self control

"Keep a place for me, for me. I’ll sleep between y’all, it’s no thing." Играть за Черных Шакалов должно было стать мечтой. Сакуса Киеми признавал, что в целом так и было. Ему очень повезло – каждую неделю он тратил часы на что-то, что любил, и получал за это деньги. Спонсоры обращали на него внимание. В обозримом будущем он чувствовал себя вполне комфортно. А затем он понял, что безумно влюблен в сеттера их команды, Мия Ацуму, и ощущение комфорта рассеялось. Киеми знал Ацуму еще со старшей школы, когда он и его брат-близнец посещали тот же тренировочный лагерь, что и он. По правде говоря, будучи на тот момент семнадцатилетним, он не считал Ацуму каким-то особенно красивым или веселым. Вместо этого Сакуса испытывал ту влюбленность, которая подкрадывается к тебе, прячется в тени и, когда ты считаешь, что окончательно устроился в жизни, наконец набрасывается на тебя. Киеми полагал, что уже привык к своей новой профессиональной команде после окончания колледжа. Но затем теплое чувство вспыхнуло в его животе, когда 23-летний Ацуму – несносный, самовлюбленный и как всегда саркастичный – просто рассмеялся, и Киеми осознал: что-то было очень, очень неправильно. Какое-то время он пытался это игнорировать. Нетрудно было придумать оправдания, потому что он не получал совершенно никакого удовольствия от физического контакта, но, тем не менее, допускал его просто в абсурдном количестве, когда дело касалось Ацуму. Он отвергал любые ухаживания блондина, даже если они были исключительно платоническими. Это создало осторожную дистанцию между ними. И Киеми нравилась эта дистанция. Благодаря ней он чувствовал себя в безопасности, хотя временами и желал быть ближе к Ацуму. – Почему ты такой, Оми-кун? – спустя месяц игры в одной команде спросил Ацуму. Они собирали вещи после тренировки. – Какой «такой»? – усмехнулся Киеми, надевая куртку. – Ну знаешь, – сказал Ацуму, указывая бутылкой с водой на пространство между ними. – Ты так далеко, хотя между нами всего сантиметров тридцать, – он издал смешок, но внезапно затих. – Не нужно быть таким закрытым, дружище. Киеми воспринял это как приглашение, и он, хоть и совсем немного, все же позволил себе открыться. В конце концов, возможно, было как-то глупо ставить свои личные чувства выше благополучия команды, что было неразрывно связано с отношениями сеттера с нападающими. Ацуму и Киеми начали вместе уходить на станцию после тренировок, и пропасть между ними немного сократилась. Но если и существовала какая-то дистанция, кто-то обязательно должен был втиснуться в это пространство между ними. Этим человеком был Хината Шое. Вернувшийся из Бразилии, загоревший и как всегда решительный. Его навыки значительно улучшились, и Киеми сразу понял, что Ацуму увлекся рыжеволосым. Он практически ничего не мог с этим поделать. Он не мог контролировать чувства блондина, и даже если бы его собственные успехи могли переключить внимание Ацуму с Хинаты на него, он бы не воспользовался этой возможностью. Киеми признавал, что это было жалко, но ему не хватало мужества. Поэтому он спрятал свое печальное и безответное чувство под маской отвращения, на которую никто из команды и глазом не моргнул. Даже когда Ацуму и Хината начали встречаться, ему удавалось сохранять все тот же хмурый вид. Он не позволял ничему изменить трезвое выражение его лица. Но время от времени эти чувства всплывали на поверхность, заставляя его содрогаться. Они только что выиграли третий сет, и витавший в раздевалке восторг ощущался почти физически. Киеми заработал победное очко благодаря точному пасу Ацуму. Он повернулся, чтобы поблагодарить парня, но замер на месте, увидев его рядом с Хинатой. Ацуму смотрел в его яркие глаза, словно они были последним источником света на земле. Каково это – ощущать на себе этот теплый взгляд? Каково это – быть тем, из-за кого на губах блондина витает эта изогнутая ухмылка? Каково это – чувствовать, как тебя обнимают его руки? Отвратительно и потно, но прежде всего, наверно, приятно – так решил