Эгоист

На улицу медленно опустился летний вечер. Линия светлого горизонта утекла вместе с теплом, опалив напоследок несколько высоких покатых крыш и макушек деревьев. Звуки и шорохи в предощущении опасной тьмы стали слышаться отчётливее. Стук собственных каблуков, стрекотание цикад, ругань, смех, вспышки криков — впереди; уханье проснувшихся филинов, шорохи в кустах, беззаботное журчание лесного ручья — позади. На руках ещё осталась живительная влага, которую Сакура предпочла размазать по обдуваемому ветром лицу, чтоб лёгкое покалывание холода превратилось в сильное, отрезвляющее. Ветер мучил её приглаженные волосы, задирал подол светлой юбки до пояса, но ничто не могло вывести из её разума трезвую, оттого и самую пугающую мысль о том, куда и зачем она добровольно идёт. И с кем идёт. Повернув голову в сторону, скользя взглядом по чужому профилю, по бледной кисти, выглядывающей из-под раскрытого верха плаща, Сакура видела лишь апатичную расслабленность и красоту, которую почти можно назвать искусством. Нукенин игнорировал все её взгляды и вздохи, но она знала: если бы вдруг решилась атаковать, поднять хотя бы руку, даже не напитанную чакрой, её существование прервалось бы в следующий миг. Его сила… заключалась не только в глазах. На юной зеленоглазой куноичи не было сковывающих браслетов, синяков, печатей, но она ещё никогда так остро не ощущала своё бессилие над ситуацией. Тишину, абсолютную тишину взаимного молчания разбавляли порывистое шуршание ветра, пьяный гул из открытого бара и цикады. В отель девушка вошла первой, словно бы инициатива — смешно! — исходила от неё. И остановилась лишь на середине большого холла, когда глаза администратора, заинтересованно-вежливо скользящие по ней и за её плечо, распахнулись в выражении искреннего шока и ужаса. Неловко. Медик нервно нахмурилась, отворачивая моментально покрасневшее лицо в сторону. Её темноволосый спутник скользящей бесшумной поступью прошёл мимо, едва коснувшись её бедра широким рукавом хламиды, и сухо произнёс: — Один номер, — бледная рука с выкрашенными в фиолетовый ногтями легла на дубовую стойку, рядом с полупустой бутылкой саке и пиалой. Администратор, очевидно, на своём рабочем месте не скучал. — З-здравствуйте, Учиха-сама, — прокашлялся мужчина, кажется, протрезвевший и постаревший за пару секунд, и тут же принялся листать свою тетрадь в поисках пустых строк. И втайне понадеялся, что уважаемый нукенин не прихватил с собой синекожего напарника-мечника: после того только и отмывай коридоры от чужой крови. — Номер люкс, третий этаж, последняя дверь справа. Одна кровать. П-подойдёт? — и так ненавязчиво блеснул стёклами очков в сторону его молодой спутницы. Жёлтого цвета тени бегали по её светлым волосам, отливающим персиковым, и открытой одежде, топили молочные руки в мнимом тепле. Личико кукольно-красивое, трезвое, без единой царапины. Возможно, ещё не совершеннолетняя, зато, судя по набедренной кобуре, уже куноичи. Такую бы многие проживающие захотели… Один вон, на свою беду мимо прошёл, чуть пошатываясь от выпитого, и хотел то ли ущипнуть, то ли приобнять — не успела та и среагировать должным образом, как господин Учиха приколотил его кунаем к стене за рукав, даже не обернувшись. И ответил: — Подойдёт. Лёгкая суета, с которой Сакура Харуно по обыкновению могла бы справиться самостоятельно. Впрочем, с уколом на совести пришлось себе признаться: защита нукенина польстила. Едва пьяный извращенец поднял шум и достал из ножен свою катану, чунин залепила ему крепкий удар под дых и гневно прошипела в ухо, отдавливая небольшим каблуком сапога ногу: — Ещё раз пристанешь — кастрирую! — и лёгкой походкой от бедра прошла к небольшому зеркалу у стойки, раздражённо поправляя топорщившиеся без родного хитай ате волосы. Никто здесь не должен знать, откуда она. Благо, ни под чей пристальный взгляд она пока не попала, да и как смогла бы, рядом с таким-то спутником. Администратор выдал нукенину ключ и шустро удалился в комнату для персонала, забирая с собой бутылку саке и душный запах перегара. Итачи развернулся на пятках и молча ушёл вперёд, но Харуно не так долго наводила марафет, чтобы потерять его из виду. Догнала на первых ступеньках лестничного пролёта. Перед зелёными глазами назойливо мелькали алые облака на плаще, будто облитые кровью, и от этой мысли ей сделалось дурно. А ещё она поняла кое-что. Пять секунд. У неё было целых пять секунд, пока Учиха шёл к лестнице, а она стояла у зеркала. И ни одна извилина не подсказала, что надо бежать. А был ли смысл?.. Сакура ещё не понимала до конца, что движет ею — да и нукенином тоже — и ей это не нравилось. Каблуки скользили вверх по старым крашеным ступенькам безо всякого желания, автоматически; она походила на пленного, безропотно идущего на казнь вслед за своим палачом. Мимо них проходили всякие головорезы, тащили на себе то сопротивляющихся и перепуганных, то смирившихся со своей незавидной участью девушек. В какой-то момент медик не без раздражения заключила: да ей ещё сильно повезло. Если можно так выразиться. Поворот направо, щелчок старого замка — и пыль феерично взмыла в воздух из-за сквозняка, выбив из девичьего горла недовольное: — Тут что, никогда не убирались? Холодную постель мрачно осветила луна. Сакура подошла к изголовью двуспальной кровати, хлопнула по подушке рукой