Прошедшее время.

Время — странная штука, на самом деле. В этом мире оно играет большое значение для каждого. Оно исследуется. Его измеряют и взвешивают. Его пытаются понять. Безуспешно, разумеется. Ещё бы! Как можно уложить в голове то, что человек, которого ты ни разу не видел, но который обязательно был когда-то или будет, является тем, кто предначертан тебе судьбой? Как такое возможно? — Годы жизни Мартина Хайдеггера. — 1889-1979. — В каких годах умерла последняя императрица Китая? — Ей было 72. — Точнее. — Императрица Циси умерла в возрасте 72 лет, 15 ноября 18… 1835 года. — Наполеон. — Родился 15 августа 1769, умер 5 мая 1821 года. — Русский писатель Иван Александрович Гончаров, год рождения. — 1812. — День. — 8 июня. — День! — Простите, 18 июня, — Субин сокрушённо опускает взгляд в парту, когда учитель истории пилит его осуждающим взглядом. По партам проходит шёпот, сопровождаясь улыбками, и парочка язвительных шуток врезаются в уши школьника. Ещё бы, проколоться на таком элементарном вопросе! Все прекрасно знают, что Иван Александрович является соулмейтом преподавателя. Всем это известно, потому как первые даты, которые Мин Чонсок назвал, будучи даже не знакомым с классом, были годы жизни его родственной души. Тогда Чхве мысленно поставил себе галочку напротив русского деятеля, но так и не справился с его данными. И парень до сих пор возмущён до глубины души тем, как человек из России мог стать близким по духу корейцу. В прочем не ему судить поехавшую уже давным-давно судьбу этого мира. — Мне очень жаль, — бурчит Субин, вновь склонив в стыде голову из-за затянувшейся тишины. Господин Мин щурит недобро свои и без того щелочки-глаза, пока парень пытается понять, какое наказание за собой повлечёт его неосторожность. — Присаживайся. Я достаточно тебя послушал. — тем временем кивает мужчина, очевидно отложив на потом разбирательства. Юноша же буквально падает за деревянный стол, пытаясь спрятать за спинами сверстников своё рослое и глупое тело. Получается у него это хуже некуда, но что ещё остаётся, кроме как скрывать от взрослого человека свой юношеский стыд? Субин понимал лучше, чем кто-либо другой, что учителю была неприятна его ошибка. Однако он просто не в состоянии понять эти русские имена и состыковать с ними соответствующие даты. Взгляд Чхве тем временем невольно цепляется за шуршащие складки юбки той, которую поднял господин Мин следом за усевшимся Чхве. Странно любоваться чужими ногами, когда ты только что оскорбил своей безграмотностью учителя, но это же девичьи ноги. Значит ничего странного, особенно для здорового парня 17 лет. Да и к тому же какая разница, пока о том, куда направлены глаза Субина, знает лишь Субин? Юбка тёмная, складка мятая — отсидела, видимо. Чего греха таить, ткань у формы действительно была ужасная. Ещё она довольно быстро протирается. И не тянется совсем. Но даже так носить её было здорово. Когда проходишь в ней по городу, возвращаясь домой, каждый смотрит и понимает, что Субин учится в старших классах, а значит не глуп и у него довольно хорошее будущее. Воздух же наполнился цифрами. Даты слетают с губ одноклассницы ровно и уверенно. Как, собственно, и у самого Субина, до, разумеется, Ивана Александровича Гончарова. В этот момент юноша действительно завидует девушке и просит у всех богов хотя бы грамм её силы духа для того, чтобы закончить обучение до того, как его господин Мин возненавидит. Думая об этом, он невольно вновь обращает внимание на мужчину во главе класса. Хмурый, суровый, штампует вопрос за вопросом подобно записям на пластинках, не останавливаясь. А у Субина столько интереса к нему, и ни шанса на то, что учитель поможет ему разобраться в природе этого