Делай раз, делай два

Доместоса не было, так что пришлось использовать Комет – несмотря на это Эрик даже не жаловался. Педантично втирая щедрый слой чистящего средства в кварил, он не шипел, не ныл, как обычно, но едва ли не впервые в жизни с энтузиазмом намывал ванную по собственной инициативе. Глаза и нос слегка пощипывало от едкой химии – слишком сильно наклонялся, забыв в слегка мандражном предвкушении надеть маску – но и это он стойко игнорировал, больше завороженный блеском угловатых торцов ванны. Картонов отстранился и выпрямил ноющую спину, непривычную к такой нагрузке, только когда вся гладкая поверхность была покрыта разводами от Комета. Потерев рукой поясницу в немного сырой от пота футболке, он поморщился – перчатка была мыльной – и развернулся к раковине, чтобы вымыть перчатки, ладони и сбрызнуть водой лицо. Из зеркала на него взглянул краснощекий растрепа – что ж, у них все равно было еще где-то полчаса на то, чтобы подостыть и привести себя в порядок. Время пролетело незаметно: Эрик едва успел высохнуть и перекусить под мелодичный, в какой-то степени даже унимающий его легкий тремор рандомный кавер Орловой. Вернувшись из кухни, он дочиста вымыл ванну, тщательно смыв засохшие разводы комета и попутно любуясь на ее белоснежные стенки, быстро ополоснулся в душе сам, переоделся в чистое и как раз начал приводить в порядок волосы. Щеки продолжали предательски розоветь, выдавая возбужденное волнение и какой-то внутренний, нездоровый трепет. Приглушенный крик матери из коридора раздался как раз вовремя: – Золотце, к тебе тут гость! Проведя в последний раз расческой по волосам, он взглянул в широкое зеркало. Оттуда на него смотрел весь при параде Эрнест. – Иду, ма-а-ам!

