страшный секрет — и почему он не такой уж и страшный

Это пятница. Цинхуа очень хорошо запоминает этот день, потому что в субботу у него свидание с Мобэем, а в воскресенье обещал приехать Цингэ. С Цингэ они не виделись с конца зимы. Тот эффектно поругался с Шэнь Цзю, хлопнул дверью и растворился где-то в Нанкине. А ещё, потому что сейчас он попытается сказать Шэнь Юаню кое-что очень важное. От этого — важное, сложное, — запястья сводит судорогой от желания вцепиться во что-нибудь. — Ебаные технологии, — бормочет Шэнь Цзю, потому что по неведомой всем причине у него крайне напряжённые отношения с микроволновкой. Та издает пищащий звук. Шэнь Юань фыркает. Он жарит омлет в своем слизеринском халате. Подслеповато щурится. Цинхуа тихонько — колыхание занавесок, весна зеленью по улицам ветром, — сидит за столом. — Я ушел, — сообщает Шэнь Цзю, плюнув на идею завтрака. — Можешь не возвращаться, — миролюбиво предлагает Юань. Цинхуа вздыхает. Это сюрреализм. Каждый день одна и та же дребедень. — Только после того, как ты съедешь. — Оплатишь долг за воду и я съеду. — Пошёл к черту. — Да-да, я тебя тоже люблю, вали уже. Улыбка — Шэнь Цзю всегда улыбается либо незаметно, либо крайне опасно — ножи с таким блеском оказываются около твоей шеи, — и Цинхуа слабым голосом говорит: — До вечера. — Пока, Цинхуа, — Шэнь Цзю пару раз хлопает его по плечу и уходит. Минута. Две. Дверь закрывается. Негромкий щелчок. Цинхуа — дверь с секретом, тайной, вес которой сотни каменных плит, — закрывает глаза. Шэнь Юань что-то напевает себе под нос. Попсовый мотив. Если он не услышит, решает Цинхуа, то я больше не заговорю об этом. Никогда вообще. Ни с кем. — На твою половину помидоры добавлять? — спрашивает Шэнь Юань. — Я асексуал, — ровно говорит Цинхуа. Смотрит, как в москитную сетку бьётся муха. Машины — гул разбуженного города. Кто-то с остервенением нажимает на клаксон. — Значит, нет, — подытоживает Юань, даже не обернувшись. Никакой паузы. Напряжения — воображение Цинхуа рисовало страшные скандалы, крики и обвинения, — в нём вообще нет. Песенку продолжает напевать. Цинхуа кошмарно страшно. Ему хочется позорно начать трещать о погоде, о стиралке, о том, что вот его любимая белая футболка порвалась, о — чём угодно. Но он молчит. — Тебе молоко или сливки к кофе? — Молоко, — тихо откликается Цинхуа. — Ты слышал, что я сказал? Может быть, Юань подумал, что это шутка? Или действительно не расслышал? Или подумал, что лучше проигнорировать его такого ненормального? Или решил: какой из тебя асексуал, ты же такой… ты. Не воображай. Одумайся. — Сделай лицо попроще, — вдруг просит Юань, ставя перед ним бутылку молока. — Ты сейчас либо взорвешься, либо прыгнешь из окна. А за аренду кто платить будет? — Лучше окно, — бормочет Цинхуа. Он чувствует себя ничтожно маленьким. Ещё, может быть, совершенно неправильным. Неисправимым. Детальки — в дребезги. — Слушай, — Шэнь Юань вздыхает и садится напротив. Цинхуа поднимает на него глаза — загнанность мысли, что от него отвернутся, — и смотрит с удивительным упрямством на этикетку. — Слушаю. — Ты можешь расслабиться для начала? — спрашивает Юань. Барабанит пальцами по столу. Нервное. Паническое возбуждение переебывает Цинхуа по хребту — тушите свет, тащите гроб, — и он храбро смотрит на Юаня, расправляя плечи. — Я слышал, что ты сказал, — отвечает