и скривилась, сбрасывая ту на пол вместе с тонким одеялом: — Как же пыльно. Брезгливой Харуно бы себя не назвала, поскольку быт шиноби учил не разбрасываться даже мизерными удобствами, но такие вот отели вообще редко приводили её в восторг. Алкоголь, сальные взгляды, настойчивые приставания, зарубки от ножей и несмываемые пятна крови на стенах — тут была своя атмосфера. Чтоб люди ночевали здесь за деньги, персонал мог хотя бы иногда прибираться! Буквально через минуту нос и руки ожидаемо зачесались от пыли. Сакура уныло поскребла краснеющую кожу на запястье, присела на краешек кровати, задумалась. Однажды ей пришлось отравить мужчину в одном из таких номеров. Такого, знаете, среднестатистического головореза, каких в этих простых бедных городках хоть пруд пруди, но её миссия предполагала исключительно его уничтожение. Так вот, у неё был выбор: вдавить его в пыльный матрас и грубо задушить; сымитировать страсть, втянуть в поцелуй и вонзить нож меж позвонками; отвлечь на какую-нибудь нелепицу, воспользоваться моментом и подсыпать порошок в бокал. Харуно была в первую очередь куноичи, а не медиком, но в меру сил и обстоятельств пыталась сделать своё дело как можно более гуманно. Умер бандит прямо в постели буквально через минуту: с открытым ртом, полным пены, и стеклянными глазами, зато без единой царапины или кровоподтёка. А сейчас… Девушка встала, сделала пару мелких несмелых шагов в сторону веранды. Открытые сёдзи с узорами неизвестных цветов и бабочек на рисовой бумаге были какими-то полупрозрачными и абсолютно не сочетались с окружающим скудным интерьером, обыкновенными входными дверьми и кроватью — будто картинка из детской книжки, неуклюже и неуместно приклеенная к пустой стене. И на этом фоне — всё та же благородная красота-искусство, словно отделанная из мрамора, и всё такая же безучастная к Сакуре, к её вздохам и взглядам. Впрочем, она и не настаивала. Учиха медленно повернулся к ней и в сгустившейся на лице темноте стал выглядеть немного старше своих лет. Портило ли его это? Пожалуй, ничуть. Харуно вздрогнула и тут же уткнулась взглядом в пол: не хотелось, чтобы брюнет прочитал в её глазах отголосок глупой, но приятной мысли. Он не заслуживал этого. Да и что он, не знает, что красивый? Смешно. Рядом с её ногой вдруг пробежал здоровенный, в половину большого пальца, паук. Первая её мысль: закричать и запрыгнуть на кровать, какой бы пыльной та ни была. Забыть обо всём, что с ней было и будет, и закричать, отпуская страх вместе с убегающим членистоногим куда подальше. Страх всё только портит — так говорила Цунаде-сама перед операциями. Чего, мол, теперь бояться, если скальпель уже в руке, а пациент прямо перед тобой? …А сейчас напротив стоит тот же пациент и она не может задерживать его исцеление. Да, с мыслью об исцелении Сакуре даже дышалось проще. Под мужской ногой упруго скрипели половицы. Ровно на десятой, и первой бесшумной, Итачи подошёл к ней вплотную и аккуратно положил руку на плечо, словно боясь спугнуть. Скальпель бы ей в руку, чтобы чувствовала себя поувереннее и не прятала глаза. Какой дивный дырявый пол, паутинка, комок густой пыли в углу. «Пациент, он мой пациент. Цунаде-сама поймёт, я должна… Это мой долг. Да, долг!..» — мысли были пусты и обрывчаты, но глупая уверенность в них позволила медику, о ками, бесстрашно вскинуть глаза. Говорили ей сенсеи: на Учиха нельзя смотреть, потому что те каждый твой страх видят через зрачки, а их иллюзии могут запросто свести с ума. В своих красно-чёрных мирах Учиха могут пытать так искусно, что мгновенная смерть всякому бывалому бойцу покажется несбыточной, самой сладкой мечтой. Секунды при свете их мангекё шарингана будто наливаются кровью — осязаемо, почти что наяву. В чём же она тонула, когда посмотрела в его бездну? Мурашки по коже. Шиноби ладонью почувствовал эту дрожь. И воспринял её по-своему. — Ты же понимаешь, что я обязан? — Да, я не маленькая, Итачи-сан. Понимаю, — оборвала его Сакура, не собираясь принимать эту жалкую попытку показаться хорошим. Ученица Пятой, как и весь мир, знала о его главном злодеянии и не могла с этим мириться. Но, как бы там ни было, он «обязан» — и предельно честен с ней в этом. Итачи Учиха не трогал её и не принуждал, хотя мог бы безо всяких разговоров взять своё прямо там, в лесу, где ей «посчастливилось» наткнуться на него на своей одиночной миссии. Итачи Учиха мог убить её в первую же секунду, мог отдать на растерзание своему жестокому напарнику, мог что угодно сделать с её сознанием или вообще похитить, чтобы приманить Наруто. Но ничего из этого он не сделал и снова показался ей тем милым мальчиком, забиравшим иногда Саске-куна из академии. Тем милым мальчиком, на котором каждый день — всегда! — висела тень силы и безграничной усталости, настолько мощная и отталкивающая, что семилетняя Сакура, ещё ничего не понимавшая ни в жизни, ни в людях, лишь сочувственно поджимала губы, провожая его спину взглядом. «…Я убью Саске, но не хочу, чтобы на нём клан Учиха прекратил своё существование. Я должен его возродить. И ты мне в этом поможешь.» Вопросы были, и их было много. А губы отказывались что-то спрашивать. Расплывшаяся вокруг зрачков обсидиановая чернота казалась такой знакомой, почти родной. У Саске были такие же глаза, но смотрели…никогда так на неё, Сакуру, не смотрели. Она