любопытства. А всё дело в том, что парня всегда интересовало, как Чонсок общается со своей родственной душой. Ненавидит ли он то, что они говорят на разных языках? И сложно ли это? Головой он и сам понимал, насколько это тяжело. Но глазами и ушами ни разу не замечал, чтобы учитель жаловался на человека, с которым связан. Ни разу не проскальзывало у него «я его не понимаю» или «мне с ним сложно». Более того, господин Мин безмерно гордился тем, что его соулмейт иностранец. И, насколько Субину было известно, педагог не только был рад этому, но ещё и искренне восхищался русским писателем, скупая корейские переводы его книг везде, где только мог. А то и оригиналы. Но притворяется ли он, что всё в порядке? Или говорит всерьёз? Сложно было сказать. Души могут родиться во времена, близкие друг другу. Не редки случаи, когда соулмейты встречались в жизни и даже любили. Но зачастую вселенная раскидывает людей, как котят, на столетия друг от друга, не позволяя даже увидеться. Это жестоко, да. Но люди из прошлого всегда вдохновлялись людьми из будущего. Так же, как люди из будущего хранили в сердце и дорожили памятью о тех, кто связался с ними. То настоящее, которое две родственные души создают вместе, сложная система, неломающаяся. — Ты на уроке? — щекочут ладонь синие каракули. Субин любуется кривыми корейскими буквами и дожидается, когда Ёнджун закончит писать. Это отвлекает его от размышлений, крутящихся в голове. И даже от господина Мина отвлекает и неприятного послевкусия после проверки знаний рассеянного Чхве. На каждую букву родной души хочется ответить сию секунду, но юноша понимает, что если попытается это сделать, то скорее всего лишь изгваздается в чернилах прежде, чем сможет вывести хотя бы одну букву. А все карандаши остались дома. Так что писать на коже, к сожалению, нечем. Поэтому, наклоняясь к своей ладони, он сильно кусает её. Так сильно, что кожа под зубами сначала белеет, а после наливается кровью. Ёнджун почувствует это. Пусть и приглушённо немного, но обязательно ощутит. И следы зубов Субина так же вспыхнут на коже Ёнджуна. А что, не самая худшая в мире печать. Субин обожает своего соулмейта. Он, чёрт возьми, с ума по нему сходит. И если бы он мог посмотреть на этого человека, то обязательно, был уверен Чхве, сразу же напоролся на большие и любопытные глаза. Юноша любил представлять вечерами их встречу. Каждый день у Ёнджуна в моменты этих воображаемых свиданий были всё новые и новые лица. Но лисьи, улыбчивые глаза всегда оставались неизменными. Парень словно знал, что они у далёкого товарища именно такие. Субин не жаловался на то, что родной образ приходилось додумывать. Что поделать, если самого лучшего друга во вселенной от него спрятала именно вселенная? — Когда я думаю, что тебя уже нет в моём времени, Субин-а, — писал бывало Ёнджун, — я на секунду замираю, знаешь? И Субин смеётся с этого детского «знаешь». Потому что сам леденеет от мысли, что в его мире ещё не существует чуда по имени Чхве Ёнджун. И в ближайшие годы его появление так же не предвидится. Из размышлений вырывает клейкое ощущение на коже. Парень опускает взгляд на свою ладонь, когда рядом с надписью синего цвета, поверх укуса самого Субина, появляются очертания чего-то красного. Это красное пятно принимает липучую форму чужих губ и заставляет Чхве вспыхнуть хлеще свечи. Ёнджун всегда знал, как его смутить. — Это было больно! — появляется рядом с поцелуем скорая надпись, и Субин готов поклясться, что его сердце стало работать с перебоями. Оно будто выстукивало азбукой морзе беззвучные слова, которые юный Чхве не осмелится озвучить никогда. Даже несмотря на то, что тот, кому они должны быть адресованы в любом случае их не услышит.