Шэнь Юань спокойно. Слышно, как на сковородке жарится омлет. — А ещё я не понимаю, почему ты думаешь, что что-то должно измениться. — Я не думаю. — Думаешь. У тебя сейчас вот прям такое лицо. — Какое? Чем тебе опять моё лицо не угодило. — Лицо "меня точно сейчас проклинают или думают, как бы избавиться". Я видел его уже. Цинхуа всё ещё напряжен. Может быть, его даже слегка колотит. Неразобранный хлам по углам в его голове — веник сюда или швабру, или какие-нибудь слова светлой яркой лампочкой, — давит настолько, что начинается мигрень. — Ты встречаешься с Бинхэ, — говорит Цинхуа. Он пытается храбриться, как когда-то, когда съехал от отца после того, как решил стать писателем. Недоумение на лице Юаня крайне отчётливо выделяется среди обеспокоенности и лёгкого раздражения. Он чуть хмурится — брови к переносице, — а потом коротко выдыхает. Как перед прыжком. — Спасибо, что заметил, а то я думал, будто мы в песочнице играем, — говорит Шэнь Юань сухо, а после подходит к плите. Запах омлета. Цинхуа автоматически фиксирует каждое действие. Внутри он разламывается и сгорает. Если честно, было время, когда он ненавидел себя. Он даже посетил психолога, который подтвердил то, что Цинхуа и сам думал: он дефектный и неправильный. — Подними жопу, — чересчур воодушевленно говорит Юань, и Цинхуа думает, что это лишь потому что он пытается скрыть неприязнь и неловкость. — И сам себе сделай кофе. В тишине — нищие солнечные лучи, шум микроволновки, где разогревается мясо, неглубокий грохот машин, — Юань и Цинхуа доделывают завтрак и усаживаются обратно за стол. — Итак, в чем проблема? — движения Юаня плавные, спокойные. Цинхуа думает: в том, что общество — ебаные лицемеры. Цинхуа думает: в том, что нет никакой проблемы, это я тут напридумывал херни и варюсь в ней. Цинхуа думает: ну, знаешь. как обычно. неудачливый сын, неудавшая пародия на писателя, нелепая карикатура на парня. Цинхуа говорит: — Во мне. В горле становится сухо. Ему кажется, что он пьяный — а вокруг какой-нибудь июль, семнадцать, пивные бутылки и парень, имени которого никто не помнит, лезет целоваться, — и ветер превратит его в пух. И унесёт. — А конкретнее? — Я… — Цинхуа сглатывает, — не хочу заниматься сексом. Вообще. — Где проблема? — уточняет Шэнь Юань. На него такого простого, спокойного хочется нерационально рассердиться. — Это ненормально, — слабым голосом отвечает Цинхуа и всё-таки берёт палочки. — Не знаю. Это плохо. Шэнь Юань смотрит на него долго и внимательно. После как-то по-своему дёргает бровями — мимика на высоте, микровыводы сделаны, — и спрашивает: — Ты знаешь, что Цинъюань асексуал? Цинхуа ошеломлён. Ему казалось, что Цинъюань абсолютно нормальный. — Ты думал, — Юань вдруг смеётся, — что он "нормальный" или что-то вроде этого, да? Цинхуа медленно кивает. — Он и нормальный, — говорит Юань. Накалывает кусочек омлета на вилку. — Понимаешь? Как и ты. Ну, у него хреновый вкус в мужчинах, раз он влюблен в моего брата, но это уже мелочи. — Почему ты так спокоен, — бормочет Цинхуа, переворачивая кусочки омлета палочками. — Я думал, ты разобьешь пару тарелок. Мне об голову. Метафорических. — Зачем? — искренне удивляется Юань. — Я не понимаю. — Потому что я неправильный. — Ты удивительный придурок, — практически ласково говорит Шэнь Юань. У него слабая, но красивая улыбка. — В тебе нет