Зависим

      Чонин расслабленно курит на улице возле какого-то второсортного клуба. Голова слегка дурная после приличного количества выпитого алкоголя, но в целом все тело ощущает легкость и расслабленность. Вообще, сам по себе Чонин не курит — вредно это, так мама говорила. А еще она говорила, что пора бы девочек домой водить, а не только зависать «пацанской тусовкой» в двадцать лет-то, а еще эта его дружба с Хенджином до добра не доведет. Слишком уж красивый он, а дружба с такими чревата кучей различных последствий. Например тем, что тот гей и Чонин, в общем-то, тоже.       Чонин был хорошим мальчиком, примерным учеником, маминым солнышком и папиной гордостью. Надо было маму слушать, чтобы потом не сидеть вот так вот с дотлевающей сигаретой и в состоянии алкогольного опьянения. Но без этого было бы скучно. Не то чтобы сейчас супер весело, но грызть учебники уже надоело, а так хоть какая-то расслабленность после каждодневной рутины. — Чонин? — до боли знакомый голос заставляет табун мурашек пройтись по позвоночнику парня. Только не ясно: от того, как Чонин по нему скучал или потому, как сильно ненавидел. — Чанни, — приторно сладко произносит Ян, — какими судьбами да в таком месте? В нормальные клубы уже не зовут выступать?       Вообще, сам по себе, Чонин очень приветливый и добрый, но только не с данным человеком. Чан для него — гандон. Заштопанный такой, словно со времен СССР, в котором секса не было, а о такой роскоши, как презервативы, и мечтать было нельзя, поэтому пользовались тем, что под руку попало и как попало. Вот и Чан такой же — почти что кто попало. — А ты, смотрю, клиентов себе ищешь? Не густо с ними, судя по всему. Жопу-то ещё не отморозил? — Чан не был бы Чаном, если бы не ответил колкостью на колкость.       Это было в их природе — ненавидеть друг друга. Словно кто-то когда-то давно запрограммировал их так. Ничего необычного.       Проблема заключается в другом. Каждый раз, когда Чонин видит Чана на сцене, ему становится плохо. Плохо от того, какой же Бан чертовски сексуальный и желанный. Этот старый козёл, как про себя называет его Ян, на сцене совершенно меняется. Чонин взгляда отвести не может, пытается всмотреться в малейшие детали на теле старшего: в его мимике, жестах. На моменте, когда Чан проходится языком по пересохшим губам, как он держит этот блядский микрофон, который усиливает и без того сексуальное звучание его голоса, Чонину хочется стать этим микрофоном. Чтобы Чан держал его так же бережно, но агрессивно сжимал, словно это самое большое богатство в его жизни, чтобы Чонин мог его тяжёлое и прерывистое дыхание своей кожей ощущать. Чтобы до дрожи в коленях и алых разводов на шее и ключицах.       Чан сталкивается с Чонином глазами, подмигивает и что-то одними губами шепчет, пока один трек сменяет другой. Младший глаза щурит и фыркает. Он понял, что Чан имел в виду, поэтому строит милую мордашку, улыбается так невинно, но очень завораживающе, а потом подносит руку к губам и красноречиво, вместо тысячи слов, облизывает ладонь и показывает ему такой душевный и просто невероятно прекрасный фак, тут же разворачиваясь и уходя, теряясь в толпе.       Чан теряет младшего из виду и не спешит расстраиваться. Он знает, что Ян сам к нему придёт. Побесится полчаса и как раз к концу выступления появится и будет просить, чтобы Чан взял его.       Так оно и происходит.       «Гримерка» этого клуба больше смахивает на каморку два на два метра, но это не мешает Чану вжимать спиной не сопротивляющегося Чонина в жёсткую стену, что не может похвастаться ровной поверхностью. Чонин кусает чужие губы до боли, оставляя небольшие ранки, но останавливаться на достигнутом не планирует. Как младшему и хотелось, чановы руки грубо и уверенно сжимают его талию, проникая под тонкую ткань футболки. Кожа ощущает контраст от прикосновений, постепенно добавляя возбуждения.       Чонин уже не мальчик-подросток, гормоны которого должны взрываться, и желание трахаться со всем что движется давно поутихло, но только не с Чаном. Когда-то это была любовь, самая что ни на есть настоящая, первая и самая важная в жизни младшего. Однако всё имеет свойство проходить, будь то любовь, привязанность или что-то ещё.       