Киеми. Он оторвал взгляд от этих двоих, когда Ацуму наклонился к Хинате, а рыжий привстал на носки. Киеми сказал себе, что так он вторгался в частную жизнь. И то, что его желудок скрутило, вовсе не было связано с тем, что Ацуму обнимает кого-то у него на глазах. Ацуму не принадлежал ему. Не было никакой веской причины, по которой Киеми должен был заставлять себя молчать – ему вообще нечего было говорить. Почувствовав металлический привкус во рту, Киеми осознал, с какой силой прикусил язык – но и для этого не было никаких оснований. "Now and then you miss it, sounds make you cry. Some night you dance with tears in your eyes." Игра Черных шакалов против Швайден Адлерс во многом была грандиозной. Во-первых, потому, что в ней друг против друга столкнулись звезды «поколения монстров». А во-вторых, потому, что она объединила десятки волейболистов – выпускников старших школ, которые пришли поддержать своих товарищей по команде, ставших настоящими профессионалами. Командный ужин был обычным явлением после победного матча, но сегодня вечером члены команды разделились, намереваясь отпраздновать выигрыш вместе со своими старыми и новыми друзьями. Киеми оказался на Корейском барбекю с Ацуму, Хинатой, Бокуто и Акааши, который был сеттером в команде с Бокуто в старшей школе. Довольно странная компания для совместного времяпровождения, но Осаму весь вечер был занят работой, а есть дома в одиночестве после такой фантастической победы казалось весьма депрессивным занятием, даже по стандартам Киеми. – Ты бы видел, какие у них были лица, когда мяч приземлился на их сторону! – ликовал Бокуто, вспоминая тот убийственный диагональный удар, который он выполнил во втором сете. Он говорил слишком быстро, как обычно, когда рассказывал о том, что его волновало. – Я видел. Тоже там играл, – невозмутимо ответил Киеми. Ацуму фыркнул за другим концом стола. Киеми раздражало то, что от этого звука у него внутри все застывало. Блондин заработал пинок от Бокуто, но Киеми решил, что, вероятно, тоже заслужил его, особенно учитывая, что он снова вперился взглядом в Ацуму. Он изо всех сил работал над тем, чтобы подавить свои чувства к сеттеру, и победа всего лишь в одной игре не могла изменить этот прогресс, неважно, насколько дерзко и уверенно он чувствовал себя после матча. – Да, но видели бы вы, как Хината отразил ту первую подачу в прыжке от Кагеямы. Бедняга, должно быть он реально думал, что эта подача принесет какой-то результат, – восторженно заметил Ацуму. Обычно Киеми не возражал против комментариев блондина по поводу Хинаты, но сегодня они только озлобили его. «Все сыграли отлично. Не только твой парень», – так хотелось сказать Киеми. Но он этого не сделал, потому что уже несколько месяцев предпочитал молчать. – Да уж, это было круто! – воскликнул Бокуто, слишком громко для ресторана. – Зрители не могли спокойно сидеть на своих местах, – спокойно добавил Акааши. Он хмурился, наблюдая, с какой скоростью исчезает напиток в бокале Бокуто, – и да, Бокуто-сан, Вам бы стоило остановиться, голова же закружится. За весь вечер Киеми узнал несколько фактов об Акааши Кейджи. Он обожал «Онигири Мия» и опоздал на матч, задержавшись у стенда с едой. Он был редактором манги в еженедельном журнале и работал с очень успешным издателем. Он даже не рассматривал идею продолжать играть в волейбол в колледже, хотя Бокуто всячески и хвалил его умения. Киеми сделал вывод, что Акааши был какой-то аномалией. Он определенно был интровертом, которого истощала одна только атмосфера шумного ресторана. Слова, которые он произносил, звучали без малого поэтично. («Его специальностью была литература», сказал однажды Бокуто, будто это объясняло то, как выражался Акааши – хотя, отчасти, конечно же, и объясняло). Кроме этого, он был вежлив и старался не переступать чужие границы. Киеми был признателен за то, что Акааши не задавал вопросов по поводу хирургической маски, которую он надел на входе в ресторан, или только слегка повел головой, заметив, как Киеми обходит толпу