Большой серый город

Оживший телефон отрывает меня от созерцания недорезанного салата. Вздрагиваю от неожиданности и неловко скольжу мокрым пальцем по тумблеру принятия вызова. — Я сейчас приеду, — безапелляционно, в своей обычной манере, заявляет он. — Ты что, ещё спишь? — Шу, — улыбаюсь я невольно. За окном, над соседскими домами ползут клубистые облака. — Привет. Нет, я сегодня ещё не ложился. — Работал? — сразу всё понимает и не корит. А почему-то хочется. Хочется, чтобы отчитал, загрубил. Вот дурак — зачем? — Я тоже с утра на ногах, к Звону гонял в студию. Слушай, мы там придумали один хадюльник неплохой… подожди, — обрывает он сам себя, и я ясно представляю, как сдвигаются его брови, — как ты меня сейчас назвал? — Как? — Хуем об косяк, — фыркает Шура, шурша чем-то за трубкой. — Ещё раз так сделаешь, получишь по зубам. — Да? Это чем же? В трубке слышится грохот, потом отборный мат. Наверное, уронил телефон. Или сразу отправил в ближайшую стенку от избытка чувств. Не каждый день ему такие комплименты делают. — Я еду в центр, — наконец пыхтит он, скрипя кроссовками по лестнице. — Что тебе взять? — Сигарет. Два блока. — Тонких? — и тут же недовольно добавляет: — Ты опять там тянешь, как паровоз? Я же недавно тебе притащил десять пачек! — Ну, Шурик… — Скоро буду, — бормочет он и отключается. Я ещё долго смотрю в окно, отпустив мысли в никуда. Пасмурно, моросит стеной холодный дождь. Греет руку погасший телефон. Затем стряхиваю оцепенение и направляюсь в душ. Только когда вода стекает вниз по и спине и ногам, вспоминаю, что делаю это по старой привычке. Тогда он тоже любил заранее названивать и чесать обо всём подряд, но быстро и легко, как умеет только он один. Это было очень давно, много, бесконечно много лет назад. Шурик заваливается только через полтора часа. Чуть уставший, совершенно мокрый, но жутко довольный. Ухмыляется мне, суёт в руки целую упаковку какого-то чешского пива и плотный пакет из табачного. И начинает отряхиваться, забрызгивая всё вокруг. На смех из зала вылетает Бутч и начинает напрыгивать на гостя, видимо, признав в нём родственную душу. — Убери свою псину, — бурчит Шурик, неловко переступая через оголтелого щенка. — Сейчас наступлю ведь, будешь убиваться потом. — Бутя, Бутя, хороший, ну хватит, — прошу я, но Бутя странным образом испытывает к Шуре диаметрально противоположные чувства. Шурик со вздохом приседает, даёт ему на растерзание свой палец и выжимает мокрые волосы. — Валерку отпустил на углу, а тут целый потоп случился. Дай мне полотенце, в душ пойду. Я терпеливо дожидаюсь его на кухне, методично поглощая привезённые сигареты. Потом он зовёт меня прямо из ванной, придерживая полотенце одной рукой, и просит дать сухую одежду на смену. Машинально выуживаю из шкафа хлопковые бриджи, которые он привёз мне из Мексики, кажется. Хихикнув, отбрасываю мысль подсунуть ему подвернувшееся бельё жены и нахожу свою старую футболку. Тогда я был полнее, ему будет в самый раз. — Хочешь чай? — я заглядываю в настенные шкафы, с удивлением обнаружив тут целые залежи разносортной заварки. — С бергамотом будешь? — Буду. И с лимоном буду. А то застудил меня совсем своими утренними пробежками… Чем ты тут питаешься один? — Шура недоверчиво рассматривает несостоявшийся салат, а затем скудное содержимое моего холодильника. — Кровью девственниц и святой кармой? — Ну зачем мне девственницы, — хмыкаю я, заливая кипяток в заварник. — У меня есть ты. — Мы закажем пиццу, — пропустив шпильку мимо ушей, Шурик тыкает что-то в телефоне. — Или лучше пироги? Тут есть с вишней и творогом. А с грибами будешь? Буду, — соглашаюсь я, отстранённо кивая. — Я всё что угодно буду, если с тобой. Мы успеваем выпить по паре чашек тёплого чая, пока Шурик с азартом делится со мной последними новостями из студии. Оказывается, они уже придумали аранжировку к двум моим новым песням, и звучит это просто «нереально круто, Лёвчик, ты охренеешь». У Лизки новый проект по дизайну для какого-то электронщика, непременно очень хорошего парня и — непременно — Шуриного хорошего друга, отчего я привычно кривлю улыбкой, не дав ему заметить тень на своём лице. Давить в себе тихую и беспочвенную ревность тоже давно стало привычкой. «Детки» — эти его малолетние бестии, которые любят разрисовывать моё лицо фломастерами — в порядке, но я действительно рад это слышать. Я нежно привязан к ним, едва ли не больше, чем к собственным. О них, как и о себе, я говорю по обыкновению мало, а Шура не пристаёт с расспросами. Поэтому мы возвращаемся к теме наших грядущих туров, полетевшего по известному маршруту графика и финансовой нестабильности. — Когда наконец закончится эта херня, я устрою нам вечеринку и приглашу пол-Москвы, — посмеиваясь, заявляет Шура, но глаза его серьёзны. — Снимем бассейн на крыше и будем танцевать на столе. — Голыми? — лениво улыбаюсь я, подперев щёку ладонью. — Ты давно меня на столе голым видел? — В последний раз — на твоей свадьбе. — Придурок, блин, — ухмыляется он в ответ. — Мы вдвоём женились. — Да, — помолчав, отвечаю я. — Помнишь, дорогой, как мне за тебя стыдно было? Он открывает было рот, чтобы послать меня, но звонит курьер, и мне приходится идти открывать дверь, потому что «дорогой» сразу делает жалобные глаза банной жертвы. Зато на пиццу набрасывается с завидным аппетитом. Я аж сглатываю, наблюдая, как он блаженно облизывает губы. — А как же здоровая диета? — слабо пробую я, уже заранее чувствуя себя проигравшим. — Нам с тобой в космос не лететь, детей не рожать, — отрезает он, возясь с коробками. Будучи расчётливым и предусмотрительным, он заказал целое комбо для настоящих обжор, так что запах в комнате стоит такой, что хочется захлебнуться в слюнках. — Давай садись, пока не остыло. Мы устраиваемся прямо на полу в окружении подушек, привалившись спинами к мягкому дивану. Я приглушаю в зале свет, Шурик врубает очередной альбом из новинок, но музыка течёт мимо меня. Мне просто хорошо быть вот так, рядом с ним, слушать его голос, чувствовать его горьковатый парфюм. Выуженное из морозилки пиво приятно холодит нёбо. Нас на удивление быстро развозит, причём одновременно обоих, хотя Шурик всегда отличался большей выдержкой, чем я. Щёки у нас лихо краснеют, и вот он уже травит мне какой-то пошлый анекдот, от которого я корчусь в три погибели и глупо хохочу. — Ты вообще не ешь, — возмущается Шурик, когда заглядывает в коробку. И сует мне прямо в рот ароматный кусок пиццы. — Блять, Лёв, ты хуже своей псины! Не меня кусай! Я фыркаю носом, с хихиканьем пытаясь прожевать и одновременно думая о том, что хотел бы сделать это намного медленнее, не отрывать от него взгляда. Закончить странные мысли не даёт собака. Шура чертыхается, когда откуда-то из темноты на него вылетает Бутч и скачет прямо на ноги с просительным скулежом. — Дай ему тоже, — смеюсь я. — А ему точно можно? Тут маслины вроде… Бутч считает, что не только можно, но и нужно. Он уже внаглую лезет прямо на Шурика, облизывая его руки и бешено виляя хвостом. — Да сейчас, ну подожди ты… — пробует Шурик, пытаясь отломить ему кусочек, — а-яй! Лёв, забери его, он мне яйца сейчас отдавит! Общими усилиями мы справляемся с тем, чтобы накормить питомца, и даже соглашаемся поиграть с ним в догонялки по комнате, пытаясь отнять сворованные у Шурика ключи. Занятный кожаный брелок превращается в измусоленную мочалку, и им приходится пожертвовать на благо режущихся зубов. Потом долго курим на балконе, ёжась от прохладного ветра. Город давно накрыла ночь, и видны первые звёзды в редких лоскутах тёмного неба. Опустившись в плетёное кресло, Шура вытаскивает из-под себя забытый блокнот, хмурится в полумраке. Молескин открыт на развороте, и я не успеваю ничего сказать прежде, чем он негромко читает:

Большой серый город — это лёгкие, которыми я дышу.