***

В ванную Коля не входил – за шкирку втаскивал сам себя, пытаясь похоронить как можно глубже собственное «не хочу». Замедлился он еще на подходе, долго мялся у порога, пока наконец-то медленно, едва передвигая ногами, с видом, будто отправляется на эшафот, не ступил на плитку. Эрик напрягал еще сильнее – выискивал любой намек на желание уйти, несмотря на то, что демонстративно кротко стоял у противоположной входу стены и не предпринимал попыток закрыть дверь (только потому что минут десять назад внизу неслышно закрылась другая: Елена всегда старалась быть тихой за исключением разве что рабочих часов – въевшаяся после родов под кожу привычка). – Слушай, я… я как бы… – и замолчал. Облизывая пересохшие от попытки заговорить губы, Бровченко не без труда оторвал взгляд от настенной плитки, чтобы все-таки посмотреть на странно притихшего Эрика: никаких «клятый хохол», «слава Украине!», даже набивающего оскомину вот уже который год «Коля-Коля, Николай» не было, и это напрягало до чертиков. Сильнее всего хотелось – было необходимо – услышать что-то привычное, и любой самую малость оскорбительной мелочи, оборачивающей все в шутку, хватило бы с лихвой, чтобы Коля вышел из своего диссонанса и мгновенно вспыхнул. Они бы подрались, как обычно, и Картонов бы по-девчачьи вцепился Коле в шевелюру, пока тот с оттяжкой бил бы по плечам, потом кто-то обязательно не выдержит, первым вопьется жестко губами, сжимая зубы до боли, и… без разницы. Потому что сейчас Эрик как чувствовал. И потому с какой-то покладистостью почти шепнул: – Бля, дай, я помогу. Коле пришлось напрячь все силы, чтобы не отпрянуть от подошедшего Эрика – не выходило его читать, не получалось разгадать даже примерное направление его мысли, и поэтому чувство собственной уязвимости подпинывало тревогу. Заметно вздрогнув от касания, Бровченко нахмурился, обнаружив чужие пальцы на своем жилете: они медленно поднимали его выше с явным намерением снять вещь. – Хочешь, чтобы я разделся первым? – заметив напряжение в развороте плеч, Эрик, не споря, отпустил плотную ткань. Неторопливо он стащил с себя жилетку, рубашку, брюки, с педантизмом складывая в аккуратную стопку на стиральной машине даже носки – давал время свыкнуться. Собственное предвкушение скрывал изо всех сил, выдавали только мелко дрожащие руки. Сняв с себя все кроме шорт-боксеров с каким-то нелепым принтом, он приблизился к приросшему к полу Коле. – Не очкуй. Давай, я все сделаю сам. Бровченко сопротивления не оказал, наоборот, без просьб поднял руки, чтобы помочь снять жилет и рубашку – у Эрика немного округлились от неожиданности глаза, когда тот, перехватив его руку за запястье, сам подтянул ладонь к хвосту несуразно длинного ремня, спрятанному где-то за спиной. Падающую на пол одежду, которую Картонов все порывался поднять, наклоняясь, внезапно оживший Коля отпихнул ногой с мрачной, какой-то отчаянной решимостью, переступив босыми, холодными от неутихающего волнения ступнями на остывшей плитке. – Холодно? Я не включал отопление пола. Не волнуйся, согреешься, – Эрик, быстрым взглядом скользнув по голому плечу, отвернулся было, чтобы наполнить ванну горячей водой, но его отвлек негромкий голос Коли: – Я принес, как ты просил. Пачку лезвий Бровченко сунул, не глядя, куда-то в чужие руки. «Спутник» – за ними пришлось отъезжать за несколько станций от дома, чтобы вездесущая мать, слишком сильно любившая трепаться с продавцами, не прознала. Сам Коля не брился – не лезвиями, по крайней мере: просто делил электробритву с отцом. – Круто, – в ответ Эрик улыбнулся одними губами, проворачивая вентиль с красным кольцом в основании. – Закроешь дверь? Вот оно. Пузырящийся Рубикон с двойным дном: последняя возможность спасовать, чудесный шанс, поднесенный на блюдечке с надписью «у тебя есть выбор». Мягкая, тихая манипуляция – Коля знал Картонова так, как его не знала, наверное, даже собственная мать, и наконец-то он увидел его самого: хитрожопого, методично просчитывающего ходы заранее засранца. Хотелось не поддаваться, оставить за собой этот раунд, и рука сама потянулась открыть дверь. Но Коля обернулся за подтверждением своего триумфа, и потерпел оглушительное фиаско. Он услышал наяву, как потрескалась и осыпалась его надежда, потому что Эрик был здесь, красный от наполнившего ванную пара, пробующий воду рукой, притихший, чтобы не спугнуть, и чуждый в этой до странности глупой, подозрительной и очевидно намеренной наивности. Так же беззащитен без всегда трезвого, холодного хода мысли, как и сам Бровченко без возможности опереться на знакомые алгоритмы – они были раздеты не только буквально. Закрыться теперь – предать вот так – было нельзя. В детстве было можно, пока не получил жизненным уроком по носу, в школе было можно и перед компанией, но не теперь, когда они были привязаны друг к другу всерьез чем-то прочнее, чем ненависть, не в пустой квартире, находясь в одной комнате с глазу на глаз, болезненно откровенные – негласное табу, установленное еще в самом начале их отношений. Продуманно – Коля сжал ручку двери так, что пальцы болезненно побелели, безотрывно смотря Картонову в затылок. Вот и место, где начиналась настоящая ласковая манипуляция, потому что никто из них уйти уже отсюда не мог, и они оба это знали. Коля закрыл дверь.