пешеходов на улице. И тем не менее, учитывая все эти особенности, Акааши дружил с Бокуто с первого класса старшей школы. Бокуто всю жизнь был экстравертом и вел себя весьма эксцентрично. Он выдавал фразы на одном дыхании, сопровождая их яркими улыбками и звучным смехом. Бокуто и сеттер, которого он так хвалил, были противоположностями во всех смыслах этого слова, но сработались друг с другом на удивление хорошо. Киеми заметил, что Акааши изучающе разглядывает Бокуто. В его глазах он увидел упрек, как если бы он был направлен на ребенка, и в то же время, поразительное участие. Было очевидно, что Акааши заботился о благополучии Бокуто, хотя Киеми считал, что его товарищ по команде воспринимал эту заботу исключительно как проявление дружбы. Но он сразу понял, что Акааши влюблен в своего школьного нападающего. Он видел это по тому, как губы Акааши растянулись в натянутой улыбке, когда Бокуто отмахнулся от него, и как он постукивал по оправе очков, размышляя, что ему ответить. Если бы Киеми сам не тосковал, он бы списал все это на обычное беспокойство. Киеми отвлекся от изучения Акааши, услышав громкий звук стакана, соприкоснувшегося с поверхностью стола. Хината вздрогнул, хотя сам же и создал этот шум. – Ты ни черта не умеешь пить, Шое, – сострил Ацуму, отставляя опорожненный им стакан к трем другим, стоявшим на их углу стола. Хината, который явно был слегка навеселе, вяло запротестовал: – Я в порядке, Цуму. Если румянец на его щеках не свидетельствовал о его опьянении, то на это точно указывало то, как он повис на Ацуму. Киеми стиснул зубы. Эти двое были слишком близки. Он пытался убедить себя, что дело было в его неприязни к физическим контактам, но он понимал, что врет сам себе. Ацуму вздохнул, позволяя Хинате опереться о его плечо – тот уткнулся в него головой. Сеттер нежно взлохматил его рыжие волосы, хотя было ясно, что ему неловко перед сидящими за столом. – Думаю, нам с Хинатой уже пора, – хмыкнул он. – Не хочу, чтоб его стошнило на людях. Хината заскулил в плечо Ацуму: – Не собираюсь я блевать! – Ну конечно, малыш, – произнес Ацуму, поднимая Хинату на ноги. – Давай-ка отвезем тебя домой. Искренность в его голосе иголками впилась в кожу Киеми. – Пока, Бокуто, Оми-кун. И да, было приятно познакомиться, Акааши-сан! – с этими словами Ацуму слегка поклонился и направился с Хинатой на выход из ресторана. Возможно, виной всему было его разыгравшееся воображение, но Киеми мог поклясться, что в воздухе ощутимо витало напряжение. Он потягивал свой напиток, пытаясь не жевать кончик трубочки. Акааши тоже выглядел сбитым с толку, хотя Киеми не был уверен, почему. Бокуто же был самим собой и определенно не замечал, как изменилась атмосфера. Он продолжал свой монолог, довольный тем, что Киеми и Акааши изредка – исключительно из вежливости – добавляли что-то. Киеми думал о том, что это, должно быть, талант – вот так самостоятельно вести разговор. Невыносимый талант, которым он все же восхищался. Через какое-то время в этом непрерывном потоке светской беседы все же возникла неизбежная брешь. – О, блин, мне нужно отлить, – Бокуто заерзал на стуле, а его лицо исказилось в смущении. Киеми вздохнул. Увы, даже самый лучший собеседник порой выдает такие ненужные замечания. – Раз так, воспользуйся уборной, – процедил он, даже не пытаясь скрыть раздражения. – Как раз туда и собирался, – фыркнул Бокуто, вставая со своего места. – Смотри, не пугай его, Киеми, – предупредил он, прежде чем мягко улыбнуться Акааши. – Я думаю, он и так уже до смерти напуган, раз уж рос рядом с тобой. Бокуто без зазрения совести рассмеялся, хотя шутка Киеми была таковой лишь наполовину. Акааши через весь ресторан проследил за удаляющейся в туалет фигурой Бокуто. Киеми наблюдал за ним, сощурившись. – Он нравится тебе, – это не было вопросом. В ответ Акааши только пожал плечами, хотя его пунцовые щеки служили подтверждением слов Киеми. Он вздернул бровь: – И давно? – Наверно, с первого класса, – ответил Акааши. Он выглядел слегка задумчивым, словно проигрывал