тонула то ли в собственных иллюзиях, то ли в собственной крови, и всё упрямо всплывала, чтобы сделать вдох, но ощущала только тяжесть на плечах, толкающую вниз, вниз, вниз. Потому что теперь и она «обязана». «— …Я могу пообещать, что не трону джинчуурики девятихвостого. За остальных из моей организации я не могу отвечать, но меня и Кисаме даже в стране Огня ты не увидишь. А ты должна пообещать, что оставишь ребёнка. И не умрёшь на войне. Карканье ворон, опустившихся на поляну, заглушило тон её сорванного голоса. Рука, до боли сжимающая кунай, беспомощно опустилась. Сакура медленно моргнула, не до конца осознавая услышанное. Война. Это слово ей доводилось видеть лишь в книгах. Прочувствовать её на себе — другое дело. — Г-где? То есть, скоро?.. — губы задрожали в преддверии срыва. Лезвие упавшего ножа мягко вонзилось в землю подле ноги. Ученица Хокаге с трудом воспринимала первую половину их разговора, не то что вторую. Просто не верилось: с ней ли это происходит на самом деле? Почему она? Почему сам Учиха Итачи рассказывает ей это? — Осенью, в первых днях октября, Акацуки начнут Четвёртую Мировую войну ради захвата джинчуурики восьмихвостого и девятихвостого, — продолжил нукенин. И, не дожидаясь очередной вспышки удивления и ужаса, сделал шаг в её сторону. В одиночку против шиноби такого уровня можно было позволить себе лишь побег: позорный, но побег, до стёртой подошвы на обуви и горящей пламенем дыхалки. Но ей сейчас и того нельзя. Сакура словно несла на спине десяток каменных глыб — ни рыпнуться, ни уйти, даже язык едва ли шевелился во рту. — Твоей беременности это не помешает, если ты не умрёшь.» Да, он мог взять её силой, а потом поставить кучу закладок на сознании, чтоб защищала ребёнка и не рыпалась. Ею совершенно точно пользовались внаглую. Без любви, без привязанности, без клятв. В обмен на сохранение клана Учиха. Но и она ведь — тоже. Тоже может его использовать. Или хотя бы сделать вид, что не боится, ведь сам Итачи Учиха сейчас стоит напротив, говорит с ней, прикасается к ней, целует. Целует?.. От шока у розоволосой, кажется, подогнулись колени, но окрепшая хватка на плече не позволила упасть. Учиха был высоким, почти на голову выше, потому ей пришлось, смазано столкнувшись с ним носами и дыханием, запрокинуть голову вверх. Чужой горячий язык аккуратно заскользил по пересохшим от волнения губам, очерчивая их контур, и мягко толкнулся вперёд. Бессовестно, легко, жарко. Сакура скорее инстинктивно, чем из порыва, поддалась мужской руке, что неясно когда сместилась на затылок, впуталась в короткие пряди, чуть сжимая. Она покорно разомкнула губы, вторя чужим движениям языка, и предпочла думать, что рядом с ней сейчас Саске-кун, которого она любила. Саске-кун, у которого глаза такого же преступника, какому ей сейчас придётся отдаться. «И стоило ли заменять одного другим?» — в голову попросилась скромная, но вполне разумная мысль.

«Как же ты раздражаешь.»

«Я не хочу убивать тебя, Сакура-сан.»

«Я уже давно разорвал с вами все связи, Наруто, Сакура.»

«Я помогу тебе, если ты поможешь мне.» Признавать не хотелось, но эта минута поцелуя была просто…прекрасна? А раньше казалось, что она не переживёт отвращения от одних его прикосновений. Сакуре казалось, она предает всех: деревню, друзей, любовь, саму себя. Что она ужасный человек. Строит мысленно отговорки, придумывает причины, ищет успокоения — всё для блага ведь, больше не для себя, а друзья поймут и не станут осуждать… Растерянная, в расстроенных чувствах от собственной ничтожности, девушка обессиленно хваталась за мужские руки. Поцелуй был глубоким, томным, медленным, изучающим — нукенин милостиво дал ей время привыкнуть к нему. Харуно открыла глаза, проклиная себя за всё, что не успела сделать или сказать, и едва слышно выдохнула ему куда-то в подбородок: — Почему я...не вижу Саске-куна?.. — так глупо — говорить это прямо в лицо тому, кто практически присвоил тебя себе и не жалеет твоих терзаний. Но, на минуточку, разве не Саске-кун — её любовь? Разве Сакура не дорожила собой для него? Первым поцелуем, первой близостью? Разве она, ученица самой Пятой Хокаге, ученица Какаши, сдалась бы на милость убийце сильнейшего клана Конохи? И всё же — сдалась. Позорно, без гордого сопротивления, без единой пощёчины или удара. Разве достойная смерть не лучше предательства? Глупая дура! Учиха Итачи держит Харуно на крючке, знает, что для Конохи она готова на многое, и ей лишь бы принести столь ценную информацию домой — хоть полуживой, хоть обесчещенной, хоть… Настоящий мир — именно тот, к сожалению, в котором она живёт. И в этом настоящем мире её любовь Саске-куну не нужна: он намертво прикован местью к тому, кто стоит сейчас напротив Харуно и, целуя её во второй раз, немного грубее и сквозь усмешку, думает о своём мёртвом клане. О себе — нет, вряд ли. Учиха Итачи не ценит себя так, как должен бы ценить. Глава практически вымершего клана. Построивший себя на костях родных. Ждущий поединка с младшим братишкой. А зачем? Сакура однажды размышляла об этом, но никак не могла понять: з а ч е м? Всё её естество вздрогнуло от одной только мысли: ни для чего, просто так. Для души, для каких-то демонов в своей голове, для упрочения статуса сильнейшего. И вот она, прямо здесь и сейчас — с ним. В его руках, на его условиях. Потому что «обязана».