Кроме ебучей чониновой страсти.       Чонин корит себя и губы в кровь кусает от того, как ему хорошо с Чаном. Казалось, что только этого человека Чонин может подпустить к себе. Умом он понимает, что у старшего, таких как Чонин, наверное, пачками на каждом выступлении и это только парней. Но почему-то к нему тянет до невозможности и младший всегда, абсолютно всегда отвечает на провокации Чана и сам идёт к нему если не по первому зову, то через какое-то время точно.       Ладонь старшего проникает под ткань джинсов и сжимает упругую ягодицу, от чего Чонин невольно стонет. До ужаса приятные прикосновения заставляют чуть ли не скулить от беспомощности перед этим человеком.       Чёртов Бан Кристофер Чан. — Что-то ты сегодня податливее обычного, — говорит старший и два пальца в рот Чонина просовывает, заставляя смочить их слюной настолько, насколько это возможно. Чонин следует этому беспрекословно, понимая, что так ему самому будет лучше. — Не забудь мне справку показать об отсутствии венерических заболеваний, — шипит Чонин, после того, как эти же самые пальцы грубо проникают в него сразу же до основания, и чужие плечи сжимает. — Жопой у нас торгуешь ты, — хрипит Бан, ещё грубее вжимая младшего в стену. — Так что эта справка с тебя.       Возможно, Чонину стоило бы обидеться на это, причём давно, но чувства, которые Чонин предпочитает игнорировать, творят свои правила, которые на мозг не распространяются.       Чан знает, что несёт откровенную хуйню, сочиняя её буквально на ходу, лишь потому что единожды увидел, как Чонина целует кто-то другой. Кто-то, кто явно достоин его в тысячу раз больше, чем ебанутый Чан. Все его колкие слова направлены лишь на то, чтобы сильнее задеть младшего, стараясь привязать к себе, потому что чувство любви у него своеобразное и выражать её он совсем не умеет.       Чонин для Чана магнит, который притягивает к себе каждый блядский раз и отпускать не думает, но на что-то большее, чем перепих при случайной встрече, он рассчитывать не может. Каждый раз смотря в эти лисьи глаза, Бан теряется и получается то, что они проходят из года в год: очередной бурный перепихон в первом попавшемся месте, колкие фразы, слова ненависти и ни слова о чувствах, о которых действительно давно пора поговорить.       Чану страшно. Его образ жизни далёк от пай-мальчика Йени, что исправно посещает все лекции, делает все задания, а ещё в студсовете состоит, каждый перерыв между парами проводя там, даже забывая поесть. Чанов друг — Феликс учится с Яном на одном потоке, поэтому Чан знает об этом не понаслышке.       Портить такого солнечного парня не хочется. Однако Чан и сам не замечает, как делает это из раза в раз с стабильной постоянностью.       Чонина разворачивают лицом к стене и стягивают с него джинсы, практически срывая, что буквально падают до колен, грозясь и там надолго не задерживаться. Сам Ян уже предвкушает, как Чан войдёт в него как обычно — грубо и будет втрахивать, пока перед глазами искры не появятся и темно не станет. Но этого не происходит.       Чановы пухлые губы касаются шейных позвонков младшего с какого-то хера нежно и ласково, что застает Чонина врасплох. Чан никогда не касался его так аккуратно. Это вводит в ступор. — Ты там совсем ебанулся уже? — Ян говорит тихо, а из-за возбужденного прерывистого дыхания это звучит пиздецки сексуально. — Лучше заткнись, — хрипит Бан и продолжает выцеловывать непонятные узоры.       Чонин в его руках от этих действий плавится. Его буквально потряхивает от ощущений желанных губ в таких местах, где обычно были лишь укусы до кровавых разводов, и пальцев, что продолжают уже не растягивать, а интенсивно трахать. В голове младшего буквально диссонанс из-за разности ощущений.       Чонина ломает по Чану из-за непонятной зависимости. Чана ломает по Чонину из-за ебучего чувства, которое он испытывает не так, как должен.       Руки старшего раздевают Чонина неторопливо и аккуратно стягивают последний оплот одежды — футболку, заставляя смутиться. Ещё ни разу Ян не стоял перед старшим полностью обнажённым. Возможно, сейчас Бан обнажает не только чужое тело, что кажется невероятно прекрасным, и будь возможность, старший бы вдарил себе по мозгам, что явно стоят набекрень, потому что упускал такое чудо, но и чужую душу раскрывает, пытаясь рассмотреть её ещё более тщательно.       