Немилость, обернувшаяся даром

      Холодно. И больно. Он умирает? Вовсе нет. Такой раны недостаточно, чтобы убить его. В физическом плане, чего не скажешь о душевном. Издавна было известно, что людям нельзя доверять, и только теперь Чуя понимает: негласный закон был принят ёкаями не просто ради прихоти верховных существ. То было предостережение.       Юный кицуне, утопая в грязи, думает лишь о том, что теперь ему путь обратно закрыт. Такой позор не стереть со своих лап, а насмешек или жалостливых взглядов на себе он просто не выдержит.       Убить себя и не мучиться? Возможно. Но не время. Сначала нужно восстановиться, найти того ублюдка и убить, мстя за изломанную душу и тело. Убить…       Кицуне медленно поднимается на трясущихся ногах, но тут же падает обратно в грязь, не сделав и шага. Всё тело ноет и болит. Кровь нескончаемым потоком хлещет из оторванных недругом хвостов, окрашивая оставшиеся четыре вязкой жижей.       Когда-то Чуя мог считать себя сильным семихвостым огненным лисом. Теперь же, сжимая от бессилия пальцами куски грязи, ощущает себя жалким слабаком. Рана в боку от отравленного клинка невыносимо горит и пульсирует, забирает остатки сил. Яд не смертельный. Пока… Он определённо добьёт его, когда вытекут последние капли крови. Вот только… умирать так не хочется…       Превозмогая боль, собрав воедино последние крупицы сил, кицуне буквально ползком продвигается вперёд. «Я не умру, – упорно бьётся в голове, – не умру, – руки трясутся, колени дрожат. Чуя, стискивая зубы, тянется, волоча себя по грязи, сдвигает своё тело с кровавой лужи. – Не умру, пока не отомщу…»       Чуя не знает, сколько проходит времени, но, когда он доползает до старого, разваленного и, на вид, заброшенного храма, начинает светать.       Терять ему нечего. Кицуне, ухватившись за шаткую ступеньку, пытается забраться на неё, но… Руки предательски подгибаются, и Чуя падает, со всей силы прикладываясь лицом о потрескавшееся дерево, больно ударяясь подбородком о край ступеньки. И отключается, окончательно теряя связь с реальностью.       «Значит, я всё-таки умру...» ***       Дазай придирчиво кривится, замерев перед входом в своё убежище. На крыльце, повиснув головой на первой ступеньке, рукой – на второй, в луже собственной крови лежит мёртвый кицуне.       – Нашёл место, где откинуться, – недовольно бубнит парень и откусывает кусочек сочного яблока, которое несколько минут назад сорвал в одном из заброшенных садов тануки. – Хоть бы меня дождался, наглец. Глядишь, и на двойной суицид бы согласился.       Труп юного ёкая был изрядно потрёпан. Парнишка наверняка терпел адскую боль, пока дополз до сюда. Вот же недотёпа. И нужно ли было так стараться, если костлявая всё равно прибрала его к своим рукам?       Дазай внимательно скользит взглядом по телу несчастного. На пояснице, в месте, откуда брали начало некогда, Осаму уверен, пушистые хвосты, самое настоящее кровавое месиво. Четыре рыжих хвоста, перепачканные кровью и грязью, выглядят просто отвратительно. И, что бросается в глаза, первоначально их предполагалось гораздо больше, о чём свидетельствовали несколько неровных обрубков.       Осаму передёрнуло, а собственные девять хвостов непроизвольно встрепенулись. Это ж какой мразью надо быть, чтобы оторвать хвосты кицуне?!       Этому парнишке уже, определённо, всё равно, но Дазаю его как-то искренне жаль.       Яблоко сметено подчистую. Осаму обходит неподвижное тело, поднимается на одну лесенку и присаживается возле рыжей головы. Склоняется, разглядывая искаженное в болезненной судороге лицо.       О, Боги, этот юноша наверняка был чертовски красив. Даже сквозь грязь и многочисленные царапины можно узреть миловидные черты привлекательной внешности, что так грубо растоптала чья-то жестокость.       «Наверняка людской народ…» – забинтованная по запястье когтистая рука аккуратно касается спадающих на лицо прядей, зачарованно проводит острыми коготками по бледной щеке, убирая спутавшиеся волосы, и…       Тёмные ушки резко дрогнули. «Труп» страдальчески застонал, почувствовав рядом чужое присутствие.       – Так ты живой? – удивление быстро сменяется лукавой усмешкой. – Что ж, это к лучшему.       Израненное тело заботливо поднимают на руки. Юноша что-то невнятно мычит и тут же отключается снова от охватившей боли.       – Тише, малыш, – воркует девятихвостый, поднимаясь по ступенькам в своё скромное пристанище, – сегодня тебе повезло. Ты мне приглянулся, так что я не позволю тебе умереть. ***       Чуя болезненно стонет, пытаясь разлепить налившиеся свинцом глаза. Всё тело нестерпимо болит, на спину сверху что-то давит, обрубленные хвосты пульсируют, напоминая о позорном поражении в нечестной схватке.       Юноше с трудом верится, что он всё ещё жив, но… Мёртвые ведь не чувствуют боли. Значит, и правда жив?       Глаза с трудом приоткрываются, смотрят куда-то перед собой, но видят лишь расплывчатые очертания сероватой стены. Осознание, что кицуне лежит на мягком футоне, приходит не сразу. Однако, вместе с этим приходит и понимание, что юноша находится в чистом и тёплом помещении.       С тихим шипением, стиснув зубы от тянущей боли, Чуя пытается приподняться, оперевшись руками в мягкое ложе, но его тут же кладут обратно, несильно надавив ладонью на плечо. Ослабленный, измученный кицуне не оказывает ни малейшего сопротивления. Сил на это просто нет.       – Тише, малыш, – спокойный голос над головой. Ладонь, давящая на плечо, начинает заботливо гладить напрягшуюся спину, – тебе ещё рано подниматься. Ты потерял много крови, и теперь для полного восстановления понадобится время. Я, признаться, удивлён, что ты жив остался. Думал могилку на заднем дворе копать придётся. Так рьяно рвался на тот свет.       – Кто ты? – хрипло, еле слышно. Язык заплетается и неприятно прилипает к нёбу, мешая говорить. Чуя не уверен, услышал ли его таинственный собеседник.       – Твой спаситель, – юноша не знает почему, но ему кажется, что собеседник улыбается. Голос чересчур игривый, – и хозяин этого скромного пристанища.       – Кто? – повторяет Чуя, неудовлетворённый размытым ответом. Он пытается поднять взгляд на собеседника, да только бесполезно. Голова, хоть и вертится, кружится столь сильно, что видимость расплывается. Единственное, за что юноша сумел зацепиться взглядом – белый пушистый хвост. Его спаситель тоже кицуне?       – Осаму Дазай, – представляется незнакомец, беззлобно усмехаясь. Следит за тщетными попытками юноши рассмотреть себя и, подтверждающе, добавляет. – Я, как и ты, кицуне. Не беспокойся, я не причиню тебе вреда. У меня на подобные махинации было целых четыре дня, что ты провёл здесь, мечась по постели в лихорадке, так что, – давление на плечи ослабевает. И тут же лица Чуи касается прохладная чужая ладонь. Плавно ведёт по щеке вверх, накрывает глаза, осторожно, чтобы не навредить, опуская веки кончиками пальцев, – поспи ещё немного. У нас обязательно будет время для знакомства, но сейчас спи.       Дазаю странно осознавать, что его так сильно заботит жизнь этого потрёпанного лисёнка. Он уже четвёртый день не отходит от его постели, пичкая всевозможными лекарствами в разгар мучительных приступов. Повезло, что старый друг, живущий неподалёку, предусмотрительно запасается лечебными травами время от времени и делится подобным добром с Осаму.       