Дай мне воздуха и отпусти меня на свободу…

Поднимает на меня глаза и долго, немигающе смотрит. — Это… это из новой песни, — говорю я, почему-то чувствуя смятение. — Я начал её сегодня ночью. — Мне нравится, Лёв, — серьёзно говорит Шура. — Но я не понимаю. — Я тоже. Мы замолкаем, глядя друг на друга. Только слышно, как шипит сигаретный пепел, и шумит вдалеке автотрасса. Только сейчас я замечаю, как печальны его глаза, сколько морщинок пролегло за последние годы на лбу, и седину в волосах. Каждая его чёрточка знакома мне до боли, каждый его смех, все его редкие слёзы — я помню всё, я люблю всё в нём. Шура осторожно закрывает блокнот и кладёт его на стол, а потом снова смотрит на меня, и сейчас выдержать этот пронзительный, тёмный взгляд слишком сложно. Я не успел заметить, когда весёлый вечер в компании старого друга потерял прежние краски, наполнившись невысказанной тоской. Зачем ты врёшь мне, — с горечью думаю вдруг я. — Зачем я вру тебе? Мы ведь оба всё прекрасно понимаем. Зачем эта игра, нелепое притворство? Зачем ты… зачем ты так смотришь на меня? Что ты хочешь, чтобы я сейчас сказал? Почему молчишь сам? Почему так больно дышать, Шурик? Ответь, почему? Мне хочется снова быть тем собой. Не думать о последствиях, податься к нему и совершить глупость. Я закрываю глаза, отчётливо вспомнив вдруг ту далёкую ночь в московской коммуналке, когда я ввалился к нему в комнату, как лихорадочно прижимал его к постели. Как утром мы долго молчали, лёжа среди холодных простыней, а потом он повернулся ко мне и ткнулся губами в губы — и в тот момент я знал, что больше не боюсь ничего. Хватит ли нам обоим смелости, чтобы снова доказать себе это? Хочет ли он теперь вообще что-то доказывать? Но никто из нас так и не решается задать эти вопросы вслух. Сигареты дотлевают, и нам приходится тушить их в заполненной пепельнице, а затем возвращаться в непривычно тёплый зал. Мы относим оставшуюся еду на кухню, пока Шура отшучивается, что надо было звать всю остальную группу. Выпиваем ещё по банке тёмного. Снова курим, снова молчим, соприкасаясь голыми ступнями. — Я тебя провожу, — с трудом говорю, наконец, я, вытаскивая его одежду из сушилки. — Уже поздно. — Я останусь у тебя. — А Лизка знает? — удивляюсь, но скорее на автомате. Внутри сворачивается нехороший злорадный узел. — Я останусь, — ровно повторяет Шура, и я понимаю, что разговор окончен. Тем более, что спорить я и не собирался. Я не всегда похож на идиота, хоть он и убеждён в обратном. Я застилаю диван, краем глаза наблюдая за ним. Шурик бродит по комнате, разглядывая безделушки в стеклянных шкафах, долго хмыкает возле коллекции машинок, а потом даже приседает у корзинки Бутча и треплет его за ухом. От такой идиллии меня тянет на ласковую улыбку. — Всё, моя спящая красавица, — окликаю я его, приглашающе откидывая одеяло. — Я ещё покурю и пойду к себе. Принести тебе воды? Шура качает головой, садится на диван и молчит. Я чуть вздыхаю, касаюсь его плеча с пожеланием спокойной ночи и иду к двери. Но что-то дёргает меня на полуобороте. За тридцать с лишним лет я понимаю, что что-то не так, даже по тому, как звучит его дыхание. Он всё так же смотрит в никуда, сложив руки на коленях. Губы сжаты в упрямую линию. И я не выдерживаю. Опускаюсь на колени перед ним и заглядываю ему в глаза. Шура отвечает взглядом на взгляд, и меня пробивает горячим ударом от того, как пронзительно он на меня смотрит. — Ты чего? — глупо шепчу я. — Мы ведь это уже проходили, — тоже шёпотом отвечает он. — Сначала ты придумываешь это идиотское счастье, а потом пускаешь всё к херам. Думаешь, тебе одному было больно? — Я решил, что ты больше не хочешь меня видеть. Так было лучше для нас обоих. — Ты до сих пор в это веришь? — невесело усмехается он. — Хотя, что тебе ещё оставалось… — и отворачивается. — Иди спать, Лёв. Тебе нужно отдохнуть с прошлой ночи. — Я всегда буду здесь, — тихо обрываю я, беря его за руки, — если для тебя это по-прежнему что-то значит. Я не могу просить тебя о большем. Шурик, если ты позволишь мне… Шура вдруг дёргает меня выше, а я врезаюсь ему в грудь и опрокидываю на спину. Успеваю только оцарапаться о его щетину, как он целует меня, грубовато и глубоко. Вплетаюсь пальцами в мягкие волосы, впуская его язык к своему, и кусаю в ответ его сухие шершавые губы. Больно, горько, и давит где-то в горле. Я трусь об него всем телом, уже откровенно ласкаясь и настойчиво вылизывая его рот. Он отрывается первым, тяжело дыша. — Останься, — хрипло просит он, гладя меня по плечам, — останься со мной, иначе я свихнусь. Лёвчик, останься… И снова целует, а затем подаётся вверх, и я оказываюсь прижатым к дивану его весом. Сил ответить нет, дыхания — тоже, и я просто киваю ему в ответ, сглатываю горечь в горле, а он осторожно скользит тёплыми поцелуями по моей шее. Я так давно не позволял себе слушать, как бьётся чьё-то сердце. Слишком давно. Он прижимает меня к себе, словно боясь, что я исчезну, снова сбегу, совсем как тогда — среди ночи, не справившись с болью и страхом. Ещё не зная, что всё это время я пытался найти дорогу обратно. Чтобы наконец, лёжа у него на груди, чувствовать щекотный запах его волос, вновь делить с ним его сны. Чтобы больше никогда с ним не расставаться. Я люблю его, — думаю я, разглядывая в темноте его строгие, печальные черты. — Я люблю его каждой частью своего сердца, и так будет всегда.