***

– Тише, успокойся. Чего ты боишься? Не боли же, да? Ты никогда не боялся боли, мы с тобой столько пиздились… тише, Коль, тише, – Картонов провел пальцами по мокрой от воды щеке, потянулся к губам, чувствуя, как Коля подался навстречу, как он подавился собственными спазмами, как скривил сильнее обиженно-горестный изгиб его рта. На Бровченко накатило внезапно, несмотря на то, что вроде бы он уже приготовился и решился – встало поперек горла комом, хватая за шею, сжало цепко где-то в груди. Из глаз полилось само, но он не утруждался попытками остановить слезы, потому что на самом деле было пиздец, как страшно, и скрывать это уже не было сил. Умирать не хотелось. Да он и не собирался, бля, да ему только девятнадцать лет, какая к чертовой матери смерть? – Мне нельзя одному, Коль. Я уже давно решил: буду с тобой, потому что… да похуй на это. Сейчас важнее, что я выбрал тебя. Не просто так, конечно, – Эрик целовал страдальческий изгиб его бровей, одной рукой обнимал, оставляя прозрачные разводы на коже от воды, доходящей до лопаток. – Во всем этом сраном городе никто, кроме тебя не подошел. Не спорь, Коля, я уже решил. Бровченко нервозно кусал внутреннюю сторону собственной щеки, заглядывая в лицо Эрику и не видя в его взгляде ни капли осознанности, отчего становилось еще хуже. Было страшно одному сохранять адекватность, было страшно умирать вот так, в разгаре собственной молодости, просто бросив все, однако долг стучал в ушах сердцебиением, перебивая даже успокаивающий шелест чужих слов. Сейчас было поздно страшиться и нужно было принять ответственность. Но как же блять страшно было поддаваться подрагивающим, скрывающим нетерпение интонациям. Видя ужас в потемневших глазах, Картонов нашарил чужую ладонь свободной рукой. – Ты не думай, что на этом все кончится. Не воспринимай это, как конец. Там, дальше, будет столько всего – и только для нас. Давай, Коля, доверься мне. В лице Картонова Коля не видел ни проблеска сознания, и это било по чувству вины – самой болезненной из всех его мозолей. С тяжелым сердцем он согласно сжал ладонь, переплетая пальцы, несмотря на то, что не верил ни единому слову – все, кто считали, что Эрик помешался, были правы. Сказать ничего не получалось из-за напряженно сжатых челюстей, но Картонов прижался к губам, пытаясь заставить расслабиться. Это был непривычный, редкий и от этого ценный мягкий поцелуй, на который хотелось купиться – Бровченко и купился, если б не сжимающийся пружиной под ключицами спазм. Он закрутился сильнее, когда Эрик подтянул к себе руку беззащитным запястьем вверх, быстро проводя лезвием по нему с неожиданной силой – боль вспыхнула под краями разреза. Пришлось закрыть глаза. – Ты не умрешь сразу. Только слегка закружится голова, а растворяться мы будем медленно, – Картонов оставил еще несколько кровоточащих полос и пару порезов поверх, чтобы углубить раны, прежде чем опустить руку в воду, и вложил в нее лезвие. – Твоя очередь. Облизав влажные от поцелуя губы – собрав на язык остатки следов дыхания – Бровченко расцепил пальцы, вслепую перехватывая ладонь Эрика и переворачивая ее тыльной стороной вниз. Он тупо уставился на нее, определенный не готовый к этому, и лезвие в слабеющих пальцах жгло сильнее раздраженного горячей водой свежего разреза. Мутно запотевшее зеркало, кажется, даже выхватывало их макушки, торчащие над краем ванны, и Коля, честно говоря, хотел бы с ним сейчас поменяться местами. Он прижал острый край лезвия, вдавливая его, и замер, потому что резать чужое запястья оказалось на удивление сложно – сложнее, чем дать порезать свое. – Это просто: надави – раз, вдоль запястья – два. И все. Ничего не бойся. Кожа расходилась в стороны под лезвием легко, как края расстегивающейся молнии на куртке, но пальцы Коли казались онемевшими от того, с какой силой он сжимал их. Картонов тяжело дышал, завороженный видом растекающейся в воде крови, и, как только «Спутник» оторвался от поверхности, под конец зацепившись острым краем под кожей – не церемонясь, Бровченко дернул им, вызывая сдавленный звук – подставил второе запястье. А после сам вновь склонился над оставшейся рукой. – Мы будем самой красивой мертвой парой, – с улыбкой Эрик потянулся за поцелуем к откинувшему голову на бортик ванны Коле, прикрывающему глаза. Тот не ответил, но это и не было нужно. – Ш-ш-ш. Я теперь всегда буду рядом с тобой.