Хотя что можно увидеть в чужой душе всего лишь посредством секса?       Вроде бы как и ничего, но Чонин другой. Он показывает свою привязанность своим телом, хотя разум противится и отвергает любые поползновения мыслей в сторону любви. Ебучей любви, что не даёт жить спокойно ни одному из них. Но по-другому невозможно. Друг без друга нельзя. Чистейшая, никому ненужная пагубная привычка, что въедается до корки подсознания так, что не выцарапать её оттуда, даже если очень сильно постараться.       Смотреть на ровную осанку и острые лопатки хочется до конца своих дней. Чан проводит рукой вдоль позвоночника, оглаживая нежную кожу, что в одно мгновение покрывается мурашками, и старший откровенно ловит кайф, когда Чонин прогибается в спине вслед за его ладонью и оттопыривает зад. Руки плавно опускаются на ягодицы, слегка сжимая и разводя их в стороны. Чан вжимается пахом и ткань штанов неприятно трёт мягкую кожу, но Чонин все равно трется в ответ, издавая возбужденный всхлип.       Младший тянется руками к чановым штанам так и не поворачиваясь, что не очень удобно, но хватает несчастную пуговицу, расстегивая её, а следом и ширинку. — Давай, Йени, постарайся для того, чтобы я тебя выебал как следует, — грубые слова сексуальным шёпотом на ухо и Чонин понимает, что он уже буквально никто и ничто в этой жизни.       Это «Йени» по ушам режет приятно настолько, что уже и секс никакой не нужен, уже можно оргазм получить, но Чонин старается. Так и не поворачиваясь, младший пытается приспустить штаны Чана, что успешно получается только с третьей попытки и боксеры захватывает, высвобождая возбужденный член, который почувствовать в себе хочется настолько, что наплевать на любые принципы в принципе. — Умница, Йени.       Ну вот опять. Снова Чан делает то, от чего Чонин чувствует себя самым счастливым на свете. Теряет все мысли и думает лишь о Чане. А хотелось бы, чтобы мозг хоть раз сработал правильно и переборол сердце, заставляя поступить логично. Но рядом с Чаном весь здравый смысл покидает Чонина и возвращаться не планирует.       Член плавно раздвигает тугие стенки, проникая внутрь постепенно и мучительно медленно, от чего Чонин стонет сдержанно, стараясь не быть громким, хотя в клубном шуме всем на это будет наплевать, никто даже и не услышит. Но слышит самый главный слушатель — Чан. Ему бы эти стоны в студии записать, чтобы мало того что слушать на повторе постоянно, так ещё и на бэк какого-нибудь трека наложить, чтобы все попадали, услышав их. Однако делиться этими прекрасными звуками ни с кем не хочется и Бан убьет любого, кто посягнет на Ян Чонина. Хотя знает, что многие другие могут сделать его счастливее, чем сам Чан.       Младший руками за выступ в неровном покрытии стены цепляется и дышит тяжело, когда член оказывается полностью в нем. Ему чертовски сильно этого не хватало — не хватало идиотского Чана с тупыми подъебами и не менее тупым выражением лица, которое при любых обстоятельствах доводит Яна до ручки.       В данной ситуации Чану сложно решить, чего он хочет больше: как обычно вытрахать из Чонина все, что только можно, или же пойти по другому пути и сделать все нежно, заставить младшего просить о большем. Выбор сложный, но не невозможный.       Старший двигается очень медленно и аккуратно. Так, чтобы член входил не до конца и по простате попадал лишь слегка. Чонин сжимается, пытается сам насадиться, тут же получая увесистый шлепок по бедру и ойкает так неказисто и забавно, что Чан буквально тает от этого необычного и невероятно милого звука, но вида не подаёт, продолжая свои действия. Он буквально вжимает Чонина в себя, прижимается к нему всем телом, чтобы ощущать его всей кожей и чувствовать все. Младший в какой-то момент даже всхлипывает и Чан пугается этого. — Йени, малыш, что случилось? — Бан прерывает все свои действия и поворачивает голову Чонина к себе, чтобы взгляд глаза в глаза и дыхание чужое своими губами ловить можно было. — Тебе больно? — Нет, — Чонин слегка запинается, но виду не подаёт, что что-то не так, потому что в данный момент, впервые в жизни их недотношений с Чаном — он чувствует, что все правильно.       