Сон

Солнце уже давно перевалило за горизонт, оставив после себя золотое свечение где-то вдалеке. Сумрак постепенно окутывал всё вокруг, заглушая какие-либо шумы. Всё замирало, хоть и многое в этой картине было безразлично и серо уставшему разуму человека. Он многое не понимал, отдаваясь в собственные мысли и размышления, создавая для самого себя новую картинку, такую же спокойную и тихую, как окружающий мир. Но отнюдь совсем не реальную и досягаемую. Её нет на самом деле, сохранённая только в воспоминаниях усталым разумом. Глаза зажмуриваются. Пальцы дрожат, в отчаянии сжимая траву и потрескавшуюся плитку, но мужчина не замечает, постепенно уходя вновь и вновь в подсознание. Оно блёкло. Серо. Болезненно ударяет где-то изнутри, будто то же сердце, которое мертво. И, к его сожалению, в прямом смысле слова. Смешно…. Человеку хочется вздохнуть. Ему хочется наполнить лёгкие воздухом, сдерживая тугой порыв страха и отчаяния, но не способен, слыша из глотки только тихие помехи статики. Он пытается вновь и вновь, будто не до конца соображая данное действие. Да, он уже давно привык к такому положению, но не мог смириться в полной мере. И никогда не сможет. Он знает это сам, оглядываясь и прислушиваясь. В таком положении даже нельзя позволить вырваться наружу желанным эмоциям. Ни слёз, ни крика не вырывается изнутри закованного в металл тела. А так хочется, чтобы накопленное вырвалось в громкой истерике плача и крика…. Хочется куда-то рваться, бежать, спасаться непонятно от чего и кого, но и это недосягаемо в полной мере. Усталость берёт своё. Страх сковывает, а горе дурманит. Уильям тихо открывает глаза, медленно окидывая открывшееся перед ним пространство. Зрение подводит его, искажая картинку в сознании, делая её мутной и серой, но мужчина видит перед собой то, что и привлекло его внимание несколько минут назад. Он не способен высказать всё, что им сейчас овладевает. Не способен и показать. Только чувствовать. Чувствовать на душевном уровне, и это приносит ещё большую боль, чем простую физическую. Похоже, именно так говорят о совести, о муках души и кричащем сердце, что бьётся в агонии горя? А чему же биться сейчас, если человек мёртв? Мёртв так же, как и маленькая девочка под могильной плитой. Уильям вновь напрягает зрение, стараясь разглядеть в сумерках надгробный камень. Сколько уже времени он здесь, прямо перед ним? Человек не знает, только на миг зажмуриваясь вновь – ожидаемые горячие струйки слёз так и не выступают, заставляя сломленную душу биться сильнее. Уродливая маска приоткрывается, создавая некое подобие скорбящей эмоции, но это самый максимум, что может сейчас сделать запертый человек. Веки припускаются, но мужчине мало – изнутри костюма вырываются новые порции статики и сдавленного хрипа. Глаза вчитываются в знакомые буковки имени и фамилии, годы рождения и смерти, но это не насыщает сломленный разум. Кажется, внутри начинает дрожать только сильнее сломленная душа. Тот самый человек, что чудом ещё жил внутри этого тела, всеми силами не давая пропасть в пучине боли. Но даже это не работает. Он хочет большего. Отец маленького существа, погибшего когда-то очень давно, позволяет вырваться горькому вздоху вновь и вновь, но это не помогает. Горе внутри разрастается ещё больше. Это не сердце, но оно бьётся и ударяется на подсознательном уровне, заставляя тело вздрагивать, а заклинивающим коленям опуститься – покорёженный, скособоченный кролик осторожно, боясь споткнуться и как-то повредить могилу, опускается на землю. Просто быть поближе к девочке. Просто прильнуть всем сломленным существом и создать иллюзию присутствия дочки хотя бы на подсознании. Просто чувствовал, что если он не сделает этого, то сможет потерять нечто очень важное и больше никогда не обрести вновь. Даже если его человеческий разум, наполненный важными воспоминаниями, был окончательно сломан, собранный все эти года по кусочкам. По крупицам. Так смешно было каждый раз говорить себе, совсем как в те дни, когда его детей опускали в землю, что они не мертвы, а просто спят. Спят, ушли, но не мертвы – это слово резало по ушам, било и угнетало. Он не мог сказать самому себе, что это действительно произошло и его семья медленно умирает, словно клетки мозга в момент ухода. Одна за одной. Один за одним умирает и ребёнок. Слишком быстро. Слишком неправильно и жестоко. Он тихо и осторожно поворачивается на бок, делая так, чтобы голова прижималась к каменной плите. Рука поглаживает бугристый камень. Запертый человек не чувствует, насколько он остр и как он потрескался