Tale of a White Fox

      В дверь скреблись.              Хёнджин отложил толстую старую книгу со стершимся названием, поднялся и открыл. На пороге, поджав правую лапу, стоял зверь и тихо скулил, глядя снизу вверх самым жалобным из возможных взглядов.              Лис.              Белая шерстка была перепачкана в крови, на вытянутой мордочке красовался порез, а подогнутая лапа выглядела так, будто по ней проехали колесом телеги.              — Проходи скорее, — Хёнджин отступил и после затворил за лисом тяжелую деревянную дверь, отозвавшуюся скрипом.              Лис сразу улегся на циновке, будто она была постелена для него, закрыл черный кончик носа здоровой лапой, а израненную вытянул. Смотрел по-прежнему так, будто очень сильно провинился и взглядом умолял его не бранить.              — Да не буду я тебя ругать, несчастный, — с улыбкой произнес Хёнджин. Руки уже по привычке тянулись к нужным травам, толкли, смешивали. — Вижу, что снова неприятности себе искал и нашел, но как будто я тебя не знаю.              Печальный зверёк уныло тявкнул и отвернулся с обиженным видом, моал, ничего он не искал — неприятности всегда находили его сами. Хёнджин посмеялся с такой реакции, закончил мешать травы, прихватил с полки настойку и опустился на пол. Лис, не повернув к нему головы, сразу почуял неладное, вскочил и на трех лапах отбежал в угол. Хёнджину пришлось на коленках ползти за ним.              — Ты зачем ко мне приходишь? Чтобы я тебя подлатал? — он в притворном негодовании хлопнул себя по бедру. — Сколько раз мы через это проходили? Вернись сюда!              Оба, конечно, знали, что приходил к нему лис по другой причине. Сначала да — за лечением. Теперь же лиса сюда тянуло так же сильно, как ждал его Хёнджин.              Понуро опустив голову, лис вернулся, лег на живот, вытянул больную лапу и зажмурился. На мордочке читалось прямо-таки человеческое страдание.              — Больно будет всего секундочку. Хватит бояться, — вкрадчиво говорил, почти шептал Хёнджин, смешивая жидкость из баночки с травами прямо у себя в ладони.              Уговаривать лиса приходилось каждый раз, всегда была одна и та же история. Порой Хёнджин гладил его по полчаса или даже больше, успокаивая и убеждая позволить заняться своими ранами. Сегодня, видать, потрепало сильно, раз так быстро согласился. Или просто соскучился.              Когда первая же порция трав оказалась на ране, лис зашипел, но не дернулся и даже не попытался укусить. Печаль в глазах сменилась болью предательства: ты же говорил, что будет больно секундочку, а больно уже две! Хёнджин коротко почесал его за ушком и намазал мазью порез на носу.              — Видишь, как быстро, — он сел поближе, прижался спиной к стене и зарылся ладонью в белую шерсть. — Кровь не твоя тут? — осторожно погладил бок, проверяя на наличие ран.              Лис мотнул головой и снова опустил ее на пол. Одним глазом смотрел на Хёнджина все еще с легким укором, а когда заметил ответный взгляд, демонстративно отвернулся. Лапу и нос наверное щипало знатно.              — Ну, потерпи. Я не буду тебя заматывать: потом ты обратишься, все повязки слетят, а мне все заново делать надо будет. Просто лежи и отдыхай.              Лис послушался и совсем затих, даже дышал поверхностно и почти незаметно. Хёнджин не сомневался, что внутренних травм тоже было немало, но в такой форме лису он помочь не мог. Потом, может, утром заставит его выпить немало горьких снадобий, а после вкусно накормит.              Совсем скоро зверёк заснул. Хёнджин остался рядом, продолжал невесомо гладить белую шерстку и бездумно смотрел на огонь свечей на столе. Потом перевел взгляд на лиса и порицающе помотал головой: все чаще тот приходил к нему побитым, изрезанным, покалеченным. Глупое создание, до сих пор не научившееся держаться подальше от людей и заметать следы. Наивное до невозможности, дружелюбное, любопытное. Забывающее, что люди еще более глупы, суеверны, жадны до награды.              