать... — Загранники успеем. С визами Антоха поможет, у него там свои люди в посольстве. — Хорошо. Слушай, Вась... — Чего? Серёга вздохнул, подумал, как обосновать стойкое ощущение, на первый взгляд не поддающееся никакой логике, и при этом не выставить себя круглым дураком и параноиком. — Не нравится мне это всё, — сказал. — Ну ты опять? Мы же договорились, что это последний раз, а потом... — Нет, я не про то! Хер с ним, с ограблением. Просто это всё слишком подозрительно. Вот сам подумай — эти двое наебали заказчика, а он им ещё один заказ даёт? — Так он же не понял нихера, что его наебали! — А если понял? Если он реально понял и решил как-то их подставить? — Извини, Серёж, но эти твои «если» — это какое-то гадание на кофейной гуще. — Ладно, — нехотя согласился он. — Ты прав. Но что-то меня тут напрягает, а что именно — хоть убей понять не могу. Вася задумчиво пошкрябал затылок, потянулся к сигаретам. Затянулся, Серёге тоже одну прикурил и передал по привычке. Долго молчал, потом, наконец, предложил: — Ну вот что. Давай рассосём всё — от начала и до конца. Если и правда что-то не то мутится, сообразим как-нибудь. В две-то головы. Он на Васю с такой благодарностью посмотрел, что тот аж смутился, глаза в пол опустил. — По-твоему, как он мог понять, что его наебали? — спросил. — Не знаю, — честно ответил Серёга. — Помнишь, ты мне рассказывал, что научился чуть ли не на глаз отличать золото от подделок? Вот если бы тебе кто-нибудь херню попытался сунуть, ты бы понял? — Я-то — да. Но это ведь очень хорошая подделка. — Хорошая. Но он же ходил на подлинник смотреть. Часто ходил. Влюбился в эту бабень, я же правильно понял? — Ну да, реально влюбился. Мы с Лёхой ещё ржали, что он ебанутый какой-то, а Серёга такой и говорит: «А что в этом такого?» Прикинь? — Подожди, не до Серёги сейчас. Я вот что думаю — если этот наш иностранец в неё влюбился, наверняка каждую чёрточку её запомнил. — Ну... наверное, — кивнул он. — Я вот все твои веснушки сто раз пересчитал. Каждую, блядь, родинку знаю. Васька, скрипя ножками табуретки, вплотную к нему подсел, с мольбой ему в глаза заглянул и попросил: — Серёж, ты мне такие вещи сейчас не говори, а? — Почему? — удивился он. — Потому что если я начну тебя целовать, а я очень-очень сейчас хочу тебя целовать... ты даже не представляешь, блядь, насколько я хочу тебя целовать! Так вот, если я начну, далеко мы с нашими рассуждениями не уедем. Серёга хмыкнул понимающе — целоваться он тоже пиздец как хотел. Не удержался всё-таки — легонько коснулся его губ своими, но почти сразу же отстранился под аккомпанемент Васиного тяжёлого вздоха. Спросил притворно невинно: — Так на чём мы там?.. А. На том, что иностранец ваш ходил на девушку своей мечты глазеть. — Угу, — буркнул он. Обиделся, видать. — И чего? — А то, что Лёха с Серёгой всё-таки художники, а не ксерокс. По-любому же за чем-то не уследили. Васька над его словами крепко задумался, кивнул: — Может, ты и прав. Допустим... допустим! Он просёк, что это подделка. Дальше-то что? Лёха ведь правильно сказал — в ментовку он не пойдёт, себе дороже. Хотел бы отомстить — нанял бы кого-нибудь и отомстил... Зачем эта схема? — Не знаю. Может, не хочет руки марать. Хочет, например, чтобы Лёху с поличным поймали. Он же не знает, что это всё ты провернул... и что вместо Лёхи тоже ты пойдёшь наверняка не знает. — Вообще, логично звучит, — сдался Вася. — Но это всё гипотезы. — Гипотезы, да. Но больно подозрительно это всё. Ну подумай — какая бабка? Какая диадема? И чем ему грозит, если кого-нибудь из нас поймают? Фамилию этого Марка мы не знаем... если он вообще Марк! Мы же нихуя про него не знаем, даже из какой он страны. Если вдруг что случится, мы эту суку не заложим, понимаешь? — Понимаю. И что ты предлагаешь? — Съехать. Не участвовать и всё. — Как — съехать?! А пацаны как же?! — Мы их предупредим, а дальше пусть сами думают. Или Лёха не знает, как сигналку отключить? — Да знает, знает... а