в памяти сцены их школьных матчей, и скорее всего, так и было. То время, когда они с Бокуто, должно быть, были неразлучны. – Слишком долгое время, чтобы любить кого-то, Акааши-сан, – в голосе Киеми не было ни капельки осуждения. – Пожалуй, – задумчиво произнес Акааши. – Но я ничего не могу с этим поделать. Я пытался двигаться дальше, но мои мысли все равно возвращались к нему. Должно быть, это печально, решил Киеми, хотя понял, что тот имел в виду. Он пытался забыть об Ацуму. Он пробовал выбросить из головы прозвища, которые придумывал ему блондин, пытался не думать о чувстве, возникавшем, когда тот похлопывал его по плечу, старался забыть негромкий звук его наглого смеха. По большей части это срабатывало, но симпатия никуда не уходила. Разве что, едва уменьшалась – и именно так и должно было быть. – Собираешься рассказать ему? – спросил Киеми. – Может быть, однажды. Но не думаю, что это хорошо закончится, – взгляд Акааши устремился куда-то мимо Киеми, словно он искал кого-то. Несложно было определить, кого именно. Киеми ждал подобный ответ, хотя все так же чувствовал усиливающуюся боль в груди. Возможно, он скорее сопереживал ему, чем понимал. «Ты не можешь быть в этом уверен», про себя сказал Киеми. – Может быть, поначалу он и будет смущен, но потом придет в себя, – продолжил он уже вслух, потому что это была правда. – Он действительно заботится о тебе, Акааши-сан. Мягкая улыбка озарила лицо Акааши: – Бокуто-сан заботится обо всех. Даже слишком сильно. Он отдает свое сердце стольким людям, стольким делам. Я просто один из многих. – Это правда так важно? – Даже больше, чем следовало бы. Последовавшее за этим молчание было напряженным. Акааши пошевелил пальцами. Киеми видел, что парень хотел сказать что-то еще, но то ли колебался, то ли не знал, как выразить это словами. Учитывая то, как красноречиво он изъяснялся, скорее, первое. Спустя немного времени Акааши словно решил свой внутренний конфликт и выдохнул, перед тем как сказать. – Такие люди как мы не понимают этого, – с этими словами Акааши посмотрел на пустые стулья на другом конце стола. Те, на которых сидели Хината и Ацуму. Киеми представил, как эти двое обнимают друг друга, весь вечер беззастенчиво переплетая руки. Он судорожно сглотнул. Тонкий взгляд пронзил его сильнее любого монолога, который он готовился услышать. Похоже, Акааши был таким же проницательным, раз каким-то образом ухитрился заметить, как скривились его губы под маской. – Пойдем потанцуем, – неожиданно сказал Акааши, кивнув на танцпол напротив живой музыки. Сакуса Киеми не был танцором. Было смешным то, как у человека, обладающего военной точностью в волейболе, напрочь отсутствовала координация, когда дело касалось танцев. – Я бы не делал этого. – Не переживай, я тоже не умею танцевать, – пообещал ему Акааши. Что-то темное промелькнуло в его глазах, – Но алкоголь однозначно не поможет нам расслабиться. Киеми не согласился с этим, ведь будь он трезв, то наверняка не кивнул бы рассеянно на его предложение. Не поднялся со своего сидения и не последовал бы за Акааши на танцпол. Не откинул бы голову назад, чудовищно дергаясь под не очень хорошую музыку. Не обнаружил бы, что в его глазах помутилось от слез. Не поймал бы понимающего взгляда Акааши. Акааши никак не прокомментировал то, как увлажнились глаза Киеми. Он умел не переступать личные границы. "Give us, just tonight, night, night." Последние несколько недель Киеми чувствовал, что его голова вот-вот взорвется. Он не мог забыть печального выражения лица Акааши, когда тот говорил о Бокуто. Не мог смириться с тем, что с Ацуму его ждет то же самое, если он не попытается как-то изменить это. Поэтому он сделал то, что должен был – попросил Ацуму задержаться после тренировки. – Это важно, – таким было его объяснение, когда блондин спросил, зачем. Киеми знал, что признаваться Ацуму было глупой идеей. Он понимал, что это никоим образом не изменит их отношения, особенно учитывая, что Ацуму по уши влюблен в Хинату. Но это давало ему надежду на