ничего неправильного. Секс — не то, без чего человек не может прожить. Не базовая потребность. Вот если бы сообщил, что ты можешь жить без кислорода, я бы обосрался и напрягся. — Но, — Цинхуа механически отрезает себе кусочек омлета, — ты встречаешься с Бинхэ. Спишь с ним. Мы месяц не могли починить диван, а в итоге вообще пришлось новый заказывать, потому что там всё равно обивка была хреновая. — И что? — Юань морщится, когда отпивает свой чай. — Блин, слишком много сахара. — Не знаю, — в очередной раз говорит Цинхуа и неожиданно злится. — Я сломан. — Что ж ты такой неугомонный, — Юань качает головой. — Да, я сплю с Бинхэ, потому что мы оба этого хотим. Что не так с тем, чтобы не хотеть. Он замолкает, а потом вдруг серьёзно спрашивает: — Ты говорил об этом Мобэю? Кровь оборачивается льдом, и Цинхуа замирает. Нет. Нет, не говорил. И не будет. — Да. — Не пизди мне. — Ладно, не говорил. Всё равно я ему такой буду не нужен. Юань щурится. У него крайне неприятный прищур, словно он выискивает, куда бы лучше воткнуть ножик или вилку. — То есть, твоей личности недостаточно? Твоих объятий? Поцелуев? Разговоров? Отношения не строятся на сексе, Цинхуа. Цинхуа хочет, чтобы было достаточно. Чтобы его глупой болтовни, любви жаловаться на мелочи, — просто сбросить это с себя и пойти дальше, — восторга, когда он рассказывает о новых интересных вещах, чтобы его вот такого было достаточно. Но он знает, что не будет. — Я тебя стукну. — У тебя болят колени, не вставай, — слабо пытается отшутиться Цинхуа. — Нельзя просто любить человека и, знаешь, не заниматься с ним сексом. Я пишу про это книжки. Я знаю об этом лучше всех. — Давай начнём с того, что все книжки, — Шэнь Юань отвлекается на входящее сообщение и с очень хмурым видом кривится, — которые ты пишешь, ты пишешь, чтобы были деньги. Ну, еда себя не купит за красивые глаза. Очевидно, ты знаешь, что сожрут люди в интернете. Цинхуа не нравится, что его аргументы разбивают. (на самом деле, нравится; может быть, это было как раз то, что он и хотел услышать, о чём иногда сумбурно молился в кромешную темную тишину, когда отчаяние — церберы по углам и до приступа, — слишком сильно хватало за глотку) — Ты показывал мне сборник с магическим реализмом, — продолжает Юань, — помнишь? И там вообще не было ничего о сексе. Сделало ли это твои рассказы хуже? Нет. Почему? Потому что секс не настолько важен, каким его пытаются втюхать. — Никто не говорит "втюхать". — Нет, ну я тебя точно стукну, я филолог, мне виднее. — Ты без линз, а очки на холодильнике. Почему-то эта шутливая перебранка — котёнок, что мордочкой в раскрытые ладони тычется. И Цинхуа теплее и легче. От него не отказываются, на него не смотрят как на диковинную зверюшку. Не убеждают, что он всё, пропал для человечества. — Если Мобэй откажется с тобой встречаться только потому, что ты не хочешь с ним делать папапа, — Юань замолкает и всё-таки ровным голосом говорит: — Трахаться. Если он только из-за того, что ты не хочешь с ним трахаться с тобой расстанется, Цингэ прострелит ему шашлык. А я и Цзю закопаем труп. — Цинци и Цинфан не одобрят. — О, милый, — Юань улыбается, и у него яркая улыбка. Все грозы и опасности мира в неё вплетены. — Ещё как одобрят. /// Это суббота. У Цинхуа есть две идеи отхода: выпрыгнуть в окно или выпрыгнуть в окно. Мобэй не умеет летать — ну, Цинхуа тоже крыльями не обзавелся, конечно, — поэтому поймать его не сможет. — Как успехи? — спрашивает Цинхуа, когда они укладываются на диван. Домашняя одежда. Футболка с принтом "my daddy is satan". Ряд книг по психологии. Эту квартиру они с Мобэем обустраивают понемногу — гудящее совместное будущее, — в неторопливом темпе. Квартира огромная и бездушная. Мобэй живёт здесь уже пять лет, но толком и не обжил — а зачем, если каждый день на работе с утра до ночи. — Неплохо, — Мобэй коротко улыбается, — поставка в магазины перенеслась на середину июля, но компания не понесёт убытков. Может, даже удастся договориться на какой-нибудь эксклюзив через несколько недель. В технике Цинхуа разбирается ещё меньше, но знает, как это было важно для Мобэя, поэтому улыбается. — Слушай, — всё-таки говорит он, — есть кое-что, в чём я должен признаться. Мобэй хмурится. Лёгкая тень беспокойства ложится в уголки его губ. Цинхуа умеет подмечать детали. Он надеется, что это не будет последним, о чём они говорят. — Это пугает. Цинхуа слабо смеётся. Кажется, будто он выхаркивает гвозди. — Я подумал, что ты должен знать и всё такое, в конце концов, мы давно знаем друг друга и почти полгода вместе, — Цинхуа мягко касается лица Мобэя. Когда они впервые встретились, у Цинхуа перехватило дыхание. Может, сердце чуть-чуть дало сбой. Как будто старая плёнка — у Мобэя яркие глаза и едва заметная улыбка, что приносит спокойствие. Он берёт Цинхуа за руку и приглашает на свидание. И целует в конце вечера. Его пальцы — в волосах Цинхуа. — Я асексуал, — выпаливает он разом. Жар — адское пламя, тревога и волнение мерзкой щекоткой изнутри, — наполняет всё тело, и Цинхуа не может даже моргнуть. Мобэй хмурится. — Так?.. Вопрос повисает паутинкой серебряного. Кажется один вздох — и это серебро переплавится в пули. — Я, — Цинхуа переплетает пальцы. — Я не захочу… не испытываю желания заниматься сексом? — это звучит как вопрос, и он ненавидит себя за слабый голос. Мобэй трёт лоб. — Ты не понял, — терпеливо говорит он, — я знаю, кто такие асексуалы, я не понимаю, почему ты так нервничаешь. Я рад, что ты сказал, спасибо за доверие, но понять не могу, почему ты так напряжён. Цинхуа заставляет себя остаться на месте. Пальцы Мобэя лениво перебирают ему волосы. Это такая утешительная ласка, что хочется — глаза закрыть и дрейфовать на грани снов и реальности. — Я не захочу спать с тобой, Мобэй, — он смотрит на него пристально. Виновато. — И? То есть твоей личности недостаточно? Лицо Юаня — озадаченность напополам с недоверием, — встает перед глазами. — Ты не против? — ошеломленно спрашивает Цинхуа. Эта мысль никогда не приходила к нему в голову. Что Мобэй не оставит его. Что он останется с ним. Что даже такой Цинхуа — обломанный по краям и неправильно сложенный вселенной, — будет нужен кому-то вроде него, Мобэя. Хорошего, верного, чуткого Мобэя, который мог выбрать кого угодно. — А почему я должен быть против, — он, кажется, искренне не понимает проблемы. — Это неожиданно, но ничего не меняет. Цинхуа — обвалом и огромной волной, — чувствует облегчение. Он закрывает глаза и, чуть опустив голову, прижимается к Мобэю ближе. Тот приглушённо фыркает ему в волосы. — Разве я не дефектный? — слабым голосом спрашивает Цинхуа. — У тебя есть потребности, а я… Мобэй мягко щиплет его за ухо, и Цинхуа