деньги? У нас четыре с половиной тысячи всего, это на пару месяцев, и то впритык. Я, конечно, могу ещё золота напиздить, но... — Нет! Мы ведь договорились, что ты завязываешь! — Я помню, но... нет, ладно, ты прав. Я обещал. — Нормально всё будет, слышишь? Продадим что-нибудь. Займём. Прорвёмся. — Ну, хорошо... — медленно выговорил он. — Тогда съезжаем. У Серёги камень с души упал — кончилось, наконец-то, блядь, всё кончилось! Он еле разжал стиснутые на коленях пальцы, стёр выступившую на лбу испарину. Только сейчас осознал, как же сильно был напряжён всё это время. — Хорошо, — продолжил Васька. — У меня дома какие-то деньги лежат, я оставил на чёрный день. Правда, там пара миллионов всего, но хоть что-то... — А у меня от бабки ещё яйцо осталось, можно загнать. Типа фаберже, но вряд ли настоящее. — Ага, помню я его. — Помнишь? Откуда? — Ну... слушай, ты только сильно не ругайся, хорошо? — Вася... — Хорошая новость в том, что камни там полюбак настоящие. — А плохая? — Плохая — в том, что как-то я думал его у вас спереть... — Вася! — Мы тогда только познакомились! А оно серванте лежало пылилось... на бок плюхнулось, а вы не заметили даже. И я потом всё равно передумал, когда мы... ну. Подружились. — Охуительно. Ещё какие новости будут? — Э-э... никаких?.. Хотя... ну, возможно, я брошку твоей бабки из антикварного спиздил и перепродал. Девятнадцатый век, овальная такая, бриллианты, рубины... — Вася! Твою же, а... — Ну прости, я не знал! Ну правда, не знал я! А... а ещё в тот день, когда я к тебе приехал, мы в ювелирку зашли, помнишь? Так вот, я там цепку себе пизданул — вот эту самую, которую я сейчас но... — Так, всё! — перебил Серёга. — Хватит с меня на сегодня откровений. — Ладно, всё, всё! Не будет больше никаких откровений. В конце концов, я теперь честный человек, — улыбнулся Васька. Серёга вздохнул, повозился, перекинул за спину гробик свой, чтобы он прижавшемуся к нему Ваське в грудь не впивался. Он его теперь постоянно таскал, не снимая даже во время сна, — во-первых, нравился он ему, а во-вторых, он искренне наслаждался испугом в глазах впечатлительных людей. Таковых в последнее время становилось всё больше и больше — например, как-то раз одна бабулька в метро обозвала его проклятым сатанистом и перекрестила, но, поняв, что после её махинаций он не провалился в преисподнюю, отползла в другой конец вагона, а затем вышла на следующей же станции. В общем, очень ему нравился Васин подарок. — Короче, надо думать, что ещё сбагрить можно. — Шестёрку мою, например, — пожал плечами Серёга. — Мать на ней всё равно не ездит, у неё и прав-то нет. — Ага, хорошо. А я ещё тыщу у отца займу. — Тыщу баксов? Он у тебя что, тоже ворует? — Нет! — вскинулся Васька. Глазищами засверкал, обиделся. Ему, значит, воровать нормально, а остальным — нельзя... — Он в самом начале в МММ вложился. И вовремя вышел, прям как чувствовал... — Повезло ему, — мечтательно вздохнул Серёга. Он бы хотел отмотать пяток лет и вложиться в пирамиду эту ебучую — глядишь, и проблем с деньгами сейчас бы не было... — Угу, повезло, — покивал Вася. — Короче, всё, что у нас ценное есть — всё в Чебоксарах. — Ну, получается, что так. По-любому надо туда первым делом валить! Соскучился я по клоповнику нашему. И вообще... как мы уедем, с матерями не попрощавшись? — И то верно. — Бля, моя наверняка рыдать будет... — И моя. Ничего, переживут. Порадуются ещё, поди, что мы за ум взялись... — Порадуются, конечно, куда денутся... — Договорились, значит? — на всякий случай уточнил Серёга. — В ограблении мы не участвуем? — Да, договорились, — покладисто кивнул Вася. — А прикинь, Серёж... вот будет смешно, если мы с тобой навыдумывали невесть чего, а на самом деле иностранцу реально эта диадема присралась? Он хмыкнул: — Всё может быть. — Я тебя убью тогда, — пообещал Васька. И улыбнулся широко-широко. И Серёга ему в ответ улыбнулся, впервые за последние пару дней — не вымученно, а тепло и искренне.