«…Не вижу Саске-куна…»

Да его никто не видит, кроме подземелий и змеиного отшельника. Он закрыт для внешнего мира, дружбы, отношений, приключений… Один, всегда один. А она, вместо того, чтобы помочь Наруто его спасти, предаёт свою деревню. Поцелуй стал солёным, горьким, односторонним. Отпрянув, нукенин замер перед румяным лицом с расчерченными дорожками слёз, уставился на слипшиеся тёмно-вишнёвые ресницы, дрожащие большие зрачки, припухшие губы, бессвязно шепчущие одно имя. Имя, которое он на самом деле любит, но этого никто и никогда не узнает. Даже Сакура Харуно не догадается. Ей сейчас не до этого. У неё в голове гремят ядерные взрывы, разваливаются, как карточные домики, наивные миры — ничуть не такие, как в иллюзиях Учиха, но тем лучше, наверное. Мужчина приподнял заплаканное лицо за подбородок, покрутил его в разные стороны, словно оценивая товар на полке, и едва заметно улыбнулся: — Мой глупый младший брат с детства не ценил хороших девушек… Ты красива, Сакура-сан, и довольно умна, поэтому я и решил выбрать тебя. Но пока ты не перестанешь видеть в других людях его, ты никогда не станешь сильной. Карабкайся на гору сколько влезет, но оступишься хоть раз — силы встать больше не найдёшь. И снова станешь для него обузой. Как же, наверное, жалко она выглядела. Он же всё понял, понял и посмеялся, как все Учиха, глазами. Скривил губы, будто ему противно объяснять столь очевидные вещи. Ками-сама… Перед кем решила разреветься, дура? Перед кланоубийцей? Перед человеком, способным только рушить? Всё ведь испортил — репутацию клана, надежды, брата. Своими собственными руками. И стоит, ухмыляется, выше неё и якобы мудрее. — Это не то, о чём я хочу с вами говорить, Итачи-сан, — девушка сердито скрипнула зубами, сделала шаг назад и рывком вытерла слёзы с щёк, да так, что кожу умудрилась расцарапать. Ногти впились в ладони, пуская первую кровь. Вот бы ему в глаза так вцепиться! — Да что вы вообще понимаете? Вы считаете себя лучше Саске? Ой ли! Да вы же просто воспользуетесь мною, прикрывшись кланом и долгом, и уйдёте воевать против Конохи! Если у меня и будет ребёнок от вас, то поверьте уж на слово, ему я врать не стану! Он, ваше наследие, будет ненавидеть вас, презирать вас, будет считать своим долгом помочь миру избавиться от такого человека, как вы! Нукенин совершенно спокойно — и до того раздражающе! — смотрел на неё сверху вниз, будто её слова ничерта не значили. Разве она неправду сказала? Подошёл ближе, неуклонно разрывая и без того мизерную дистанцию, не давая оправиться, оттолкнуть, ударить. Оттянул розовые волосы сжатыми в кулак пальцами, другую руку положил на талию — она покорно запрокинула голову и нагло фыркнула ему в лицо, попыталась отпихнуть. А он всё прижимал её вплотную к себе. Бесчувственный урод! — Я не собираюсь причинять тебе боль, Сакура-сан. Отпечаток тёплого дыхания на тонкой шее немного потушил её раздражение. Но не потому, что ей понравилось, а потому, что это было неожиданно. Предугадать его следующий выпад просто невозможно. Девушка тяжело сглотнула, расслабляя руки (могла бы, между прочим, весомые синяки на плечах оставить), сощурила веки, но увидела перед собой только длинные ресницы, белый лоб и чёлку. Пыталась поймать его взгляд, но брюнет как назло наклонился слишком низко. И слишком близко к её обнажённому горлу. Сердцебиение вмиг ускорилось. Сакура почти испугалась, что после такой странной нежности последует грубая сила. Она ведь сказала чистую правду. А кому нравится правда? — Ты достаточно справляешься с этим сама, — скромный поцелуй в краешек уха. — Может я и лучше, но ты никогда этого не поймёшь. Если не захочешь, конечно. Мужчина подцепил шершавыми пальцами края её бордовой майки, медленно потянул вверх. Мираж аккуратно расстелился в девичьей голове, не давая сил сопротивляться. Учиха резал её словами, позволив лишь безмолвствовать, и это её пугало, потому что внутри Сакура Харуно была железной, бесстрашной, неостановимой, но впервые не могла показать такую себя. Под алым покрывалом теней настоящая Сакура Харуно выглядела устало и жалко. Но и опасный нукенин, к слову, выглядел почти так же. Это её успокоило: в кои-то веке они были равны. — Это…кровь? — Сакура дрожащей рукой прикоснулась к его влажным волосам. — Чья? — в горле стал тяжёлый ком, в носу застыл удушливый запах металла и жжёной кожи. Итачи еле стоял на ногах, придерживая мокрыми ладонями распоротый бок. Под порванным плащом и виднеющимися грязными бинтами у него выпадали органы. Вороны сгустились вокруг него, как стервятники. Получившая полную свободу тела куноичи на секунду опешила. Это же его мир. И он в нём умирает? — Это был Саске, — догадка, от которой тянуло блевать. Будто бы сейчас в ней не хватает пары-тройки целых костей и литров крови. Итачи не мог ответить — девушка не сразу заметила, как из-под залитого воротника плаща дрожало пробитое кунаем горло. Белые змеи клубились на полу, душили ворон, цепляли раздвоенными языками девичьи пальцы, ползли под обувь, опутывали гладкими мокрыми лентами ноги. Мерзко, страшно. Сакуру и саму словно перекрутило через мясорубку. Подсознание подсказало: ещё буквально минута и даже такому сильному шиноби, как Итачи Учиха, придётся кормить червей в могиле. Поэтому она протянула к нему руки, напитанные зелёной чакрой, и понадеялась, что ей хватит сил на реанимацию. Кровавые тени медленно выцветали. Изящная красота холодного лица стала белой, как скульптурный мрамор, но здоровой, а Сакура — пошла ко дну, томиться в слоях крови и боли, перенятой на себя. И никто, кроме неё, в этом не виноват. Её одежда отсырела от крови, покрылась грубой коркой, неприятно липла к спине. На языке горчил металлический привкус. На плече точил когти, избавляясь от змеиной чешуи, ворон. А руки, всё ещё применяющие медтехнику, покоились на чистой мужской груди.