ойкает. На мгновение они замолкают. Слова во рту — ржавые ножи, что при неосторожности всё в кровь превратят. — Потребности. — Ну, да. Люди любят заниматься сексом, знаешь, а ты очень красивый, я говорил тебе об этом, да? Ну, вот, и тебе захочется, а мне нет и тогда ты… — Как я, по-твоему, жил до встречи с тобой, Цинхуа? Ой. Цинхуа рассматривает принт на футболке Мобэя так, словно впервые её видит, а не сам купил её. Так интересно, такие цвета глубокие. — Цинхуа. — М? — Я тебя люблю, а не идею того, что мы однажды займёмся сексом. — И тебя это совсем не беспокоит? — Да почему оно должно? У меня всё ещё есть руки, если ты забыл. — Мобэй! Тот чуть фыркает — у него всегда мягкие, абсолютно восхитительные золотистые улыбки, созданные только для глаз Цинхуа, — и целует его в лоб. — Однажды мне сказали, что я болен. — И где этот человек? — пальцы Мобэя в его волосах на мгновение замирают. Цинхуа беззвучно смеётся. Тяжесть в его груди понемногу рассеивается. Это не значит, что он перестал бояться — и ненавидеть — себя, — но это шажок в правильном направлении. — Не уверен, но где-то далеко, думаю? В любом случае, слишком многие говорили, что быть таким плохо. — Асексуалом. — Ага. — Люди — дураки. Мобэй кладёт голову Цинхуа на макушку, притягивая ближе, и тот закрывает глаза. Он очень тактильный — голоден до тепла объятий, где можно обрести покой, — и любит Мобэя. Два в одном. — В тебе ничего не сломано, — говорит он медленно, явно подбирая слова. Пытаясь найти самые правильные и нужные. Ты хочешь, чтобы я поверил тебе. Поверил в себя. Ты тоже боишься. — Мне не нужно заниматься с тобой сексом, чтобы любить тебя или состоять с тобой в отношениях. Глаза чуть жжёт, и Цинхуа думает, что это будет тотальный позор расплакаться теперь. Он провёл последние одиннадцать лет своей жизни, пряча часть себя не в шкафу — в огромной комнате, куда никому нельзя заходить. Провёл последние одиннадцать лет, уверенный и убеждённый — собой, заумными людьми, врачами, миром, — что он безнадёжно надломлен в своей сердцевине. — Я боялся, — слабо говорит Цинхуа. Мобэй гладит его по голове. Как такой прекрасный мужчина мог выбрать его? — Что я расстанусь с тобой? — Да. Со мной уже так поступали. Мне сказали, что я должен заранее предупреждать, чтобы не обманывать чужих ожиданий. Ну, и что я, знаешь, не любил его по-настоящему. После этого Цинхуа — блестящий побег, — предпочел игнорировать любых людей, в которых мог бы влюбиться. А потом с ним — наводнение и самая лучшая катастрофа, череда случайностей и совпадений, — случился Мобэй. (— Ты издеваешься надо мной! — его голос до сих пор иногда звенит в голове Цинхуа. — Серьёзно, асексуальность? Ты болен. Невозможно не хотеть заниматься сексом с тем, кого ты любишь. — Но я правда люблю тебя, — слабым голосом сказал Цинхуа. Они тогда тоже сидели на диване — нелепая попытка домашнего свидания с пиццей за сериалом, — и Цинхуа просто хотел, чтобы его приняли. — Нет уж, — Ян Биюэ яростно покачал головой. На его лице прорезалось такое разочарование, что Цинхуа вздрогнул. — Если ты любишь кого-то, ты захочешь заняться с ним любовью, Цинхуа. Ты или болен, или придуряешься. Или всё вместе. Расстаться хочешь со мной так, да? — Давай забудем, — Цинхуа поднялся, и его голос превратился в жалкую мольбу. Его тошнило. — Мне жаль, мне правда жаль. Если ты