Парень убирает руку с чужого лица, вновь перемещая её на спину. Ведёт вдоль обнажённого позвоночника, пересчитывая острым коготком выпирающие позвонки, не оставляя следов. Синяки от ударов почти все сошли. След от, видимо, удара клинком, чуть выше поясницы с левого бока, аккуратно сшит. Осаму пришлось немало повозиться, чтобы избавиться от яда, проникшего в организм юноши через эту рану.       Когтистая ладонь замирает в паре сантиметрах от поясницы. Дальше особо чувствительная и болезненная зона. Осаму знает. Помнит, что юноша просыпается каждый раз, когда Дазай меняет повязки на хвостах. Вернее, на том, что от них осталось.       Четыре пушистых, рыжих, как и волосы этого бедного лисёнка, хвоста расслабленно вытянулись вдоль ног хозяина, иногда чуть подрагивая во сне. Три небольших обрубка, на несколько слоёв замотанные белыми лентами, сильно выделяются на их фоне, напоминая, какую немыслимую боль перенёс их обладатель.       Людская алчность не знает границ.       Осаму кажется, что, как только он узнает, кто сотворил такое злодеяние с кицуне, непременно накажет наглеца. Те, кто решил нажиться за счёт хвостов его собрата, не заслуживают долгой жизни. Как и быстрой смерти. ***       – Дружба с людьми? – Дазай едко усмехается, вовремя уворачиваясь от пущенной в него пиалы. – Даже я не опускался до столь рискованного способа самоубийства. Ты меня переплюнул, малыш.       Чуя пыхтит от злости и негодования. Он ему тут душу раскрыть решился, поведать о своём прошлом, а этот гадёныш только ржёт и подкалывает.       – Ты сейчас другой способ умереть найдёшь, если пасть свою не захлопнешь!       Кулаки дрожат от гнева, глаза пылают. Уцелевшие хвосты нервно подрагивают, показывая всё недовольство своего хозяина. «Что за безмозглый ублюдок!» Чуя прекрасно понимает, что до сих пор жив только благодаря этой ходячей мумии, однако не может побороть свою злость.       – Не агрись, пушистик, – Осаму выставляет перед собой руки в защитном жесте, призывая к перемирию, – ты не единственный, кто совершил подобную ошибку.       – Ха? – зрачки недоверчиво сужаются.       – Всё, что скрыто под моими бинтами, тоже дело рук человека. Правда, я, в отличие от тебя, не дружил с ними, – спешит пояснить Дазай, – просто так вышло.       – Ты поэтому помог мне?       – Отчасти, – согласно кивает и, лукаво прищурившись, добавляет. – Была ещё одна причина.       Прошёл месяц, как Осаму нашёл Чую на пороге своего дома. Целый месяц, как израненный кицуне находится под опекой девятихвостого собрата, вынужденный терпеть постоянные шутки и насмешки в свою сторону. И это раздражает.       Ещё больше бесит, что Накахара ничего не может с этим поделать, как и уйти от надоедливого парня. На восстановление сил и заживление ран уходит слишком много времени. Даже сейчас всё, на что способен юный кицуне, это медленно продвигаться на малые расстояния, и то, чаще всего, благодаря поддержке Дазая.       Ни защитить себя, ни прокормить, ни, уж тем более, обработать раны на пояснице Чуе не под силу. Вот и приходится, скрипя зубами и усмиряя свою гордость с гневом, терпеть присутствие Осаму в своей жизни.       – Что за причина? – настороженно. Вроде и догадывается о возможном ответе, а вроде и не хочет в него верить. Как-то странно всё это. Неправильно. Не в их положении.       Чуя сидит на футоне в позе лотоса, скрестив руки на груди. Ожидающе смотрит на Осаму. Мохнатые ушки стоят торчком, улавливая любые шорохи за окном: стрекот цикад и прочей живности. Пушистые хвосты, чуть подрагивая, лежат на мягкой постели. Чуя старается лишний раз не тревожить их. Боль в пояснице до сих пор преследует, как и жгучая резь в оторванных конечностях.       – Ты сам, – карие глаза горят озорством. Губы искажаются в ехидном оскале. – Не буду скрывать того факта, что ты заинтересовал меня. Проще говоря, – разводит руки в стороны, пожимая плечами, – ты мне понравился.       – Если считаешь, что за своё спасение я отдамся тебе, то закатай хотелку, – глаза на миг вспыхнули огнём. Чуя, глубоко вздохнув, сомкнул веки, успокаиваясь. Нельзя давать волю эмоциям. Не в том положении он сейчас находится. – Я не-       Чуя вздрагивает и замолкает, когда Осаму резко поднимается со своего места и в пару шагов оказывается возле него:       – Я уже говорил тебе раньше, что не причиню вреда. Не стоит меня бояться, – опускается ниже, замирая в паре миллиметрах от чужого лица. – Я ни к чему тебя не обязываю, и ни к чему не принуждаю. Просто, – голос становится тише, переходя на шепот, – рано или поздно, я уверен, ты сам ответишь мне взаимностью. Это неизбежно.       – Твоё самомнение слишком завышено, идиотище, – насмешливо скалится, чуть отстраняясь от наглеца, что вторгся в личное пространство. Напрягает, сволочь такая.       – Может и так. Вот только… Мои прогнозы всегда сбываются, Чуя. Всегда. ***       Чёрное, вышитое красным орнаментом кимоно небрежно скидывается на траву. Приятная прохлада ласкает оголённую кожу, непроизвольно вызывая на лице блаженную улыбку. Долгожданная свобода.       Чуя осторожно, чтобы не упасть, опускает ногу с каменистого берега, с довольным вздохом погружаясь в прохладную воду. Чистое, скрытое от чужих глаз небольшое озеро самое то для принятия уединенных водных процедур.       По крайней мере, на уединение Чуя рассчитывал, когда шёл сюда, только у одной наглой личности были иные планы.       – Какого чёрта ты снова увязался за мной?       Чуя не видит, но спиной чувствует пробирающий до костей внимательный взгляд, что бестактно разглядывает его со стороны. Осаму и не пытается прятаться. Сидит на уступе скалы, плотоядно скалясь, не в силах отвести от желанного тела взгляда. Даже мелкие шрамы и забинтованные обрубки хвостов не портят аппетита. Напротив, вызывают желание приласкать, огладить.       – Всего лишь небольшая мера предосторожности, – тихий смешок. – Твоё состояние по-прежнему вызывает опасение.       – Ерунда, – оборачиваться Чуя не спешит. Лишь глубже погружается в воду, по шею, и Осаму засматривается на то, как элегантно смотрятся на водной глади длинные рыжие хвосты. Как минимум, четыре из них. Три коротких отростка вызывают жалость, но белоснежный кицуне с профессиональной легкостью скрывает её за новой порцией шуток.       Пусть лучше Чуя будет злиться на него за длинный язык, чем ненавидеть за проявленную к нему жалость. Гордость огненного лиса и так подорвана позорным воспоминанием, чужая жалость окончательно его сломает. Чего Осаму допустить не может. И не хочет. Так же, как и не хочет расставаться с этим озлобленным и колючим лисёнком.       Три месяца пролетели незаметно. И, как бы Чуе не хотелось признавать правоту Дазая о тех брошенных им когда-то словах, Накахара с трудом признаётся самому себе, что действительно влюбился в этого наглого хитрого девятихвостого лиса. Однако, не спешит подпускать его к себе.       Решение вызвано не просто юношеским упрямством или глупым соперничеством. Нет, всё куда сложнее. Хвосты для кицуне – их статус в мире ёкаев. Показатель их силы и значимости. Их гордость. Чем больше хвостов, тем влиятельнее и могущественнее лис выглядит в глазах других существ.       А их потеря – непростительный и позорный поступок, приравненный к смертным грехам.       Пусть Дазай и перебинтован белыми лентами с головы до пят, он остаётся гордым и невозмутимым девятихвостым кицуне. Одним из сильнейших, имеющим максимальное количеств хвостов.       Накахаре доводилось слышать о нём и раньше, ещё до встречи, от старейшин. Те называли Дазая отступником, но всё равно отзывались о нём с большим уважением, не раз твердя, что, имей тот желание вернуться, его непременно бы приняли обратно.       