Они верили, что белый лис в округе — к беде. Белый лис — он ведь точно колдун, оборотень, злыдень. Обычным лисицам доставалось за то, что курятники разоряли, а на белых сразу объявляли охоту всем селением. Да и шкура такого лиса ценилась.              — Кто же тебя так потрепал на этот раз, — прошептал Хёнджин вопрос в пустоту, забыв, что слух у зверя острый, чуткий.              Лис встрепенулся, поднял голову и посмотрел вопросительно, мол, а сам как думаешь?              — Все еще не отчаялись и пытаются тебя поймать? Три года же бегаешь, а они все не сдаются. Не понимаю, почему ты до сих пор не ушел из этих мест, — в голосе Хёнджина прослеживалось сожаление. Он волновался за своего лиса, но испытывал облегчение и счастье каждый раз, когда тот к нему возвращался.              Они оба знали, почему лис до сих пор не ушел и терпел нападки на свою маленькую лисью тушку. Как у Хёнджина был свой красивый белый зверёк, у лиса был свой травник, свой лекарь. Союз, сформировавшийся по воле случая.              — Отдыхай, — Хёнджин потрепал лиса по голове, почесал за ушком и поднялся.              На столе его все еще ждала толстая старая книжка, пускай и читать ее при свете свечей было не так уж удобно.              Когда он обернулся спустя какое-то время, чтобы проверить своего ночного гостя, на циновке вместо зверька с белой шерстью лежал обнаженный юноша едва ли старше двадцати лет. С белыми, чисто белыми волосами, разметавшимися по полу. Возле аккуратного носа красовался уже подсыхающий под слоем трав порез, а вот с рукой дела обстояли хуже.              Хёнджин тихо опустился на колени возле юноши, взял его раненую правую руку в свои. Страх, зародившийся в душе, удалось побороть не сразу. Пальцы и костяшки на руке припухли и были ужасного сине-фиолетового цвета, кожа на костяшках и выше была в порезах, как будто кто-то неоднократно предпринимал попытку отрезать лису лапу. Хёнджина пробрало дрожью.              Подсуетившись, он подскочил за своими склянками, потом снова рухнул на колени и аккуратно, едва касаясь, принялся обрабатывать весь тот ужас, что сотворили с его лисом люди, а после наложил повязку. Юноша все это время тихо постанывал во сне, ворочал головой, но спал. Его абсолютная нагота Хёнджина нисколько не смущала — скорее, притягивала взгляд, но он поспешил накрыть худощавое тело одеялом.              Однако стоило ему это сделать, в запястье ему вцепились пальцы здоровой руки. Юноша уставился на него пронзительными карими глазами. Хёнджин как будто забыл, что даже в человеческой форме у его лиса была феноменальная чувствительность и слух. Велика вероятность, что этот юный талант просто притворялся спящим и страдающим, как любил это делать в зверином обличии.              — Не уходи, — прозвучало тихо и чуть хрипло.              — Я не хочу тебя беспокоить, Ёнбок, — улыбнулся Хёнджин и предпринял еще одну попытку встать.              — Полежи со мной, — было похоже уже не на просьбу, а на приказ.              Но даже просьбе такой Хёнджин вряд ли смог бы сопротивляться. Выпутав свое запястье из чужих пальцев, он со вздохом опустился на циновку по левую сторону от Ёнбока, накинул на себя край одеяла. Рука Хёнджина естественным жестом легла поперек груди. Он подмял Ёнбока под себя и уткнулся носом в висок. Пахло землей, травой, почему-то костром и кровью. По первым двум запахам Хёнджин скучал и уже не мог без них, а последний заставлял его ежиться от страха.              От страха за глупого лиса.              — Тебя не было довольно долго, — заметил он спустя несколько минут.              — Прости, — Ёнбок повернул голову, встретился с настороженным взглядом Хёнджина, — я убежал дальше, чем обычно, случайно добежал до города, а обратно пришлось уносить лапы — заметили. Два дня бежал, ни маковой росинки не съел, а в конце догнали и попытались отхватить хотя бы лисью лапу. На удачу, представляешь? Это что-то новенькое было, — каждое его слово сопровождалось потоком горячего дыхания прямо в губы Хёнджина, оказавшиеся так кстати совсем рядом.              — Не уходи так далеко, — Хёнджин просил об этом каждый раз. Не уходи далеко, не пропадай надолго: он ведь волнуется. — Останься со мной.              Ёнбок же предсказуемо отвечал с грустной улыбкой на красивых губах:              — Тогда и ты будешь в опасности. И я не могу, ты же знаешь. Долго сидеть на одном месте.              Природа дикого хищника постоянно тянула его в лес. Бегать среди деревьев, охотиться на мышей, зайцев и птиц, валяться в зеленой траве. Хёнджин всегда жалел, что не мог так же легко обернуться лисом и убежать с ним подальше от человеческих забот, однако он вынашивал несколько иной план.              — Хорошо, тогда поговорим об этом утром, — прошептал он, придвинувшись еще ближе к лицу Ёнбока, после совсем легонько коснулся его губ своими и сразу отстранился, — тебе нужно отдохнуть. Спокойной ночи.              Хёнджин хотел отстраниться, дать немного пространства, но ему не позволили. Вполне предсказуемо. В руку вновь вцепились мертвой хваткой здоровой руки. Ёнбок выглядел искренне возмущенным и преданным.              — Ты вообще не соскучился? — пробормотал он, возмущенно надув губы. С кряхтением, помогая себе здоровой рукой, сел, и его совершенно не волновало, что одеяло сползло с его обнаженного тела.              Хёнджин перевернулся на спину, отвел взгляд и как будто стыдливо прикрыл глаза ладонями. Потому что очень соскучился, а еще у него была гордость.              — Пропадаешь неделями, а потом спрашиваешь меня о таком, — убрав одну руку от лица, он на ощупь нашел одеяло и попытался прикрыть Ёнбока хоть немного, чтобы можно было сидеть рядом с ним и смотреть в глаза, а не куда-либо еще.              Ёнбок решил иначе, сбросил с себя одеяло вообще, ловко перекинул ногу через бедра Хёнджина и уселся на них с довольной милой мордахой. Этого в общество даже в образе человека выпускать было нельзя: повадки все равно вон животные, берет, что хочет, даже когда ему говорят отдохнуть.              Взяв контроль над своим возмущением — и предвкушением, — Хёнджин сложил руки на груди, недовольно выпятил губы. Смотреть старался исключительно в хитрые карие глаза и ни в коем случае ниже.              — Хёнджин-и, — заныл лис, вцепился в его руки и попытался убрать их с груди, что вышло у него с легкостью: все же человеком он не был, а магическая суть наделяла его недюжинной силой, хоть по тощему телу и не скажешь. С виду ведь совсем худенький юноша.              — Что, чудовище? — буркнул Хёнджин, но руки послушно убрал, и тогда на него сверху всем телом лег Ёнбок, боднул лбом в щеку. Не заулыбаться при этом становилось все сложнее, но Хёнджин держался, сжав губы в тонкую линию.              — Знаешь, о чем я думал, пока бегал? — Ёнбок положил здоровую ладонь на его щеку, нежно погладил и, когда Хёнджин сдался и расслабился, звонко чмокнул в губы. — Я искал какой-нибудь красивый цветок, чтобы принести его тебе. Представь, какой галантный жест. Я бы заявился к тебе с цветком в зубах, потом обратился и заправил его тебе в волосы. Не знаю, правда, кто бы кого украшал: ты цветок или цветок тебя, — нахмурив брови, он накрутил на палец отросшую темную прядь волос Хёнджина и, судя по горящему взгляду, представлял.              Хёнджин провалил все свои попытки сдерживаться и положил обе ладони на спину Ёнбока, прижимая его к себе. Все еще потому что соскучился, потому что в какой-то момент их встречи стали ему жизненно необходимы, а этот хитрый лис стал неотъемлемой частью его жизни. Если его забрать — то все. Хёнджин без него уже не мог. И все эти недели разлуки били по нему ощутимо всегда.              — Романтик нашелся тоже мне, — Хёнджин фыркнул, закатил глаза: гордость никуда не делась, пускай и обнимал он своего лиса изо всех сил. И стоило ему снова посмотреть на Ёнбока, как все в нем окончательно сложило оружие и сдалось.              Хёнджин провел руками по гладкой коже спины сначала вверх до плеч, потом — вниз до самых ягодиц. Ему не хватало тепла этого тощего тельца рядом с собой ночами, хоть ночи холодными и не были. Не хватало сопящего рядом Ёнбока, в которого можно в любой момент уткнуться, вдохнуть запах земли и травы, успокоиться и забыться сном.              Кровь у Ёнбока была горячая, бурлила, покоя не давала, и это Хёнджину всегда передавалось. Его неунимающаяся страсть, постоянное желание близости, желание дарить удовольствие и получать.              — Без резких движений, — в итоге выдохнул Хёнджин, понимая, куда все двигалось и к чему все шло и все равно пришло бы. Ёнбок уже сидел на нем нагим и слезать точно не собирался. Оба вынуждены были скучать друг по другу, потому что чья-то дикая натура не давала его заднице сидеть на месте, а наверстывать приходилось в спешке — вдруг опять шальная голова куда понесет.              Кивнув, хитрющий лис снова сел и в мгновение ока разделался с широким поясом верхних одеяний, но вот снять их с Хёнджина одной рукой уже не смог.              — Встань… и лучше ложись рядом, — произнес Хёнджин, не до конца уверенный, что идея заниматься чем-то, кроме сна, была хорошей, но остановиться вряд ли бы смог.              Когда Ёнбок скатился с него и с довольной мордахой улегся поверх одеяла, закинув ногу на ногу и нисколько не стесняясь своей наготы, он встал, дрожащими руками избавился сначала от верхних одеяний, потом от нижних, сбросил слои ткани на пол. Вышагнул из них, взял что-то с полки и вернулся к своему чудовищу.              — Ты пришел ко мне побитой собакой, а лежишь теперь довольным котом. Два часа реально хватило, чтобы восстановиться? — недоумевал он искренне, опускаясь на циновку. Ёнбок сразу же развел ноги в стороны, Хёнджин устроился между ними, опираясь на локти.              — Я быстро восстанавливаюсь, — ухмыльнулся Ёнбок, обвил ногами чужие бедра.              К животу Хёнджина прижималось твердое, горячее, мокрое. Он помотал головой, в очередной раз удивляясь такой скорости. Впрочем, чего он хотел от диковатого получеловека-полузверя, воспитанного в лесу? Возможно, волками. Ёнбок о своем происхождении и сам ничего не помнил, как и о своем детстве в принципе — всю память отшибло после того, как его чуть не прикончили несколько лет назад. Теперь его жизнь представляла из себя одного человека с кошачьими глазами и улыбкой.              Он поднял голову, потерся носом о нос Хёнджина, короткими вдохами принюхиваясь к нему и втягивая воздух. После резко притянул к себе за шею одной рукой, больно укусил за нижнюю полную губу и утянул в поцелуй. Нетерпеливый лис. Чудовищно темпераментный перевертыш. Хёнджин знал, что лучше не сопротивляться: его чудовище, если не удовлетворять его потребности, становилось капризным, постоянно хныкало и жаловалось на свою нелегкую жизнь, заунывно повторяя одну и ту же песню: его, такого замечательного, совсем никто не любит.              Хёнджин и не хотел сопротивляться, вжимал Ёнбока всем телом в одеяло, целовал глубоко и долго, кусался в ответ на укусы, гладил мышечное бедро, худые бока, каждым прикосновением пытался дать понять, что они скучают друг по другу одинаково, что нельзя им так надолго расставаться.              Ёнбок дернул бедрами вверх, потираясь возбуждением о чужое, скользнул рукой с шеи Хёнджина к своему бедру, нащупал его руку и настойчиво положил на свою ягодицу, показывая, как именно нужно сжать и с какой силой.              