хочешь… — Избавь, — холодно ответили ему. — Я лучше найду кого-то нормального. Спасибо за такое предательство, Цинхуа. Даже когда входная дверь хлопнула, Цинхуа остался на месте — тепло ломким осыпалось — соль морей в глазах, — но заплакать не вышло. Вышло только — обнять себя руками и уставиться на недопитую бутылку зелёного чая со льдом. Сломан. Значит, это правда) — Этот человек не знает, кого потерял, — Мобэй явно хмурится. Цинхуа может чувствовать это по тому, каким ледяным — не в его сторону, — стал голос. Цинхуа утыкается носом ему в ямку между ключицами и закрывает глаза. — Даже если ты однажды уйдешь… — Нет. Цинхуа слабо смеётся. — Хорошо. Я тебе верю. Они валяются ещё около часа, перед тем как вернуться к делам. Цинхуа вертит инструкцию по сборке книжного шкафа — хитрая конструкция, куча стрелочек — понятного ноль, — пока Мобэй не предлагает просто поискать ответы на вейбо. Цинхуа смеётся, когда Мобэй пачкается в клее, и губы того трогает улыбка. — Шэнь Юань, кстати, обещал убить тебя, если ты откажешься со мной встречаться, — беззаботно сообщает Цинхуа, вытаскивая пакетики с приправами. У некоторых истек срок годности ещё пару лет назад. Как Мобэй вообще выживает с таким восхитительным набором еды? — Сильная угроза, — сухо откликается Мобэй. Цинхуа слышит — мурашки и ворчащее тепло в животе, — в его голосе усмешку. — Вот и я о чем, — он кивает, выкидывая пакетики с молотым перцем. — Я, конечно, уважаю Юаня, но серьёзно? С него очки стащить и всё, заблудится в двух углах и трёх ножках стула. Маленький диванный критик-аналитик. Вечером Цинхуа остаётся у Мобэя на ночь, независимо решая потрепать Шэнь Юаню нервы. Мобэй обнимает его со спины — пальцами близко к месту, где под кожей сердце — целиком забрать можешь, — и Цинхуа спокойно закрывает глаза. Ему снится что-то хорошее. /// — Как прошло? — интересуется Юань. Очки сползли ему на кончик носа. Прямо около локтя — угрожающе близко, — стоит кружка с кофе. Цинхуа замирает. Внезапный прилив тепла — и он улыбается. Он дома. Он любим. — Отлично, — произносит он. — Лучше быть не могло. — А я говорил, — с усмешкой отвечает Юань. — А теперь будь другом, сбегай и принеси мне ещё кофе. — Кружки кто мыть будет, — ворчит Цинхуа, скидывая ветровку на диван. — Мой братец, — Юань фыркает. — Как только вернётся со своей свиданки. Он наконец-то додумался пригласить Цинъюаня на свидание и выглядел довольным собой. Как будто это не Цинъюань пытался флиртовать с ним последние… полтора года. Цинхуа смеётся. — С учётом, что они дружат… сколько? Пятнадцать лет? — Семнадцать, — рассеянно поправляет Шэнь Юань. Цинхуа качает головой. Из того, что он наблюдал последние пять лет — билеты в первый ряд, восхитительная комедия, — Цинъюань пытался и красиво, и прямолинейно, и глупо показать Шэнь Цзю, что заинтересован, что влюблен, что вообще без ума. А его Сяо Цзю с поражающей морской глухотой игнорировал — и не замечал. Ну, решает Цинхуа, глядя на Шэнь Юаня, у них это наследственное, если вспомнить, как Бинхэ танцевал вокруг него с год. — Кофе? — повторяет тот. — Иду я, — Цинхуа закатывает глаза. У него вибрирует телефон в заднем кармане джинс. Мобэй пишет: хочешь завтра в ресторан? там подают твои любимые креветки. И внезапно всё кажется по-настоящему хорошим. Ну, знаете. Достойным, чтобы жить — и радоваться этому.