Голубые глаза

      Я клялся не иметь дел со смертными больше, чем того требует от меня мироздание. Судьба коварна. Никто не знает, сумею я забрать невинную душу или же ее поглотит тьма. Меня раздирает боль каждый раз, когда я вижу, как исчезает в Ливирре незнакомая душа — слепая, не видящая во мне любимого образа; глухая, не слышащая мелодии моей флейты; скованная, не способная ступить на мост и отправиться за мной в иное место. Что же будет, если я узнаю эту душу! Если привяжусь, если вспомню, каково это — чувствовать. Дорожить. Любить. Терять.       Я клялся не иметь дел со смертными, но ты… Я знал, что не смогу тебя покинуть, с того самого момента, как пришел увести за собой твою бедную измученную мать. Ты был совсем крохотным, слабым, сжимал в бессильных ручках простынь, в которую тебя закутали в спешке. Я уже готов был начать играть, чтобы спасти несчастную душу от вечных мук, но ты открыл глаза — и я впервые за долгие годы забыл о той, за кем пришел. Тьма подступала со всех сторон, тянула к твоей матери цепкие лапы. А я стоял с безмолвной флейтой у губ и смотрел — и понимал, за что молилась твоя мать. Ты, кажется, смотрел на меня в ответ, будто мог видеть. Смотрел на меня чистыми голубыми глазами, в которых плескалось столько печали, сколько не могло плескаться в глазах младенца.       В последнее мгновение я спохватился и сыграл первые ноты. Почти уже затерявшаяся душа услышала и пошла за мной следом, пошла на белоснежный мост надо тьмой. Я шел и играл, но перед собой видел лишь твои глаза. И в то мгновение я уже знал, что, когда душа будет в безопасности, я вернусь к тебе. Твоя мать мертва. Я присмотрю за тобой, мой мальчик.       Время ничего не значит для меня, однако и для Смерти оно бежит быстрее, чем хотелось бы. Ты рос. Дети всегда растут незаметно, как будто стремятся поскорее распроститься с детством. Но детство кончается с первой потерей. Я знаю об этом слишком хорошо, мой бедный мальчик. И твое кончилось несправедливо рано.       Ты рыдал навзрыд и своими маленькими руками прижимал к себе такое же маленькое тельце своей сестры. Я видел, как из твоих чистых небесных глаз катятся слезы, — и чувствовал, что из моих они бегут тоже. Ты ничего не говорил, но я знал, что ты просишь меня вернуть ее. Я не могу. Я не могу! Я пытался спасти ее, я пытался дать ей лучшую судьбу! Я играл ей на флейте, я надрывался, я метался вокруг ее души, хватал ее, тянул к мосту!.. Но ей не повезло. Ее душу забрала Ливирра. Таков порядок. Поверь мне, я хотел бы его изменить. Я ненавижу его так же, как и ты.       Как и ты…       Мы похожи с тобой, мой маленький мальчик. Вероятно, даже слишком. Но я взрослый — по правде, меня уже можно назвать древним. А ты ребенок, обычный ребенок, выброшенный в этот жестокий мир, где не за твои грехи тебя клеймят. Кто посмел обвинить тебя в смерти твоей сестры? Не их ли стоит звать монстрами за такие слова?! Они не видели, как ты рыдал над ее телом, они не видели, как тьма обрекала ее на бесконечные муки! Они не стоят ни единой слезинки, скатившейся по твоей щеке! О нет, они заплатят! Они заплатят за то, как назвали тебя, мой голубоглазый ангел. Не надо, не спасай их. Возьми лучше нож в свои детские ладони. Я — бесплотный дух, я не могу убить живое тело. Но я могу направлять твои руки. Пусти их поганую черную кровь, мой мальчик, а я позабочусь об их душах. Кровь смоет с них злобу, их ноги не запачкают белый мост.       Но их становилось все больше. Тех, кто звал тебя монстром. Тех, кого я уводил от тебя в лучший мир. Я думал, что скоро увижу в твоих прекрасных глазах счастье. Но раз заглянув, я увидел там только ужас. Ты смотрел на очередное мертвое тело, и боялся — боялся не его, а себя. Боялся того монстра, о котором все говорили.       — Нет, — ты закрыл лицо руками и склонился к земле, сотрясаясь в рыданиях. — Нет, нет, нет, прошу, только не снова!.. Я не хочу, не хочу, пожалуйста…       Твой плач звенел в моих ушах вместо мелодии флейты, пока я вел душу по мосту. Не хочешь. Ты никогда этого не хотел. Даже зная, что всех их ждет судьба лучшая, чем ждала душу твоей сестры, твоего единственного близкого человека, ты не желал им смерти.       Разве еще бывают на свете такие светлые души? Я часто видел, как брат вонзает нож в спину брату. Но я уже давно не видел, чтобы враг щадил своего врага. Очевидно, я слишком редко слежу за тем, как жизнь спасают, и слишком часто — за тем, как отнимают.       