Потребности у дикого лиса были несколько иные, не такие, как у обычных представителей мужского пола. Этот лис не нуждался в лисицах для их удовлетворения — он нуждался в одном человеке, которому отдавал себя без остатка и позволял делать буквально все. Дикий лис становился ручным и податливым в руках юного травника.              Хёнджин прервал поцелуй, вызвав недовольный хнычущий стон у Ёнбока, но сугубо для того, чтобы дотянуться до предусмотрительно поставленной рядом баночки. Одной рукой выливать из нее вязкое содержимое было неудобно, но лис изо всех сил не хотел его отпускать даже на секунду.              — Ёнбок, — Хёнджин глянул на него строго, приподнялся, зачерпнул пальцами прохладную вязкую субстанцию и снова накрыл Ёнбока своим телом, только руку между их животами просунул, большой влажной ладонью обхватил оба твердых органа — юноша под ним покрылся ощутимыми мурашками, мелко задрожал.              — Сам виноват, сбегаешь постоянно, — журил Хёнджин, ухмыляясь, пока его рука методично двигалась между их телами, заставляя слишком чувствительного Ёнбока жмуриться от удовольствия, кусать потрескавшиеся губы и дышать через раз. — Если бы остался, получал бы меня каждый день, — прошептал он в искусанные губы и смазанно поцеловал в уголок.              У Ёнбока не нашлось сил ответить что-нибудь колкое: он раскинул руки в стороны, перестав держать Хёнджина, отпустил его бедра, еще шире развел худые ноги в сторону, и только слабые движения бедер навстречу ладони выдавали, что он еще живой был.              Хёнджин продолжал выцеловывать мягкие губы под аккомпанемент тихих и пока скромных стонов и в один момент прекратил движения рукой, продолжая отвлекать касаниями губ и языка. Ёнбок сначала запротестовал, застонал громче и несчастнее, но тут же затих, шумно втянув носом воздух — ноги его оказались на широких плечах, а между ягодиц тронуло влажным и твердым.              Хёнджин, дрожа от нетерпения, из последних сил старался быть осторожным: лис его все-таки несколько недель по лесу носился и вряд ли претерпевал вторжение в свое тело. Но тело помнило и поддавалось. Ёнбок вообще отличался выдержкой и терпимостью к боли и неприятным ощущениям — не к ранам, правда, а к тем, причиной которых был Хёнджин. Твердый, горячий, заполняющий его постепенно, раздвигающий податливые стенки.              — Больно?              — Не дури, — фыркнул Ёнбок, хотя и был где-то на грани между сознанием и пропастью, — поцелуй, — он обернул руку вокруг шеи Хёнджина, притянул темноволосую голову к себе.              — Сломаю ведь, — Хёнджин попытался отстраниться: он и правда сложил Ёнбока пополам, но последнего это мало волновало.              — Не дури-и-и, — простонал лис и сам поцеловал, а потом прямо сквозь поцелуй: — двигайся.              Хёнджин двинулся на пробу первый раз, заполнил собой до основания, ударившись бедрами о поджарые ягодицы, выскользнул и вновь вошел до конца, ловя каждый стон Ёнбока губами и ни одному не давая ускользнуть.              Единственными звуками в скромном жилище травника были звуки учащающихся шлепков, звонких ударов кожи о кожу и скрип половиц. Ни одному стону Ёнбока не было позволено прорвать оборону бесконечных поцелуев, а сам Хёнджин лишь шумно дышал ему в губы и иногда рычал, теряя себя в невозможной узости, тепле и влаге. Резко двигался внутри, растирая членом гладкие стенки, выскальзывал полностью и вновь вбивался, вырывая из груди Ёнбока хрипы.              Поцелуи сменились животным кусанием и вылизыванием — Ёнбок частенько говорил, что, наверное, у Хёнджина в роду были оборотни, больно уж повадки у него порой животные, но Хёнджин был уверен, что перенял их от своего лиса.              