«…Может я и лучше…»

Имел ли он право считать себя лучше? Вот уж вряд ли. Ученица Пятой Хокаге знала Учиху Итачи лишь по книге Бинго, истории детства Саске и городским слухам. Она боялась его, как всякого опасного противника, и где-то глубоко внутри ненавидела. Нукенину достаточно было секунды, чтобы заглянуть в её сознание ещё при первой встрече и прочесть историю жизни, где имя его младшего брата выщерблено на огромной глыбе под названием «влюблённость». В розовом цвете, в кайме мечтательных иллюзий, таких сладких, чисто женских, даже чем-то завораживающих. Но Саске, милый маленький Саске, никогда не обращал на неё внимания. И виной тому частично был Итачи. Отрицать глупо. Старший Учиха на самом деле хотел лишь нескольких вещей: чтобы младший брат стал сильным, смог забрать вечный мангекё после их боя и выжить на предстоящей войне. Всё. Ради сохранения чести клана Учиха этого будет достаточно. Но если Сакура Харуно будет впутана в его план, ничего существенно не изменится. Итачи ощущал на собственной груди чужую тёплую руку и ему это нравилось. Он смотрел на густые кровавые тени, оплетающие маленькую ученицу Цунаде — она добровольно подалась навстречу, в чужой иллюзии! — и думал о том, что Сакура…обречена. Обречена страдать из-за Учиха. И была ли разница в братьях, если для неё действительно всё равно? Она готова спасти всех, до кого дотянется. Кто позволит себя спасти. Что в этом плохого? Омутов много, ныряй в любой. Жизнь слишком коротка, чтобы осторожничать, но Итачи подарит ей стимул выжить. Эгоистичный стимул. Какой человек, впрочем, такие и поступки. Ирьёнин опустила руки, посмотрела на них с отвращением. Её внешний вид напоминал кошмар: она словно вернулась с войны, перебив при этом всё живое и искупавшись в озере из их крови. А Итачи — чист, как стекло. Ужасная иллюзия. Но она поняла её смысл. Теперь они в одной лодке. — Когда война начнётся, человек в маске будет выманивать Наруто-куна. Любыми способами. Ты понимаешь меня? Получив в ответ кивок, брюнет продолжил: — Ты должна сплотить моего брата и Наруто-куна, — Итачи, словно высеченный из мрамора, смотрел на неё почти с надеждой, почти… — Они должны работать слаженно, чтобы победить врага. Служи им опорой. — Как и ты, — она сжала окровавленные ладони в кулаки. — Ты и я. Мы. Ворон на её плече судорожно захлопал крыльями. Итачи промолчал. Мир тряхнуло, внутренние органы словно поменялись местами. Сакура привалилась лбом к мужскому плечу, глухо дыша. Учиха гладил её по взмокшей спине, от самой шеи до поясницы, успокаивал, убаюкивал, заколдовывал. — Я пока плохо понимаю, что ты задумал, Итачи. Но я обязательно это выясню, — розоволосая едва ли нашла в себе силы на поднятие головы, но имя его, к своему удивлению, произнесла чётко и без запинки. Почему-то сейчас казалось, что суффиксы больше не нужны. Нукенин не выглядел раздражённым этим фактом. Он беззастенчиво вжал её хрупкое тело в себя, откинул мешающие волосы на одну сторону и прошептал: — Дерзай, Сакура, — влажный язык скользнул вверх, к местечку за ухом. Так интимно, трепетно, горячо. Крепкие руки удобно разместились на упругих ягодицах, пред этим незаметно избавившись от подсумка, с хлопком упавшего на пол. Куноичи прильнула к нему на жалкие миллиметры ближе, но только ради того, чтобы он продолжил. Сжал крепче, поцеловал глубже, прижался теснее. В той иллюзии она взяла всю его боль на себя, утонула в крови, как и думала. Но что же теперь, жалеть о совершённом? Саске перед ней не было. Был Итачи. И с ним было…что-то неописуемое. Феерия напополам с кошмаром. Карточный мир в неизвестной масти. Бескрайний омут, густой, как чёрная дыра, соблазнительный омут — и что ей, топтаться перед ним, как идиотке? Искры из глаз выжимались от грубых, настойчивых ласк, когда одним рывком от верхней одежды остались лоскуты, а на коже — покраснения. Брюнет не позволил ей самостоятельно снять с себя хоть что-то, даже лиф. Сакура сама не заметила, как вжалась спиной в пыльный матрас, закусив губу, пока летний холод не начал колоть голую кожу груди, живота, бёдер… Впрочем, тепло больших ладоней, тут же скользнувшее на вышеупомянутые части тела, не позволило ей замёрзнуть.