за эти годы, лишь на подсознании выстраивая картинку ощущений. Желанных, ожидаемых ощущений, но таких же, как и девочка, недосягаемых. Он только соображает, что плита холодна, солнце уже давно скрылось за полоской горизонта, а сам камень колюч. Уильям пытается сохранить некие остатки тепла, неуклюже сжимая пальцами на покорёженных плечах останки золотой шерсти. Он не чувствует, не понимает, но знает, что на улице становится холодно, что стоит хоть как-то укрыться от давящего озноба. Он даже не осознает, почему именно ему стоит так волноваться на этот счёт, если даже этого он не ощущает, как подобает. Простые человеческие инстинкты решают все. Уильям закрывает глаза. Слёз нет. Душа дрожит до сих пор, отдаваясь изнутри холодной неосязаемой дрожью. Сердце не бьётся, но он прислушивается, будто вновь уходя в некое подсознание. Мужчине чудится, что камень нагревается, отражаясь живительным импульсом погибшей дочки. Ему чудится и то, что маленькая девочка прямо здесь, совсем близко – их отделяет только вот это небольшое пространство плиты. Ему стоит только встать, рвануть её на себя, отбросить в сторону и закричать во всю силу имя. Осталось теперь совсем немного. Осталось только протянуть руку, вытянуться во всю силу заточённого тела и схватить её за ладошку, а там и вытянуть на поверхность… - Бетти!... Он не слышит собственного голоса. Его нет. Кажется, безмолвный крик прокатился именно внутри железа, так и не вырвавшись наружу. Изнутри костюма прокатывается только очередной звук статики, поглощаемый новым порывом горького вздоха. Всё это только мечты. Он это прекрасно знает. Знает, но не хочет признавать. Это те мечты, которые вновь отражаются изнутри. Уильям вновь и вновь проваливается в некое подобие снов, без возможности выйти из них полностью. Собранный по кусочкам разум, казалось, проигрывает их постоянно, что-то наподобие воспоминаний, но с особым чувственным восприятием, которое не способно прорвать тонкую грань между реальностью и бредом. Железные веки приподнимаются. Белые точки глаз вновь окидывают безмолвное пристанище дочки. Камень вновь холоден, а руки перебирают острые выступы могильной плиты. Кажется, он пролежал здесь вечность, хоть и это знание является только предположением, которое невозможно называть неоспоримым фактом. Всё вокруг него состоит только из предположений, без возможности убедиться полностью. Он не способен, потому что прекрасно понимает, что многое нельзя назвать правдивым и правильным. Так же, как нельзя сказать до сих пор, что девочка мертва. Он не способен. Не может. Не хочет. Мужчина медленно приподнимается, всеми силами стараясь сдержать равновесие на неудобных железных ступнях. Кажется, они вновь заржавели, создавая неудобства и невольный нервный спазм по всему телу. Хотя нервов нет и подавно. Нет так же, как и сердца. Но почему тогда он так дрожит?... - Спи спокойно, милая. Уильям скользит взглядом, тихо поглаживая камень. Аниматронный рот вновь раскрывается в неком подобии скорбной улыбки, вырывая тихий хрип. Ему уже какой раз чудится, что дочка непременно и обязательно его слышит. Обязательно чувствует и понимает, что он рядом. Железные пальцы скованно и медленно вырывают из травы вокруг белые и голубенькие цветочки. Они не раскрыты, уже заспанные и полностью приготовленные к своему собственному сну. Им теперь стоит соединиться с вечным покоем маленькой рыжей девочки глубоко под плитой. - Спи спокойно, дочка. Железные пальцы, аккуратно поглаживая камень, кладут на могильную плиту небольшой букетик. Цветы послушно покрывают пространство под именем и годами жизни, будто некое забытое обрамление. Человек вздыхает с неким облегчением - его дело теперь полностью сделано. Она получила то, что не было ей преподнесено уже так давно. Память была искажена, но восстановлена вновь, будто тот же кусочек разума внутри железной тюрьмы – разум подводит, но не даёт полностью забыться. Он – отец этой девочки. И он не хочет её оставлять. Не хочет и дать себе поверить до конца в то, что она мертва. Белые точки глаз вновь вчитываются в буквы и цифры надгробия. Кажется, он делает это на сработанном автомате. Будто бы стараясь воссоздать в своей черепушке ещё одно знание - имя и годы. Последнее на сегодняшний день.

Возлюбленная дочь и сестра Элизабет Афтон 1974 – 1982

Где-то вдалеке, каркая, взметнулся ворон. Трава зашелестела. Ветер взлохматил деревья, немножко разметав маленький букетик, оставленный запертым человеком. Солнце полностью скрылось. Кролика больше не было. Спи спокойно, дорогая Бетти. Спи спокойно.