то, что ему удастся хотя бы немного сбросить эту ношу с груди, которая стала тяжелой настолько, что начала сказываться на его игре. Он ждал его снаружи спортзала, сидя на каменной скамье. Стояла зима, и он подготовился к падению температуры с наступлением темноты, надев куртку потеплее. Остальные члены команды уже ушли домой, кивнув Киеми на прощание или помахав ему рукой. Киеми рассчитывал, что Ацуму выйдет из раздевалки последним. Тот всегда долго принимал душ, а потом еще минут десять небрежно расчесывал пальцами волосы, чтобы в конечном итоге уложить их гелем, точно так же, как и в любой другой день за последний год. – Спасибо, что подождал, Оми-кун! – воскликнул Ацуму через несколько минут, закрывая за собой дверь. – Так, о чем ты хотел поговорить? – спросил он со своей фирменной усмешкой на губах. У Киеми перехватило дыхание, и он задал себе вопрос, как долго человек сможет оставаться в живых, если перестанет дышать. Он все обдумывал, как выразить свои чувства так, чтобы это не звучало жутко или неловко, но сейчас у него уже не оставалось времени. Ацуму с нетерпением ждал. – Давай сначала купим выпить, – выдавил он из себя, хотя это было совсем не то, что он намеревался сделать на самом деле. Он указал на торговый автомат, стоящий неподалеку от них. Ацуму удивился, но только пожал плечами. – О, ну хорошо. Что будешь пить? Я угощаю. – Не нужно, – начал было Киеми, но Ацуму уже достал кошелек. – Да ладно, все нормально. К тому же, я знаю, ты не особо любишь нажимать на кнопки на этих штуках, – Ацуму выбрал себе черный кофе, – Хочешь мугича? На самом деле Киеми не особо хотел, но было легче просто кивнуть, нежели собраться с мыслями и попросить другой напиток. Его раздражала эта заботливость Ацуму, когда он покупал ему что-то или напоминал о его мизофобии. Ацуму был самодовольным засранцем, но также он был намного добрее, чем думали о нем люди. – Спасибо, – сказал Киеми, когда Ацуму передал ему чай, который тот с жадностью начал пить – за эти несколько минут у него пересохло в горле. – Не за что, – улыбнулся Ацуму, и какое-то время они молча сидели рядом друг с другом, потягивая свои напитки. Киеми желал, чтобы они всегда оставались такими – близкими, одинокими и тихими. В такие моменты он не выдавал никаких импульсивных фраз, которые ему хотелось потом проглотить обратно. Не было никакого осуждения. Когда они были такими, Киеми чувствовал себя комфортно. Однако сейчас он уже должен был понять, что комфорт зачастую бывает временным. – Зачем ты попросил меня остаться, Оми-кун? – спросил Ацуму, уставившись в вечернюю даль. Когда он говорил, пар из его рта белыми облачками плыл в холодном воздухе. – Потому что из-за тебя у меня болит голова, – честно ответил Киеми прежде, чем смог придумать более точный и содержательный ответ. – Эй! – прижал ладонь к груди Ацуму. Трудно было сказать, притворился он обиженным или нет. – Не такой уж я и раздражающий. – Еще какой, – возразил Киеми. Затем он понизил голос, – Но это не то, что я имел в виду. Ацуму почесал в затылке. – Я не понимаю? – Меня раздражает, как много я думаю о тебе. Злит, как хреново я себя чувствую, когда вижу, как ты улыбаешься. Раздражает, сколько боли ты мне причиняешь, даже если ты не специально, и бесит, что я вообще чувствую эту боль, хотя не имею на это никакого права. Ацуму молчал, а Киеми отчаянно хотелось натянуть куртку по самую голову. – Это, – тихо сказал Ацуму, – было худшее признание из тех, что я когда-либо слышал. Киеми подумал, что это было вовсе не то, что он планировал услышать. – Ты не обязан отвечать. Я понимаю, тебе должно быть некомфортно, из-за Хинаты и всего остального. Киеми знал, что у него не было абсолютно ничего общего с Хинатой. Если уж на то пошло, он был его полной противоположностью. Хината был невысоким, в то время как Киеми – долговязым, с длинными руками и ногами, которыми он годами учился управлять. У Хинаты были ярко-рыжие волосы, а у Киеми – аккуратные темные кудри. Хината с его легкой натурой и яркой улыбкой был