Он продолжал целовать и кусать, даже когда у Ёнбока не осталось сил отвечать и он обессиленно уронил голову на одеяло, выпуская один низкий стон за другим на каждом глубоком толчке. Хёнджин сбросил его ноги с плеч, поднялся, дернул за бедра, насадил на себя и ускорился. Толчки стали хаотичными, жесткими, хлесткими, Ёнбок держался здоровой рукой за одеяло, а вторую поднес ко рту и кусал выше запястья, как будто уже имеющихся ран ему было мало, сходя с ума от жара и трения в заднем проходе так же, как сходил с ума Хёнджин от податливости его тела.              Когда широкая ладонь опустилась на твердый ствол Ёнбока, тот убрал руку от лица и смог только захныкать да слабо попытаться отстранить чужую руку: ему и так было до чертиков хорошо. Хёнджин был уверен, что недостаточно хорошо, был уверен, что ему точно было лучше, и двигал тесно сжатым кулаком в такт толчкам. Слабые протесты хоть и продолжались, но только для виду, а Ёнбок терялся в ощущениях, метался по одеялу, пытаясь одновременно насадиться на твердый орган, двигающийся в нем, и толкнуться в кулак. Слишком много ощущений. В глазах стояли слезы. Только так, доведя Ёнбока до грани, Хёнджин мог быть уверенным, что удовлетворил все его потребности хотя бы на полдня.              Подступающий оргазм Ёнбока был предсказуем: он сжимался все сильнее, так сдавливая Хёнджина, что тот видел звезды перед глазами, выгибался и мгновения спустя, крупно дрожа и практически крича в голос, уже пачкал большую ладонь семенем. Хёнджин пытался урвать последние, самые сладкие моменты перед оргазмом, бешено вбиваясь в слабеющее тело, но и сам скоро не выдержал — разум взорвался на миллионы частиц, вспыхнул, загорелся. Заразившись от Ёнбока лихорадкой и дрожью, он лег на него сверху и излился, пульсируя глубоко внутри. Губами нашел припухшие искусанные губы и целовал до тех пор, пока последние спазмы не прошли.              Почти час спустя первым ожил Ёнбок, приподнялся на одном локте и покосился на Хёнджина, лежащего с закрытыми глазами, но не спящего — это он по дыханию чувствовал. Рука Хёнджина была поперек живота Ёнбока и обнимала собственнически, и эта мысль заставляла улыбаться обоих. Белый лис из легенд и скромный травник, принадлежащие только друг другу.              Хёнджин лениво открыл глаза и посмотрел на лиса взглядом удовлетворенного мартовского кота. Сглотнул, на всякий случай посмотрел вниз — в паху у Ёнбока пока было спокойно.              — Не говори мне, что ты отдохнул и хочешь снова.              Ёнбок помотал головой, потом похлопал себя по животу.              — Положи сюда голову.              Хёнджин насторожился, и мысли у него в голове были не самые разумные. Не мог же человек заделать лису ребенка, правильно? Это не так работало. Но он все же сполз чуть ниже и прислонил ухо к животу Ёнбока.              — Чуть выше, — с хитринкой в голосе произнес тот, подвинулся сам чуть ниже, — слышишь?              На ухо Хёнджину заунывно проурчало, и Ёнбок разразился смехом, прижимая чужую голову к животу.              — Говорю же: два дня ничегошеньки не ел, а ты мне сразу между ног полез. Нет бы покормить сначала, а уже потом…              Договорить ему Хёнджин не дал, резко подскочил, навис над Ёнбоком, уперев руки по обе стороны от его головы. Лис вообще не повелся на его якобы разгневанный взгляд. То был общеизвестный факт: белый лис не слушался никого, даже своего травника порой.              — Я тебя, гада такого, вообще трогать не хотел до утра, — проворчал Хёнджин.              — Не обманывай себя. Должен же знать, что это невозможно. Я всегда прибегаю голодный, и не всегда голод касается еды, — Ёнбок положил ладонь на щеку своего человека, погладил нежно-нежно, улыбнулся во весь рот, и его человек едва ли не замурлыкал котом. Точно в роду были кошачьи.              — Тогда сначала покормлю, а потом сразу спать. Тебе нужен отдых, — сдался Хёнджин, смазанно поцеловал лиса в соленый от пота лоб и на негнущихся ногах поднялся. Ёнбок встать даже не пытался, ибо знал, что после такого его ноги не будут слушаться его еще какое-то время.       

