«Почему френдзона — хорошо»

Дождь редкими каплями оттарабанивает ритм какой-то попсовой мелодии, за окном темно. Ночь. Дождь как чувства. Он может начинаться постепенно, наращивая свою частоту, а может и спонтанно, сразу ливнем обрушиваясь на пока что сухую землю твоей психики. А потом спустя некоторое время он утихнет, оставив после себя лужи, которые высохнут с подачи солнышка и появятся вновь лишь по наступлению следующих осадков. Кею уже было не смешно от той мысли, что он может спокойно написать книгу «Почему френдзона — хорошо». Такими темпами и на всю жизнь одному остаться можно. Он сам себя определил в этот отряд без решения верховного командования. Может, у него и был шанс? Или нет? Какая чепуха. Он уж лучше легкомысленно погибнет в бою со своими эмоциями и чувствами, ежели пойдёт и спросит у своего командира о стратегии, которая сохранит ему рассудок. Он не солдат, он нарушил священную клятву, данную когда-то, положив руку на сердце, перед верхом. Отныне он — воин, идущий по своему болезненному пути. Если бы он писал своё прощальное письмо, то с ноткой самоиронии настрочил море абсурда на тему того, почему он заранее записал себя в список проигравших. «Почему френдзона — хорошо». — Так, наверное, он бы начал, если бы писал его в период от 16 до лет 25. Если бы был чуть старше, то мысль звучала следующим образом: «Почему я не признаюсь ему». Далее, скорее всего, последует небольшое художественное отступление о том, насколько прекрасно чувствовать духовную близость с другим человеком. «Я никогда не был уверен, что мои чувства к нему правдивы. Мне не хотелось говорить ему, тем самым обманывая. Хотелось, чтобы он был уверен во мне так же, как буду уверен я в нём. Я не ожидал, что он примет». Не ожидал, потому что и не собирался раскалываться. Он и не собирался рассказывать. «А зачем?». Их отношение и так были в норме. «Я прожил хорошую жизнь…». Куда же без этого. «… ведь в ней был ты». Он точно бы так и написал. «Я всё ещё не уверен, даже на грани смерти. Наверное, всё же не стоило идти в самоволку. Мы могли бы всё обсудить, прямо как взрослые люди, коими мы и являемся по сей день. Но я не буду». Тсукишима бы изрёк на клочке бумаги всё, что ему бы взбрело в голову. «Мне не нравится твоя улыбка или твои глаза, или твой рот, или твои руки. Они самые обычные. Твои ничем не примечательные руки, безусловно, не предназначены для холодного оружия, но почему-то загубить меня у тебя получилось с первой попытки. Это вышло косвенно, но факт остаётся фактом — ты меня погубил». Возможно, он не стал бы писать дальше, что являлось бы ошибкой и обманом ожиданий того человека, который найдёт этот документ с названием «Почему френдзона — хорошо» или «Почему я не признаюсь ему» — опять же, всё будет зависеть от возраста Тсукки на момент написания. Хотя нет. В конце можно было бы максимально драматично дописать «Ямагучи Тадаши». Но Кей бы так не поступил. Даже перед лицом смерти, он не собирается изменять своим принципам, появившимся ещё при жизни и разрушившим его бытие. На поле боя пусто, совсем как в голове у война. И вовсе не от того, что ему только что вынесли мозги, размазав их по камню, земле или иной поверхности, на которой будет располагаться бездыханное тело. Он бы потерял бдительность по причине того, что задумался над тем, чем сейчас занимается тот. Представил бы, как тот соизволил бы прочесть его послание, в котором он отрекается от служения ему. Представил бы, как тот мог бы нахмуриться. «Служение тебе никогда не было целью моего существования. Я не собираюсь раскаиваться перед тобой, я останусь при своём. Ты — дождь, а я — дурак». Это бы он, может быть, добавил к своему бумажному кошмару. Его бы точно он счёл за дурака. Какой к чёрту дождь? «Тсукишима Кей. Бывший солдат, чёрт знает, какого подразделения». Тсукишима вложил бы чуть ли не все свои силы в каллиграфический почерк, которым был бы написан этот бред. Тсукишима был точно уверен, что отмалчиваться — одно из наилучших решений.