Это удручает, ведь самому Накахаре путь обратно закрыт.       Отомстить, а после исчезнуть из чужих воспоминаний. Вот, о чём постоянно думает Чуя.       – Нужно сменить повязки на сухие, – Осаму кивком указывает на поясницу юноши, держа в руках новый моток бинтов, – иначе раны снова могут воспалиться.       Вернувшись в старую хижину, Дазай первым делом усаживает юношу на пол, принимаясь аккуратно разматывать мокрые после купания ленты. Чуя не любит смотреть на свои обрубки, поэтому всегда молча доверяет Осаму перевязку, мысленно благодаря его за помощь.       Касания Дазая к неровным краям обреза отдаются мягким покалыванием. Кицуне заботливо наносит на повреждения специальную заживляющую мазь, тщательно распределяя её по всей поверхности пострадавшего хвоста и старается приносить как можно меньше боли.       Чуя сидит с закрытыми глазами, испытывая мазохистское удовольствие от этих касаний. Как бы странно ни звучало, но руки Дазая, его забота и внимание в такие моменты перекрывают все негативные эмоции. И на несколько минут Чуя позволяет себе забыться: словно нет никаких проблем. Но, как только процедура подходит к концу и Дазай отстраняется, на него вновь накатывает отчаяние, которое он всеми силами старается скрыть.       Вот и сейчас: юноша млеет под своеобразной чужой лаской. Да, именно лаской, и Чуя прекрасно это понимает. В конце концов, Дазай мог и не заморачиваться, а то и вовсе бросить подопечного на произвол судьбы. Или делать всё быстро и небрежно, наплевав на испытываемую Чуей боль. Мог «заботиться» для вида. При острой необходимости. Но нет. Он нарочно тянет время. Тщательно, словно хрупкое сокровище, стягивая короткий обрубок хвоста несколькими слоями белоснежных лент.       И так с каждым из трёх.       Закончив, Дазай отставляет в сторону бинты и мазь. Смотрит на обнаженную спину перед собой и не может удержаться от желания коснуться её. Сначала кончиками пальцев, чуть царапнув острым коготком, затем ладонью. Ведёт её вверх, оглаживая заживающие шрамы, выпирающие позвонки.       Чуя заметно напрягается и, затаив дыхание, ожидает, насколько далеко зайдёт Дазай в своих поползновениях. Юноша чувствует на шее чужое горячее дыхание.       – Осаму, – предупреждающе. Глаза приоткрываются. Руки, спокойно лежащие на согнутых коленях, сжимаются в кулаки.       Шершавые, чуть влажные губы невесомо касаются кожи на плече, ведут дорожку поцелуев к шее. Руки, гладящие спину, соскальзывают на бока, а потом и вовсе смыкаются в замок на подтянутом животе, сильнее прижимая застывшее тело Чуи к груди Дазая.       – Ос-саму, – повторяет Накахара уже менее уверенно. Тело отзывается на желанную ласку и тепло. Хочется большего, но разум упрямо твердит об обратном: нужно остановиться, пока не стало поздно. – Осаму, фу, – Чуя несильно, но ощутимо бьёт парня локтём в бок. Вжимает голову в плечи, перекрывая доступ к чувствительной зоне. – Не смей, – голос предательски дрожит, – позволять себе лишнего…       – Прости, – объятия не ослабляют, но от шеи отстраняются, чтобы в следующую секунду опереться лбом о сгорбившуюся спину. Так трудно сдерживать себя, когда желанное тело находится перед тобой, прямо в твоих руках. Осаму позволяет себе ещё одну вольность, запечатлев легкий поцелуй на спине. Не более. – Ты ведь и сам этого хочешь, – хриплый шёпот, – почему до сих пор противишься?       – Ошибаешься.       