открыт для отношений. Киеми же прятался за высокой стеной своего острого характера и максимум был способен на вежливую улыбку. Понятно, почему Ацуму тянуло к рыжему. Это имело смысл, хотя у Киеми болела от этого голова. Будь он другим, возможно, Ацуму и чувствовал бы к нему что-то другое. Ацуму посмотрел ему в глаза впервые с тех пор, как они сели. – Мне не поэтому некомфортно. Киеми отставил банку с мугича. – Что ты имеешь в виду? Блондин вздохнул, словно ему было больно объяснять. – Оми-кун, ты нравился мне годами. Думаю, еще со старшей школы. За последние полчаса у Киеми во второй раз перехватило дыхание: – Что? – Я серьезно, – почти засмеялся Ацуму. – Почему… Почему я не знал об этом? Почему ты ничего не предпринял? Это был довольно-таки эгоистичный вопрос, на который невозможно было ответить. Киеми понимал это. Понимал, и все же ему была необходима та прямота, которую Ацуму словно выключил в настолько чувствительный момент. Ему был нужен грубый ответ, которым реальность дала бы ему пощечину. Ацуму же с мягкой улыбкой сказал: – Я пытался, Оми-кун. Очень долго пытался. Но ты никогда ничего не давал мне взамен. Киеми вспомнил те многочисленные случаи, когда Ацуму поднимал руку, чтобы отбить пять, но опускал ее, едва только увидев острый взгляд в ответ. Вспомнил, как отшатывался, когда Ацуму хотел взъерошить ему волосы. Как хмурился, когда Ацуму пытался сделать ему комплимент. Как он каждый вечер ждал его после окончания тренировки, предлагая вместе пойти на станцию. Киеми только кивал, позволяя Ацуму заполнить пространство между ними шумом, от которого он тут же отключался, когда они шли по улице. Он даже не заметил, как Ацуму перестал ждать его. Теперь Ацуму выглядел задумчивым, с нахмуренными бровями и застывшим взглядом, и Киеми задался вопросом, как, будучи настолько опечаленным, можно выглядеть таким красивым. – Не мог же я вечность ждать, Киеми. Что-то в том, как Ацуму назвал его полным именем, задело его. Киеми и не подозревал, насколько полюбил эти нелепые прозвища. Он должен был что-то сказать, что угодно, пока Ацуму все еще был рядом с ним. Но не мог. Вместо этого он застыл, держа руки на коленях. Он снова позволял Ацуму ускользать сквозь пальцы. Крепкие руки обхватили его. Ацуму уткнулся подбородком в плечо Киеми. – Прости, – сказал он, его голос звучал мрачно, и было в нем что-то, что Киеми не мог разобрать. Киеми хотел сказать, что все в порядке. Хотел, чтобы это было правдой, хотел, чтобы боль ушла. Он хотел перестать рушиться на части из-за кого-то, кто больше не мог собрать его воедино. Все, что он так хотел, теперь было недостижимо. Поэтому все, что он мог сделать – это обвить руками талию Ацуму, держа его так долго, как тот позволит. Это прикосновение оказалось не настолько сложным, как он того ожидал. Иногда все становится гораздо проще, когда ты знаешь, что это происходит в последний раз. Когда Ацуму отстранился, казалось, будто ему стало легче, словно он наконец-то получил то, в чем так сильно нуждался. Киеми же, напротив, чувствовал себя словно разобранным на части, полностью раздетым. Воздух снова выкачали из его легких – он так привык к этому всего за один вечер. Чтобы не задохнуться, он прикусил нижнюю губу. Ацуму встал, поднимая свою тренировочную сумку. – Хей, – сказал он, снова с этой глупой, доброй улыбкой, украшавшей его черты лица. – Увидимся, Киеми. Развернувшись, он направился к выходу. Наверняка он пошел на станцию, тем же путем, которым они многие месяцы ходили вместе с Киеми. Он, скорее всего, вышел на своей остановке, вернулся домой, где его, вероятно, ждал Хината, и поцеловал рыжего – глупо, медленно и нежно. Киеми допил остатки мугича, прежде чем смял банку, наслаждаясь ощущением холодного металла, раздавленного в руке. Он чувствовал себя паршиво. Унизительно было то, что он допустил это. Глупо было не подпускать Ацуму к себе, когда он был моложе. Глупо, что он даже не заметил, как внимание Ацуму было настолько приковано к нему. Киеми любил точность. Ему нравилось поддерживать