***

      Утром Хёнджин проснулся первым еще на рассвете, потому что боялся, что это чудовище сокровище ускользнет прямо из его объятий, несмотря на раны. Свободолюбивая натура Ёнбока порой заставляла его делать это, не сразу Хёнджин его приручил. Да вот только не до конца.              Он оделся, приготовил завтрак ненасытному лису, свой скромный быстро съел и остаток времени до пробуждения Ёнбока потратил на собирание необходимых вещей в холщовый мешок. Этот план Хёнджин вынашивал давно, просто никак не мог сообщить о своем решении, боялся, что Ёнбок будет против. Но после того, как это чудовище сокровище снова пропало и вернулось побитым, понял — не может так больше.              Здесь его давно ничего не держало. Сначала Хёнджин держался за память о погибших родителях, но потом в его жизни появился этот хитрющий лис, мелкий, озорной, весь в веснушках. Постоянно улыбающийся, вечно требующий внимания к себе, а потом ускользающий. Последнего Хёнджин больше позволить не мог. Если Ёнбок собирается снова от него убежать, то Хёнджин поползет за ним вторым хвостом.              Проснулся Ёнбок в человеческом обличии, но, заметив своего травника одетым и с мешком наготове, заподозрил что-то неладное и в мгновение ока обратился в белого лиса с пушистым хвостом. Неслышно подкрался ближе, едва прихрамывая, принюхался к мешку и поднял вопросительный взгляд. Даже по лисьей форме было понятно, что проснулось это чудовище не до конца и пока не могло сообразить, что к чему.              — Давай возвращайся в ту форму, которая может извергать слова и есть человеческую еду, — натужно посмеялся Хёнджин. Не очень естественно вышло.              Секунду спустя перед ним стоял обнаженный Ёнбок, задумчиво почесывающий шею. Хёнджин скользнул взглядом по стройному телу, сглотнул ком в горле, нащупал возле себя приготовленную рубаху и просторные штаны и кинул в лиса.              Одевался Ёнбок тоже молча, подозрительно глядя то на мешок, то на напряженного человека, а потом не выдержал:              — Куда собрался? — встал, уперев руки в бока, нахмурился, надул губы. Ходячее очарование, из-за которого у Хёнджина таяло абсолютно все.              — Ухожу.              — Прямо с утра? Куда? Я же только пришел, а ты уходишь? Сразу меня бросаешь? — Ёнбок наступал, наступал, а после плюхнулся к Хёнджину на колени, обнял руками и ногами и выдал строгое:              — Не пущу.              То была маленькая месть Хёнджина. Лису было необходимо на своей шкуре почувствовать, что такое быть брошенным внезапно, но долго его томить он не стал. Немного отстранил от себя, обхватил ладонями лицо, сжал круглые щеки и улыбнулся.              — С тобой ухожу, чудовищное ты чудовище, воспитанное в лесу волками.              — Куда со мной? — Ёнбок сонно хлопал длинными ресницами.              — Просто с тобой. Куда тебя понесет, туда и я пойду. Буду палкой отбивать от тебя людей или просто умру прямо здесь, когда ты в очередной раз пропадешь и придешь спустя месяц с раной в боку, подбитой лапой или еще чего хуже.              Лис вырвал свое лицо, уткнулся курносым носом в веснушках Хёнджину в шею, покрепче обхватил руками-ногами и сдавленно застонал.              — Ты не должен, — послышался приглушенный голос: Ёнбок прямо губами и носом к коже прижимался и нюхал, нюхал, вдыхая запах своего человека.              — Ты сам себе веришь? — Хёнджин успокаивающе гладил его по спине, непривычно закованной в одежду. — Это не такое уж большое дело. Мы всегда сможем вернуться, если ты захочешь осесть на одном месте и чаще быть человеком, чем зверем. Ну, когда травка надоест или зайцы с мышами в округе закончатся.              — Есть еще курицы крестьянские, — глухо вставил Ёнбок.              — Ага, а еще гуси, но некоторые из них побольше тебя будут, так что не рискуй. Да и помню я, как тебя петух заклевал, — хохотнул Хёнджин и получил кулаком здоровой руки в плечо.              — Он огромный был! А я… знаешь… ну… небольшой!              — Мелкий, — кивнул он, — лисенок практически. Еще и не ешь ничего, но с этим потом разберемся.              Хёнджин в очередной раз оторвал прижимающегося к нему Ёнбока и заставил посмотреть в глаза. У Ёнбока они отчего-то слезились, и он томительно кусал губы.              — Ты разрешишь мне пойти с тобой?              Лис, не потратив ни секунды на раздумья, решительно кивнул и снова вцепился в Хёнджина мертвой хваткой, а больше его никто и не отцеплял, Хёнджин лишь гладил его по спине и улыбался.              — Не думал, что ты когда-нибудь решишься.              — Не думал, что ты согласишься так быстро, — выдали они одновременно.              Ёнбок решил все же объясниться:              — Это же не очень безопасно для человека. Решат, что ты укрываешь жестокого колдуна, ворующего чужих куриц. Я же беды приношу. А еще у меня лапы, оказывается, счастливые!              Хёнджин отмахнулся от этой глупости, фыркнул.              — Ничего подобного. Просто скажу, что ты мой ручной лис, но я был бы благодарен, если бы ты чаще был человеком, чем лисом.              Ёнбок сразу от него отстранился и посмотрел так строго и одновременно несчастно. Больную тему задели, тут сразу ясно было. Хёнджин прекрасно знал, что не мог Ёнбок долго без своих пробежек по лесу в виде лиса, начинал тосковать и мучиться, а потому он сразу сдался.              — Ладно, просто бегай недалеко от меня, — Ёнбок все еще смотрел укоризненно, прищурившись, и зашипел бы, если бы форма позволяла, — по возможности! От людей сразу убегай и беги ко мне, я тебя палкой отобью от них.              Хёнджин снова сам его к себе прижал, уложил дурную голову на плечо. Так и сидели, обнимаясь, пока Ёнбок первый полушепотом не спросил:              — Куда пойдем?              — Подальше, но не в ту сторону, где город, из которого ты убегал. Там тебя еще помнят. В другую пойдем.              — А когда?              — Да хоть сейчас, когда позавтракаешь.              — Не-а, пойдем послезавтра. У меня еще лапа болит, да и вообще мне больше нравится тебе в окружении одеял отдаваться, чем на природе. Тут удобнее.              По лицу Хёнджина пополз стыдливый румянец. К Ёнбоку вернулась прежняя непосредственность и прямолинейность.              — Так что убери пока мешок свой, — продолжал он ехидно, — я еще не насладился вдоволь всеми прелестями человеческого жилища, — и как будто случайно полез ладонями под одеяния травника.              Одним словом — ненасытное чудовище. Личное чудовище Хёнджина.       

***

      Вышли послезавтра утром.              А уже через полгода по городам и селениям разнеслось сказание о загадочном юном лекаре в темных одеяниях, прекрасном, как древнее божество, и белом лисе, что шел в ногу с ним и иногда представал в виде беловолосого юноши с приветливой улыбкой и улыбающимися лисьими глазами. И ни одна живая душа больше к лису притронуться не осмеливалась.