Итачи Учиха раньше казался недосягаемым.

Нукенин ведь, убийца, предатель. Искусный мастер иллюзий, искусный мастер кендзюцу и катондзюцу. Непонятно какие параллели нарушили свой ход, нечаянно соприкоснувшись. Безродная куноичи и глава клана. Примерная дочь и сын-убийца. Они снова поцеловались. Сакура и думать не хотела, сколько девушек до неё млело от таких поцелуев. Матрас скрипнул под весом мужчины, стоило ему чуть приподняться, чтобы снять с себя плащ и футболку — на последней не было герба его клана, но Итачи, кажется, совсем не нуждался в подобном пафосе. По книге Бинго все и без того знали, кто он и сколько стоит его голова. Секунда — и брюнет, обхватывая её запястья, зафиксировал их над головой и замер, склонив голову к плечу. Пепельно-чёрные волосы, завязанные в слабый хвост, скользнули вниз, в пустоту между ними. Под ним лежало полуобнажённое тело молодой куноичи без единых отметин от ножей и катан, без зачерствевших шрамов и ожогов, без неестественной худобы, оставленной месяцами работы в Анбу и питании одними стимуляторами и сухпайками. Кожа тонкая, нежная, вибрирующая под руками. Или это стук сердца? Того гляди и грудную клетку пробьёт. Его пальцы неспешно огладили чуть выступающие рёбра, поднялись к упругой груди, сжимая и дразняще царапая ногтем сосок. Напряжённое возбуждение на девичьем лице выдавали красные щёки и блестящие кошачьи глаза. Красивые глаза, стоит заметить. Чисто теоретически Сакура Харуно могла его убить. Могла задержать во рту ампулу с ядом и заставить его проглотить её при поцелуе, могла откусить язык или попробовать придушить — и, вполне возможно, вырвать хотя бы пару секунд заминки для побега. И он бы, возможно, позволил. Но! Они оба понимают, ради чего делают то, что должны. Чем дольше Сакура пробудет с ним, тем больше информации сможет вернуть в Коноху и обратить своё бедственное положение в пользу, пока Учиха сам это ей позволяет. Но такое уж оно бедственное? Не пытки, не терзания, не вечный мрак иллюзии. Не плен. Руки, разве что, заблокированы, но ноги-то свободны. И чунин благоразумно предпочла обхватить ими его за талию, а не толкнуть. Да, она была пешкой, забавой. Отчасти. Зато хотя бы в своей ненависти — и страсти — Харуно была искренней, как никто другой, и Учиха предпочёл ответить ей тем же. Склонился к девичьей груди, небольшой и упругой, с удовольствием прикусил нежную кожу, оставил пару шикарных отметин. Увлечённо прошёлся губами вниз, к линии светлой юбки с разрезами и тёмных шорт. Кончик хвоста дразняще щекотал её кожу. Медик смотрела куда угодно, только ему не в лицо. Пересчитала бледные царапины от порезов на торсе и спине — он был очень подтянутым, жилистым, широкоплечим. Хоть ей ни разу не довелось увидеть, каков старший Учиха в ближнем бою, он всё же не зря назывался гением, чтобы разбираться не только в иллюзиях и техниках катона. Сакура вслушивалась в его хриплые вдохи-выдохи, вздрагивала от щекотки его волос и боролась с тягой… С тягой. С тянущей пустотой внизу живота, первым в жизни настоящим возбуждением, с желанием продлить эти минуты и прикосновения. Как бы глупо это не звучало, но то, что происходило с ней сейчас, было незабываемо в хорошем смысле слова. — Поцелуй меня, пожалуйста, — шепнули сухие губы. Ледяные глаза, что ночной мрак, едва ли приятные, но такие притягательные — своим жаром внутри, своей силой — впились в неё, как путы, как тюремные кандалы. Итачи приподнялся, всё ещё сжимая в тисках её запястья, и прищурился, склонясь к её лицу: — Если ты хочешь откусить мне язык, не советую. — Уже поздно дерзить, не находишь? — она поджала губы, показательно пошевелив руками над головой. Только пыль собрала, ей богу. С тихой усмешкой мужчина выполнил её просьбу, позволяя сам себе, а такое редко бывало, пуститься во все тяжкие. Но интересно одно: почему она? Почему его последним желанием стала именно она? Итачи не ответит на этот вопрос ни себе, ни ей. Как если бы у него спросили: хотел бы ты стать счастливым — он бы не ответил. Потому что это нечто само собой разумеющееся, то, что является такой раздражающей потребностью для каждого человека. А Сакура Харуно просто… привлекла его, и совершенно не тем, что была сокомандницей его глупого младшего брата, и совершенно не тем, что дружила с джинчуурики девятихвостого — его целью. Эта куноичи просто была такой же, как Итачи. Она совершенно не думала о себе. Сакура тренировалась, училась медицине и хотела потратить свою силу на защиту тех, кто ей дорог. Она верна Конохе настолько, что предпочла пожертвовать собой, чтобы он, кланоубийца и нукенин, отвёл душу, как она считала, но подарил бы ей взамен ценную, на вес золота, информацию. Она не считала себя особенной и не дорожила своей честью ради дела. Итачи тоже ею не дорожил: он любил только деревню и отото, и делал всё, чтобы их сохранить. Пять секунд. Он помнил те