Два полюса желания

Я, помнится, коснулся вопроса географии, но так толком и не предоставил каких-либо объективных сведений, отстранившись от этой темы, чтобы показать читателям настоящее место действий – мой рассудок. На самом деле, я так же указал, что могу не таить реальных координат своего расположения. Проблема состоит в том, что в то время, в котором я живу, нет знакомых вам государств, культур или религий, нет тех стран, названия которых вы свяжете с точкой на карте. Все это могло существовать еще каких-то сто лет назад, в конце бронзового века, когда человечество еще отдавало отчет своим действиям. Сейчас же все было переплавлено в огромной постиндустриальной, самой современной, электронной печи, для которой не существует недостижимых температур, которая могла бы посоперничать своим жаром с солнце. Да и не только жаром, но и разрушительностью. Здесь не имеет смысла (особенно учитывая, что эти сведения можно получить за долю секунды при помощи тех же технологий, о которых я говорю) приводить детальную информацию о том, насколько горяча наша родная звезда, которая продолжает спустя миллионы лет озарять нашу жизнь, какой бы она не была, светом. Важно знать, на что способна эта печь, не благословенная, не дьявольская, так как она уже давно сожгла и эти идеологические понятия, и многие другие. Так вот, как я уже сказал, постиндустриальная, а вернее было бы сказать, пост-постиндустриальная эра сопровождалось стяжением нашего мира, вместе с привычными границами, странами и духовными объектами. Когда все уплотнилось в одной точке, в этой колоссальной жаровне, и центр этого действа уже не мог больше накапливать концентрацию, все взорвалось. И то, что разлетелось на куски, казалось, упало на привычные места, там, где и находилось до этого. Обыватели, спящие в этот переломный момент, проснувшись, даже не поняли, что встали уже не в своей стране, читали уже не свои новости, работали не на тех работах и общались не с теми людьми. И самое ужасное, таких взрывов на стыке бронзового и чугунного века насчитывалось бесконечно много. Они гремели ежесекундно, и бедные, слабые, неподготовленные люди, вреде меня, слепли от их ядерных вспышек. Скорее всего, они выжгли мне глаза еще тогда и лишили рассудка, поэтому я и пушу все это, в надежде, что есть еще такой же инвалид с опустошенным взглядом и нервным сумасшествием, переживший эти всполохи пост-постиндустриальной печи. Я бродил по обломкам разбросанных всюду привычных вещей, удивляясь, как никто не обращает внимания на то, что их действительность таким грубым способом подменили, и продолжают это делать у них на глазах. А потом, в моей нездоровой голове, мелькнула такая мысль, может, ослеп не я, а они? И верно, ведь я позднее видел и других индивидуумов, которые странно посматривали на некоторые вещи, чувствуя подвох. Но они, в отличие от меня, не повредились рассудком. Как только я пытался заговорить с ними о том, что же все-таки изменилось в эпоху этих сумбурно возникающих взрывов, недоверчивые индивидуалисты с трезвым умом, которые, как я потом понял, были как раз той элитой ранней чугунной эры, награждали меня презренными взглядами или клеймили аутсайдером. Эти люди, скорее всего, далеко ушли, критически озираясь на все вокруг, но не желая об этом говорить, продолжая пользоваться всем тем, к чему, может, испытывали недоверие, из практических целей. Но я остался искать тех, кто действительно воспринимал эти взрывы как некую стихию, как цунами, нахлынувшее на нас и увлекшее со своими убегающими в океан волнами многое из того, что нынче называется так же, но тем уже не является. Что я мог найти? Может проблему, заложенную в воспитании или обучении? Еще в середине бронзовой эры на нас свалились трафареты, которые умные индивидуалисты (да-да, как раз те скептики, не гнушавшиеся пользоваться тем, к чему испытывали подозрение) сразу пустили в оборот. Штампы пришлись по вкусу многим и положили начало великой подмене. Они давали сразу ряд преимуществ: простота во внедрении, легкость в использовании, какая-никакая, но и польза тоже имела место быть. Так вброшены были эти штампы и шаблоны во все сферы нашей жизнедеятельности, куда только можно было их внедрить. Они как организм вступили в симбиоз со системой образования и настолько сильно переплелись, что сейчас попытка разъединения была бы летальной. Трафареты очутились и в искусстве. Результатом стали одни и те же, понравившиеся массам, продукты широкого потребления, выдаваемые за творчество. Шаблоны попали в религиозную сферу, превратив верующих в стадо фанатиков. Шаблоны и копирки стали паразитировать на всем, а предприниматели и рвущиеся вперед индивидуалисты спешили получить с этого выгоду в виде огромных денег и раздутой славы. Можно до исступления перечислять оригинальность чего мы утратили тогда раз и навсегда, но этим перечнем, проговоренным вслух или записанным на бумаге мы ничего не вернем. Но как же все-таки это случалось, что по истечении определенного времени некоторые вещи, именно подлинные, а не поддельные, возвращались на свои места? Это же была не первая чугунная эра человечества? Были и другие, спровоцированные предшествующими технологическими революциями, настоящими войнами и следовавшими за ними фельетонными эпохами. И каждый такой период был будто бы отлит из чугуна в виде слепка и отправлен в будущее, чтобы служить трафаретом, чтобы из раза в раз воскрешать это отмирание, оправдывать обман. Я искал убежища, но где? Мне не было еще и двадцати пяти лет, а я только и делал, что бегал от одного мнимого укрытия к другому. Я прятался там столько, сколько оно могло меня защитить. Когда очередной бункер разваливался и я контуженный и окровавленный выпадал в этот мир вечных взрывов, казавшийся мне преисподней, мне хотелось стать кем-то другим, может, простым обывателем, вечно просыпающим эти маленькие апокалипсисы, или, даже лучше, предприимчивым индивидуалистом, с перспективными планами и нигилистически- оптимистичными взглядами. Я пытался вживить в себя такой тип личности, играя в фермера, закапывавшего семя в одной из своих грядок и ждущего первого всхода. Но, видно, толи земля была неплодородна, толи фермер был из меня никудышный, ни одного урожая я так и не собрал. Мне приходилось и дальше прятаться от взрывов, мучиться, глядя на то, что после них остается и не признавать подделок. Конечно, были еще и сироты старой эпохи, но они смотрели на меня совершенно озлоблено, да и я, признаюсь, никогда не понимал их. Они были такими старыми, такими закостенелыми, что, казалось мне, их расцвет приходился еще на серебряную эру, и плакали они по ней, а вовсе не по бронзовому веку. Но, нет, это они - ветераны старых войн, идеалисты прежних режимов, моралисты и истовые фанатики убеждений, которые были лишь заочно знакомы за уроками взорванной истории. Я не имею права их судить, ведь, когда-нибудь, когда я постарею, наверняка сменю их на этом посту. К тому же, если бы не та самая инфернальная печь, которая сожгла их идеалы гораздо раньше, чем идеалы нашего покорения, они бы не были таким печально озлобленными. Итак, я подвел читателя к одолевавшим меня в то время чувствам: беззащитности, одиночеству и ответной ненависти. Пассивно искал я пути, чтобы сбежать от них, но как в случае с теми небольшими сельскохозяйственными экспериментами по посадке внутри себя другой личности, тут меня тоже ждала неудача. Кокой дорогой бы я не шел, пытаясь завести друзей, чтобы избавиться от одиночества, отсекая уязвимые части своей души и пытаясь беззаботно отгородиться от гнева, всюду терпел я фиаско, всюду проваливался. И эти три столпа стоят передо мной, вгоняя меня в отчаяние, отбивая волю и стремление к жизни.