Чуя небрежным рывком скидывает с себя руки Дазая, резко поднимается на ноги и уходит, подхватив по пути скинутое ранее одеяние. Он быстро скрывается в дверях, спеша на свежий воздух, уже не слыша слетевших с губ Осаму слов:       – Нет, Чуя… не ошибаюсь… ***       Этой ночью Накахара так и не смог сомкнуть глаз. Он то и дело возвращается воспоминаниями к ощущению чужих, но таких любимых рук и губ на своём теле. Так хочется плюнуть на всё и поддаться соблазну окунуться в круговорот любви и страсти, но… Ноющие от притупившейся со временем боли хвосты каждый раз напоминают, почему Чуя так рьяно отталкивает Дазая от себя.       Он не достоин быть рядом с ним.       Но и сопротивляться больше не может.       От принятого решение болезненно сжимается сердце. Вот только другого пути уже нет. Чуя изучающе смотрит на расстеленный у противоположной стены футон, навострив мохнатые ушки. Прислушивается к мерному дыханию Дазая, лишний раз убеждаясь, что хозяин хижины действительно спит, и тихонечко выбирается из собственной постели.       Старые половицы предательски скрипят. Мохнатые ушки резко прижимаются к голове, сливаясь с волосами. Здоровые хвосты оплетают собственное тело. Чуя на секунду замирает, метнув взгляд в сторону Осаму, но тот по-прежнему спит. Повезло.       Чуя медленно, но уверенно продвигается к выходу, желая раз и навсегда покинуть это место. Так будет лучше. И для него, и для Осаму.       Особенно для Осаму.       Уже у выхода, предчувствуя скорую свободу и успех, юношу неожиданно хватают за плечи. Резко разворачивают и припечатывают спиной к стене, впиваясь в губы грубым поцелуем. Зоркий взгляд цепляется за блеснувшие недовольством карие глаза. Руку крепко удерживает в захвате широкая ладонь Дазая, прижимая к стене. Вторая ладонь вплетается в рыжие волосы, сильнее притягивая к себе, чтобы углубить затянувшийся поцелуй.       Юноша сопротивляется. Давит на крепкую грудь, в попытке отстранить, но терпит неудачу. Осаму целует так сладко, самозабвенно, и Чуя сдаётся под этим напором, уже сам начиная отвечать. Закидывает свободную руку на бинтованную шею, прижимаясь сильнее.       – Даже не думай, лисёнок, что я позволю тебе так просто оставить меня, – дыхание сбито, голос надломлен. Дазай не перестаёт покрывать лицо Чуи мимолётными поцелуями, не имея сил остановиться от долгожданного момента. – Ты слишком важен для меня, чтобы я отпустил тебя.       – Идиот, – сбивчивый лепет, и уже две руки свободно блуждают по телу Дазая. Белоснежные хвосты заботливо оплетают поясницу Накахары, укрывая собой забинтованные обрубки, смягчая пушистым мехом прикосновение со стеной. – Я же просил тебя, – рыжие хвосты, в ответ, ползут к плечам Дазая, окутывая широкую спину девятихвостого, – не позволять себе лишнего.       – А я не обещал быть послушным, – длинные пальцы с любовью убирают с лица мешающиеся рыжие прядки, заправляя за ушко.       Они так и замирают, изредка касаясь губами друг друга, не размыкая объятий. Слишком долгожданными, чтобы так быстро их прерывать.       – Чуя, – поцелуй в висок, – почему ты так старательно избегаешь меня? Почему решил сбежать? Что тебя гложет?       Рыжие хвосты непроизвольно дрогнули, сильнее прижимаясь к чужому телу. И до Осаму, наконец-то, дошло.       – Потерявший «гордость» не имеет права оставаться в стае, – отводит взгляд. Смотрит куда угодно, но только не на Дазая. – Да и тебе, – смешок, – такая обуза явно ни к чему. Развлечение, которое вскоре наскучит. С меня достаточно предательств, Осаму.       – Я не предам.       – Знаю, – грустная улыбка. Он и правда верит. Не сомневается, – однако, это не меняет того факта, что такой, как я, не должен связывать себя узами с кем-либо. Особенно с тобой. Мой позор – это только моя проблема, и тебе такая ответственность ни к чему, поэтому…       – Это единственная причина? – белые хвосты удерживают не меньше, чем тёплые ладони. Даже при огромном желании Чуе не освободиться так просто.       – Что?       – Тебя беспокоят глупые законы старейшин?       – Я уже нарушил один закон, и ты сам прекрасно видишь, чем это для меня обернулось, – усталый вздох. Что за непроходимый дурак. – Связав свою жизнь со мной теми отношениями, которых ты хочешь, и сам попадёшь под немилость верховных. Я-       – Чуя, скажи, – хмурый взгляд, не предвещающий ничего хорошего, – я похож на того, кого интересует мнение полоумных стариков? – юноша молчит. – Ты на пай-мальчика тоже не тянешь, – Накахара неопределенно ведёт плечом, мол, «и что дальше?», – но при этом заботишься о моей репутации. Знаешь, что это означает?       Голубые глаза всё так же смотрят в пол, упрямо не желая идти на контакт, тогда как кончики рыжих хвостов игриво ласкают чужую спину. Осаму улыбается, смягчаясь. Подцепляет пальцами подбородок Чуи, заставляя того посмотреть ему в глаза.       – Ты любишь меня, Чуя. Так же, как и я люблю тебя.       – Это ничего не значит.       – Ещё как значит.       Поцелуй в губы перекрывает вновь было начавшийся поток возмущения. Дазай наслаждается тем, чего так долго был лишен из-за глупого упрямства Накахары. И теперь уже точно не планирует отказываться от полюбившегося лисёнка.       – Знаешь, – прервав поцелуй, произносит Осаму, плотоядно скалясь, – я уже давно обдумываю одну мысль, что не даёт мне покоя. Мне кажется, сейчас самое время заняться решением этой проблемы, но для этого мне нужно, чтобы ты доверился мне. Ты согласен, Чуя?       Накахара с подозрением косится на Дазая. Что он задумал?..       – Смотря, о чем ты попросишь.       – Ничего сложного, – хитрая усмешка, – всего лишь дождаться меня. Тебе ещё рано уходить далеко, – спешит добавить Осаму, предвидя возражение Накахары, – успеешь нагуляться, когда полностью восстановишься.       – Я уже!       Осаму отрицательно качает головой. Как бы Чуя не старался, Дазай прекрасно видит, что тому очень тяжело долго стоять на ногах. Видит, как Чуя, время от времени, морщась, трёт поясницу и, не глядя, ощупывает ноющие хвосты.       Он не хочет рисковать и лишний раз подвергать его опасности.       – Я быстро, обещаю, – поцелуй в макушку, – и, если после твоё мнение относительно нас не изменится, я, так и быть, не стану удерживать тебя. Договорились?       Накахара, подумав с минуту, неуверенно кивает. Осаму ловко выскальзывает из чужих объятий, целует на прощание в губы, коротко бросив: «я скоро», и исчезает в ночной тишине, твёрдо уверенный в том, что Чуя обязательно дождётся его. ***       Возвращается Дазай спустя два дня. Не торопясь подходит к Чуе, восседающему на ступенях ветхого крыльца, и бросает к его ногам полуживое тело человека. Того самого парня, что надругался над Накахарой несколько месяцев назад.       – Мой свадебный подарок, – усмехается Осаму, с самодовольством наблюдая застывшее в голубых глазах непонимание. – Теперь, тебе не отвертеться, лисёнок.       Чуя неверяще смотрит на распластавшегося на земле окровавленного старого «друга», с трудом сдерживая эмоции. Воспоминания того злополучного дня, словно лезвие, разрезают зарубцевавшиеся было раны, по новой беспокоя очередными вспышками боли и пульсирующим жжением в обрубленных хвостах.       Что там сказал Осаму? Свадебный подарок?       Об этом Чуя решает подумать позже. Сейчас же всё его естество охватывает неконтролируемая жажда убийства, что отражается в голубых глазах алым блеском. Юноша поднимается на ноги и медленно крадётся к обидчику, как хищник к жертве. Тянет к чужой голове когтистую руку и, цепляясь за волосы, грубо приподнимает над землёй, заставляя парня посмотреть на себя.       – Т-ты? – окровавленные губы едва шевелятся, но острый слух кицуне легко улавливает слабый голос ненавистного человека. В глазах напротив проскальзывает отчаяние и всепоглощающий страх. Охотник не ожидал увидеть перед собой свою некогда жертву, что теперь непременно, без сожалений, расправиться с ним, по полной возвращая кровавые долги.       – Помнишь меня, значит, – губы Чуи искажаются в кровожадном оскале, обнажая острые белоснежные клыки. – Отлично. Потому что и я, – ещё один резкий рывок, и обидчик висит на уровне глаз Накахары, – прекрасно запомнил тебя.       Поверженный шипит от боли, дрожащими руками держится за запястье кицуне, стараясь уменьшить хватку на своих волосах, и готовится к неминуемой смерти. Желательно мгновенной, и лишь об этом сейчас молится, с трудом сглатывая подступивший к горлу комок.       – У-бей, – на грани слышимости, жалобно и отчаянно. Из глаз безостановочно льются слёзы. Девятихвостый достаточно поиздевался над ним, прежде чем притащить сюда. Проходить через жестокие пытки дважды чертовски не хочется.       – Убить? – холодная насмешка, и ни капли жалости. – Не слишком ли просто?       Чуя срывается с места, не спеша следует в сторону дремучего леса, утягивая за собой за волосы и жертву, буквально волоча по земле израненного человека.       – Так уж и быть, – поддельная снисходительность. Только вот оба прекрасно знают, что кицуне врёт, – я убью тебя. Обязательно убью. Но не здесь, – проливать кровь перед местом, где живёшь Накахаре крайне не хочется, – и не так быстро, как ты жаждешь. Для начала, я окуну тебя во весь спектр тех ощущений, что ты когда-то сам подарил мне. Хвост за хвост, как говорится…       Дазай покорно ждёт возвращение Чуи у порога хижины, не смея более вмешиваться. О том, что он сжёг, как минимум, половину деревни обидчика Накахары, Осаму тоже решает тактично умолчать. Чуе этого знать не обязательно, зато ненависть девятихвостого сполна утолена.       Накахара возвращается под вечер, с первыми сумерками. Уставший, но полностью удовлетворённый проделанной работой. На одеянии «семихвостого» в некоторых местах Дазай замечает маленькие пятнышки чужой крови, но не акцентирует на этом особого внимания. И так понятно, что Чуя с обидчиком не мирные беседы вёл.       – Доволен? – с улыбкой интересуется Дазай, смотря на Накахару.       Кицуне неоднозначно пожимает плечами. Он вроде отомщен, только хвосты всё равно уже не вернуть. Забинтованные обрубки неприятно ноют, напоминая о пережитом. Накахара раздражённо сжимает кулаки. Обидчик убит, но даже пролитая кровь не смоет грех от утерянного.       Осаму видит все метания возлюбленного, читает его как открытую книгу, догадываясь о тревожащих душу мыслях. Он ненадолго оставляет Чую одного, уходя в дом, и возвращается с большим свёртком из дорогого шёлка, который бережно держит в руках.       – Я узнал у одного старого Нага-лекаря, что, если найти твои хвосты, их можно постараться вернуть на место, – девятихвостый осторожно разматывает шелковую ткань, демонстрируя юноше три рыжих пушистых лисьих хвоста. Те самые, что когда-то принадлежали Чуе. – Чувствовать и управлять, как остальными, ты ими не сможешь, однако видимость их присутствия вернётся. Ты-       Осаму резко замолкает, когда его порывисто обнимают дрожащие тонкие руки. Жмутся к телу, пряча влажное лицо в основании шеи, и тихо шепчут еле слышное:       – Спасибо... ***       Полгода спустя по всему миру, как среди ёкаев, так и среди людей, ходят слухи о смертоносном дуэте, что в ночной темноте нападает на поселения охотников на ёкаев, уничтожая те подчистую за несколько часов.       Устрашающий дуэт, который безжалостно расправляется с теми, кто решается нажиться на редких и труднодоступных «артефактах» потустороннего мира.       И только рыжие и белоснежные лисьи хвосты мелькают в пылающем пламене перед глазами умирающих врагов.