пять секунд, когда их разделяло более чем пять метров. Он почти был у лестницы, а она стояла у зеркала. Дверь была такой себе преградой для той, кто хотел исчезнуть с чужих глаз. Её здравое поведение окончательно убедило Итачи в том, что Сакура действительно умная девушка. Удел глупых — бежать куда-то, бесцельно и бессмысленно, не находя в себе сил разобраться в ситуации или принять вызов. Вся жизнь шиноби — это вызов. Итачи пожалел её. Они действительно столкнулись случайно. А Кисаме, пребывавший в весьма скверном расположении духа, не стал бы жалеть «малька», залезшего, пусть даже по неосторожности, на его территорию. Итачи увёл её при помощи гендзюцу, решил поговорить и так внезапно для самого себя предложить эдакую сделку. Решил помочь, осветить неизбежное, пока война не хлынула на родной порог десятками тысяч белых Зецу. Сейчас его руки медленно подхватили ткань её шорт и юбки, оттягивая вниз, вместе с кобурой. У Сакуры — совершенная свобода рук, дрожащее от возбуждения нутро и податливое, очень податливое тело. Когда Учиха полностью избавил её от одежды, звякнул молнией собственных штанов и подумал о том, какой он, возможно, омерзительный человек, розоволосая уже сжимала в ладони наточенный кунай. А потом рывком вспорола себе ладонь, не дожидаясь, пока молниеносная реакция профессионала обездвижит её без права на сопротивление. — Я сломаю печать. От внеплановой беременности, — пояснила, прикоснувшись пострадавшей рукой к своему животу, и метнула нож в прикроватную тумбочку так, что та с грохотом рухнула на пол. Учиха медленно моргнул, расслабил ноги, сжимающие её бёдра. Сам не заметил, как напрягся, когда потерял бдительность. А Сакура Харуно реально могла его убить. Попробовать прирезать. Её грубая сила и бесстрашие вполне для этого подходили. Старший Учиха посмотрел на обломки мебели, хмыкнул своим мыслям и подтянул девушку поближе к себе, ощущая тепло вновь сомкнувшихся вокруг его талии ног. Опустил взгляд вниз. Стало…жарко. Харуно использовала медицинскую чакру, чтобы убрать порез, и тут же вскрикнула, почувствовав тяжесть внизу от первого глубокого толчка. Крепко зажмурилась, откидывая голову назад, прогибаясь в пояснице, цепляясь ногтями в его плечи. Выстанывая его имя и ругательства. Больно. Неуютно. Не так, как мечталось. Может, потому, что не любит? — Ты считаешь, что отдаться монстру лучше, чем умереть от его руки? — мужчина склонился к её взмокшей шее с поцелуем. Плавно вышел, тут же толкаясь в узкое нутро обратно. Живот к животу. На нём отпечаталась её свежая кровь и это, признаться честно, немного будоражило. — Бесстрашие или глупость? — Я сделала то, что должна, — выцедила Сакура. Умная девочка. Было так тесно, жарко, мокро. На пятом тяжёлом толчке Итачи прошептал сквозь зубы, проводя ладонью по её спине: — Расслабься, будет легче, — сжал ягодицу, провёл губами по линии скулы. Доминирующе, нежно, сладко. Сакура совершенно не заметила, как возбудилась настолько, что он вошёл в неё гладко, не принося особой боли. Ну вот, она стала женщиной, стала получать от происходящего удовольствие. Розовые волосы прилипли к шее, худые колени притёрлись к его бледным бокам — куноичи инстинктивно толкнулась тазом навстречу, думая, почему не ненавидит своё тело. Не чувствует отвращения. Итачи что, применил какую-то подавляющую технику или гендзюцу? Если так, то огромное ему спасибо, потому что сейчас ей не хочется ничего, кроме как поддаться. Обхватить ногами покрепче, задержать руки на каменных плечах, пересчитать кончиками пальцев белые шрамы. Ответить на очередной крепкий поцелуй, научиться быть такой же приятно-грубой... Да, Саске бы никогда так не сделал. Он бы не сделал её своей. Но чья она теперь? Кому может принадлежать, помеченная Учихой? Темп был быстрым, резким, напористым, какой бы не выдержала простая хрупкая девушка, но, к счастью, Сакура была гораздо более жёсткой. И пусть она до этого момента не подозревала об этом. Не помня себя, кусала чужие губы, проклинала, вслух и мысленно, пыталась что-то спросить. Что ей теперь делать? Что сказать родителям? Учиха сжимал девичью талию до синяков, тяжело дышал ей куда-то в шею, пока она оставляла болезненные царапины на его спине и плечах, сбивчиво шептала что-то и в последний момент выгнулась дугой, мелко дрожа. Тёмные глаза замерли на её широких зрачках, прежде чем он кончил в неё и замер внутри, впервые ощущая что-то подобное. Он впервые излился в женщину. Впервые был нетерпелив, немного груб. Впервые по-настоящему захотел, чтобы после секса осталось хоть что-то, кроме красных полос на коже и неги от сброшенного напряжения. Итачи лёг рядом с девушкой, ненадолго прикрыл уставшие глаза. Дыхание медленно восстанавливалось, к мокрому телу липли волосы из распустившегося хвоста. С тихим вздохом Сакура подтянула с пола его плащ и прикрылась, неверяще качая головой. Ушла