Правильно чановы руки лежат на талии. Правильно смотреть в глаза своего партнёра и видеть там не только обычно обжигающую ненависть, но и любовь. Чонин видит её. От этого душа в пятки уходит и желание откинуться из этого мира преобладать начинает в сто крат больше. Но Чонину приятно до умопомрачения, поэтому он бёдрами двигает, уже сам вжимаясь в Чана, и тихо просит это банальное и до жути пошлое «ещё».       Обычно Ян всегда молчал во время секса и стонал-то раз через раз и то тихо-тихо, чтобы Чан сильно не обольщался, а потом ещё и кучу «лестных» комментариев отпускал по поводу чанова члена и умения им владеть. Но сейчас все по-другому.       Чан нежно касается губ Чонина, сминая их лишь слегка, получая лёгкое удивлённое касание в ответ. От прошлых поцелуев у младшего губы слегка сухие и шершавые из-за ранок, но это только доставляет больше удовольствия. Чонин прижимается уже сам и буквально умоляет всем телом, чтобы Чан продолжал и ни в коем случае не останавливался, что тот и делает.       Вбивать Яна в холодную неровную стену задрипанного клуба совсем уже перехотелось и Чан руки вперёд выставляет, чтобы Чонина не травмировать и опирается на них. Младший за них охотно хватается и задницей двигает плотно прижимаясь, потому что кончить хочется уже неимоверно. — Потерпи чуть-чуть, — шепчет на ухо Чан.       Чонин понимает, что старший вот-вот, совсем через чуть-чуть готов будет излиться и держится из последних сил, губу закусив и хныча что-то негромко себе под нос, что Чан воспринимает как положительный ответ и двигается ещё более прерывисто и быстро одновременно.       Кажется, Чонин сходит с ума.       Чана хватает ненадолго, а Чонина не хватает совсем. Он буквально кончается как личность и человек, впервые в жизни испытывая оргазм одновременно с Чаном и так и не притронувшись к себе, пачкая стену белесыми каплями. Чан сзади дышит слишком тяжело, а сам Ян воздух ртом поймать пытается. Дышать совсем нечем. Разговор начинать не хочется, но что происходит между ними не ясно никому.       Они стоят уже одетые, потрепанные и выдохшиеся, на том же месте — недалеко от входа в клуб и курят. Говорить не хочется совсем. Да и Чонин свои чувства первым озвучивать не станет. Свое сердце ещё дорого, хоть и уже ни на что не надеется. Он представляет, как Чан бы смеялся над его чувствами из разряда «ты чо больной что ли? ну спали мы и что это меняет?». Для Чонина все меняет, если честно, потому что отдавать свое тело всем подряд он вообще не собирался и не делал этого никогда, но Чану это знать не обязательно. — Слышь, мелкий, — Чан не очень-то добрым был, однако после всех ласковых слов, сказанных сегодня, можно было быть и помягче. — Чего тебе, пердун? — Чонин окурок откидывает в сторону и с бордюра на котором устало сидел встаёт. — Люблю я тебя, — как будто что-то обыденное говорит Чан. — Классная шутка, что ещё расскажешь? — Чонин встаёт с места и уже собирается уйти. — Давай встречаться?       Старший и сам не верит, что говорит это. Однако он за все это время, что они играют в «дам-недам» успел понять одну вещь: его зависимость от Ян Чонина сильнее, чем множество страхов, что в голове его кроются.       Чонин смотрит на него так, словно Чану хромосому не доложили или он её пропил, может ещё что, но выглядит все это жутко странно. — Ты прикалываешься? — Люблю такие шутки шутить. — А я люблю на них соглашаться, знаешь. — Не знаю, но очень бы хотелось проверить. — Проверялка не выросла, — Чонин фыркает. В душе нервозность и счастье от слов, которые он так давно хотел услышать, устраивают борьбу, с которой справиться невозможно. — Могу на микрофоне поклясться, что ты не пожалеешь, если мы будем шутить с тобой эту шутку до конца своих дней. А ещё заведём кошечек и собачек целый вагон. — А чо, попугая можно? — Тебе можно все что угодно.  — Тогда я согласен конечно.       Чан никогда в жизни не признается, что чуть не помер, говоря эти слова. Чонин никогда в жизни не скажет, что согласился на это предложение с первой секунды его озвучивания. Зависимость чёртова никогда не пройдёт, потому что страсть не умирает, а именно она двигатель этих непонятных чувств, которые, как они разобрались, зовутся любовью.