порядок в квартире, заботиться о гигиене и жить по графику. Ему нравилось, как части его жизни сочетаются друг с другом, словно это кусочки головоломки, собранные воедино. Когда Мия Ацуму вошел в жизнь Киеми, он был надоедливым элементом, который совершенно не вписывался туда. Киеми провел бесчисленное количество дней, пытаясь перестроить свою жизнь и привыкнуть к этому нелепому дополнению к ней. Странно, подумал Киеми, какие страдания вызывал у него неправильный кусочек головоломки. Все было неправильно. Он даже не заметил слез, пока они, капая ему на грудь, не намочили его футболку. Рыдания сотрясли его тело, а холод, исходящий из груди, обволакивал его до кончиков пальцев. Он дрожал, не сдерживая нахлынувшую громкую икоту, и это было ничтожно, но в то же время было так приятно чувствовать себя разбитым. Он не знал, как долго просидел так, сгорбившись на скамье. Наверно, слишком долго, судя по тому, как урчало у него в желудке, когда он возвращался домой. Но грызущий его голод прятал тупую боль в его голове, и этого было достаточно. Должно было быть. "You cut your hair but you used to live a blonded life." Ацуму пошел на празднование открытия «Онигири Мия» в Токио с Осаму и Суной, но из-за плохого самочувствия Суны им с Осаму пришлось уйти раньше. Возможно, когда-то давно Ацуму почувствовал бы себя неуютно, останься он в одиночестве, но за последние несколько месяцев он привык проводить время с самим собой. Больше он не боялся оставаться наедине со своими мыслями. Но все намерения провести время в своих размышлениях мгновенно улетучились, когда он увидел темноволосого парня в хирургической маске, сидящего за стойкой, помешивая соломинкой напиток в стакане. Это может быть кто угодно, сказал себе Ацуму. Но у скольких похожих людей было две родинки над глазом? У кого еще так плавно изгибалось запястье, когда он помешивал свой напиток? Киеми чувствовал себя вялым, словно жидкость, принимающая форму сосуда, в который ее налили. Обычно алкоголь обжигал, но сегодня он действовал успокаивающе. Слишком много времени прошло с тех пор, как он позволял себе пить без каких-либо ограничений – сейчас необходимо было поддерживать приличный общественный образ, даже среди друзей. Однако сегодня был особенный случай, и Киеми заслуживал сидеть вот так – с затуманенным от алкоголя зрением. – Просто чтобы убедиться, что ты действительно взаимодействуешь с другими людьми, – объяснил ему Комори. – Полезно бывает сходить куда-нибудь. Однако сам шатен вскоре исчез на танцполе с каким-то таинственным парнем, оставив Киеми сидеть в одиночестве за стойкой. Обычно он был более наблюдательным и отлично видел все, что его окружало, но сегодня острота зрения подводила его. Он не был уверен в том, сколько коктейлей уже выпил, но чувствовал, что сможет осилить еще один. Киеми помешивал соломинкой в стакане, наблюдая за круговыми движениями своего запястья. – Хей. Голос был знакомым, слишком знакомым. Киеми напрягся. Мысль о следующем напитке исчезла. Мия Ацуму сидел рядом с ним, и Киеми снова почувствовал себя шестнадцатилетним парнем, впервые обедающим рядом с ним в тренировочном лагере. В первую очередь он обратил внимание на его прическу. Челка медового цвета исчезла, его лицо теперь обрамляли черные как смоль волосы. Однако все еще было похоже, что он использовал двенадцать разных продуктов для укладки волос, и это заставляло Киеми чувствовать, словно Ацуму вернулся прямиком из его прошлого. Странно, но именно новый цвет волос Ацуму и заставил Киеми напрячься. Может быть, потому, что Ацуму в его представлении всегда был юным и безрассудным, о чем будто символизировали светлые волосы. Жесткие темные волосы, зачесанные назад, уныло напоминали о том, как много времени прошло. – Я подумал, что это ты, – сказал Ацуму, кладя локти на стойку. В ответ Киеми, вопреки самому себе, криво улыбнулся. Он продолжал помешивать в стакане соломинкой, и это повторяющееся действие успокаивало его бешено колотящееся сердце. – Ну, ты правильно подумал. – Как