страсть, вернулось стеснение. Выше крепких мужских ног смотреть даже не решалась. Смотрела на разбросанную груду вещей, даже пыталась разозлиться за порванную майку, но получалось плохо. Укуталась в хламиду, пахнущую его телом (с каких пор этот запах ей стал казаться привлекательным?), и думала о произошедшем. Чувствовала его сперму внутри себя, сжимала плотнее колени, не зная, как реагировать на странное ощущение трепета под рёбрами. Теперь она чёрт знает сколько будет перемалывать в голове их престранные разговоры. Враги о таком точно не беседуют. И вспоминать эту ночь. Враги ведь не спят в одной кровати. Если, конечно, кто-то из них не собирается другого убить. А ещё ситуация с Саске не стыковалась в голове. Братья совершенно точно сразятся в ближайшем будущем, но…как Саске выживет? Он всё-таки слабее. Наравне с Наруто, это точно, но слабее Итачи. И ещё человек в маске... Война осенью. И она с ребёнком внутри. Немыслимо. Мужская ладонь вдруг скользнула на её шею. Огладив плечо и ключицу, толкнула вниз, на себя. Харуно послушно легла на подставленную вместо подушки руку, не глядя накрыла плащом и его, замерла мышью под тёплым боком, прислушалась теперь не к собственным мыслям, а к окружающей обстановке. Кое-что упорно не давало ей покоя. — Что с твоими лёгкими? — повернулась к нему Сакура, окончательно утвердившись в своих домыслах. Итачи ровно на секунду опешил. Отвёл бездумный взгляд от потолка, хмыкнул. Не получив должного ответа, куноичи нахмурилась, приподнимаясь на локтях. — Эй, я серьёзно. Это же не шутки какие-то, это твоё здоровье. Старший Учиха тихо засмеялся. Не мог удержаться. Ками, какая глупая девушка! О чём он думал, когда шёл с ней в отель? О чём думал, когда отклонился от маршрута и бросил Кисаме в лесу ради неё? — Это не твои проблемы, Сакура, — прошептал он и скривил губы. Харуно сначала подумала, что нукенину противно смотреть на неё после того, как он переспал с ней — она ведь ему уже не нужна, по сути — но его вдруг внезапно скрутило: Итачи рывком подтянулся, фонтаном выплёвывая кровь, и так сильно закашлялся, словно готов был умереть на её глазах. Когда медик потянулась к его лицу, убирая испачканную чёрную прядь за ухо, он грубо отвёл её руку, вставая и рывком подтягивая штаны. На правом безымянном пальце в свете луны блеснуло кольцо с символом «киноварь». Сакуру как током ударило. Она пригляделась к тому, во что успела закутаться, и остервенело спихнула это с себя. Пока мужчина застёгивал молнию на штанах и натягивал обувь, скинутую чёрт знает в какой момент, она только успела влезть в нижнее бельё. И пока он не схватился за плащ и не исчез, кинулась за ним, прижалась грудью к его спине и крепко обхватила руками. И запоздало поняла, что Итачи, вообще-то, мог её рефлекторно ударить. — Дай мне осмотреть тебя! Дай осмотреть! Итачи! Пожалуйста! — медик упрямо толкала его назад, к кровати, но брюнет стоял на месте и не шевелился. Сакура, нахмурив лоб, прислушалась: его рёбра ходили ходуном. И далеко не от напряжения. Руки сомкнулись ещё крепче. Он болел. И очень серьёзно. Но при этом умудрялся выглядеть самым здоровым человеком на планете. Врал. Врал, врёт и, очевидно, будет врать. — Зачем? — пробормотал Учиха, глядя потускневшими глазами в мокрую от собственной крови ладонь. Во внутреннем кармане плаща осталась всего одна доза обезболивающего. Как раз на две недели. Он чувствовал, что ещё чуть-чуть — и Саске найдет его. И всё закончится. — Ты сделал меня сосудом для своих детей! Ты должен понять мои мотивы! — а Сакура почти срывалась на крик. Даже не дёрнулась, когда нукенин резко развернулся, поднимая её руки, как тогда, в кровати. Какая большая ладонь: он мог спокойно, не прикладывая усилий, зафиксировать оба её запястья. Куноичи буквально кожей почувствовала, как Учиха напряжён, но даже не подумала испугаться. Подошла ближе, притёрлась щекой к каменной груди и плечу, вскинула кошачьи глаза. — Я помогу тебе. Я должна помочь тебе, урод.

Говорили ей сенсеи: нельзя смотреть Учиха в глаза.

— Нет. Итачи её не понимал. Не хотел понимать, вдумываться, спорить. Не хотел реагировать на оскорбление, не хотел видеть её в плаще Акацуки, не хотел, чтобы она была близко. Ближе, чем он ей позволил. Лёгкий флёр оцепенения вызвал в душе приступ настоящей паники. Сакура буквально не могла ничего сделать: качалась на пустых волнах слабенькой иллюзии, стоя с поднятыми руками. Голая, обиженная, напуганная. В голове — истерика, полная нецензурщина, война с совестью. Вылечила бы она его, своего врага, просто так? Не потому, что он станет отцом её ребёнка, даст ей ценную информацию... Ками, помоги. Учиха, стирая с нижней губы кровь, чётким шагом дошёл до брошенного на пол плаща, поднял его и, не оглядываясь, растворился в вороновых перьях. Ровно через пять секунд разозлённая ученица Цунаде к чертям разрушила весь номер.