ты? – спросил Ацуму, и Киеми понял, что тот имел в виду. – Лучше. Намного лучше, – ответил он, и чувство, что он больше не лжет, было приятным. Время сотворило свое чудо, и они отдалились друг от друга, как и все, что было когда-то наполнено светом и любовью. Но сидя рядом с Ацуму и чувствуя на себе его пристальный взгляд, Киеми казалось, что он словно только вчера пробивал подачи сеттера. Киеми перешел в другую команду спустя год, который он провел с Черными Шакалами. Было больно рушить узы, созданные им с товарищами по команде, но эта боль была ничем по сравнению с той, что он ощущал, видя Ацуму с кем-то другим. Киеми поступил как трус, он понимал это, но смог убедить себя, что так было лучше. А потом Ацуму пересек океан, чтобы получить образование, и Киеми стало еще проще вычеркнуть его из своей жизни. Однако ревность мучила Киеми еще очень долго, и он провел неприлично много времени, хмурясь, стоило ему только представить, как Ацуму с Хинатой выполняют все эти обыденные вещи, решиться на которые сам он не мог, потому что был слишком напуган. Киеми рассеянно оглядел бар в поисках огненно-рыжих волос, которые привык видеть рядом с Ацуму. Он неловко откашлялся, должно быть, заметив взгляд Киеми. – О, – почти извиняющимся тоном сказал он, – Хинаты здесь нет, если ты его ищешь. Мы расстались пару месяцев назад. Дерьмо. – Ох, – Киеми понятия не имел, что говорят в таких ситуациях. – Ты в порядке? – Да, все нормально, – торопливо ответил Ацуму. – Правда. Он поудобнее сел на сидение и усмехнулся, хотя в его глазах не было ни тени улыбки. – Просто, знаешь, это странно, когда кто-то так долго занимает важную часть твоей жизни, а затем внезапно становится таким чужим. – Я понимаю, о чем ты. Маленькая частичка Киеми тихо задавалась вопросом, испытывал ли Ацуму когда-нибудь то же самое по отношению к нему. – Может, он просто не подходил тебе? – алкоголь делал его чрезвычайно сентиментальным. Ацуму вздохнул. – Пожалуй. В конце концов, я думаю, у нас обоих на уме были совсем другие люди, – на его щеках виднелся слабый румянец. – Понятно, – хрипло отозвался Киеми. Он сделал еще один глоток. Ацуму смотрел на него, точно так же, как тогда, когда наблюдал за движениями запястья Киеми. Смотрел таким взглядом, который выражал одновременно восхищение и неверие. Однако в этот раз он был направлен на лицо Киеми. Он слегка нахмурился, будто искал что-то. – А у тебя? Вопрос показался Киеми довольно непринужденным, пока он не заметил, что Ацуму сократил расстояние между ними, упершись коленом ему в бедро. Он понимал, что сейчас они дышат одним воздухом, и, если бы ему снова было двадцать три, он бы списал на это свое сбившееся дыхание. Однако два года прояснили несколько вещей для Киеми. Киеми сглотнул. – Думаю, да. На губах Ацуму воцарилась изогнутая ухмылка, и что-то в ней отдавало нежностью. – Тогда пойдем танцевать. В жизни Киеми было три случая, про которые он мог сказать, что действительно танцевал. В первый раз, когда ему было шесть лет, его вырядили в супергероя для танцев в детском саду. Затем Акааши два года назад пригласил его на простой и неуклюжий, но печальный танец. И теперь он танцевал в третий раз – прижимаясь к Ацуму и лениво покачиваясь в такт мелодии, которую слышали только они вдвоем. Киеми не помнил, когда в последний раз был так близок с кем-то. Он пытался игнорировать воспоминания о том, что в последний раз, когда они с Ацуму были настолько близки, они прощались друг с другом. Однако мысль об этом вонзалась ножом ему в живот, прокручиваясь с каждым его вздохом. – Мне жаль, что прошло столько времени, – прошептал он в плечо Ацуму. – Знаю. – Я не должен был заставлять тебя ждать, – это было не оправдание, а факт. Слезы обжигали глаза Киеми, превращаясь в лед, чтобы затем растаять на мягком хлопке рубашки Ацуму. Нежная рука провела по его кудрям. – Я знаю. Но слезы высохнут, и все будет хорошо. "Sometimes you’ll miss it, and the sound will make you cry. And some nights you’re dancing with tears in your eyes."