Но я понял это слишком поздно. Да, я прихожу и ухожу бесплотной тенью. А тебе приходится жить дальше. Жить с клеймом убийцы, проклятого, монстра — клеймом, которое я пытался смыть с тебя кровью. Ты несчастен из-за меня. Я вижу, как ты сидишь в одиночестве — и никто, ни единый человек не смеет подойти к тебе, не смеет узнать лучше твою светлую, очерненную мной душу. Никто не дает тебе шанса. В твоих голубых глазах нет и намека на радость.       Что же я наделал!..       — Лермат, помоги ему, — говорю я в ту свободную минуту, когда на земле, растерзанной войной, никто не умирает. — Ты же знаешь, я редко тебя о чем-то прошу.       Богиня любви помешивает в бокале сладкий алкоголь и поднимает на меня взгляд. Люди видят на моем месте образ близкого человека. Интересно, что видит богиня. Ведь все боги когда-то были людьми. Возможно, и сама Любовь кого-то любила.       — Редко, — отвечает она и делает глоток. — Это и странно. С каких пор тебя заботит судьба одного мальчонки? Умрет он, защищая свою любовь, или сбросится с обрыва от одиночества — какая тебе разница?       — Я чувствую вину за то, как поступил с ним.       — А что ты чувствовал, когда поступал так с ним? — смеется Лермат. Я не могу ничего сказать, потому она лениво выливает сладкий напиток в пролив и улыбается. — Так уж и быть, Морбиен, я свяжу твоего избранника с другим человеком. Но ты помнишь правила, я не в силах никого влюбить в него. Ему придется самому воевать за свою любовь. И если ты вновь вмешаешься, то все его старания окажутся напрасны.       Я прекрасно понимал это. Лермат исчезла, а меня уже звали свободные души.       Через несколько дней я нашел время заглянуть к тебе и увидел, как к твоему столу впервые за многие месяцы подошел человек. Ты боялся, опасался, что это всего лишь чья-то глупая шутка. Вы говорили всего пару минут, и он ушел. Но я заметил, что между вами натянулась едва различимая красная нить.       Я не верил, что у вас что-нибудь выйдет. У меня не было причин не доверять выбору Лермат, но казалось, что с вами она впервые ошиблась. Этот мальчишка, с которым она связала тебя, оказался слишком громким, слишком быстрым, слишком живым для тебя. Его постоянно окружали люди, он был душой компании, водил дружбу с полусотней ребят и девчонок, постоянно метался от одного друга к другому, от одной идеи к другой. Разве у такого человека могло быть время на тебя, тихого, молчаливого, измученного жизнью? Могло быть время, чтобы взглянуть в твои голубые глаза и увидеть в них то, что я изучал все эти годы?       И поначалу, казалось, ты разделял мое мнение — ваши отношения становились все сложнее, а красная нить путалась все сильнее. Но чем больше узлов на нити, тем она короче. Я не успел заметить, как твоя рука легла в его, как твои глаза обратились только к нему. Этот мальчик вел тебя вперед, будто защищая от нападок невидимым щитом. Все меньше ты слышал поганое «голубоглазый монстр» из чужих уст. И я должен был радоваться за тебя, мой милый мальчик, должен был, но…       Я существовал слишком долго. Я видел слишком много. Это не кончится хорошо, поверь мне. Твой возлюбленный предаст тебя, точно предаст! Нет на свете второй такой же светлой души. Никто из смертных не полюбит тебя по-настоящему. Поверь!       Ты становился старше. Я не заметил, как из мальчика ты превратился в прекрасного юношу с такими же чистыми голубыми глазами — в которых сейчас искрами вспыхивала радость при взгляде на твоего нареченного. Ты стал сильнее и еще прекраснее, мой милый ангел. Ты вновь брал в руки нож — но лишь для того, чтобы защитить свой дом и любимого. Ты вновь оставался в одиночестве — но лишь для того, чтобы прочитать интересную тебе книгу или выточить из мертвого камня поразительно живую скульптуру. Я хотел бы часами сидеть рядом с тобой и наблюдать за тем, как ты перелистываешь страницы и вырезаешь восхитительные образы. Но, увы, меня сковывают обязанности бога. Хотел бы я быть человеком, как ты. Хотел бы я провести с тобой время на равных, поговорить с тобой, заглянуть в твои глаза, взять тебя за руку…       Нет. Нет, я не должен думать так. Я бог, а ты человек. Но все боги когда-то были людьми…       Я никогда не вдавался в подробности войны, что велась в мире живых. Все, что я знал о ней — это то, что она добавляла мне работы. А меж тем война была твоей жизнью, она окружала тебя, она давала тебе смысл к существованию. И я не заметил бы того, если бы ты не желал закончить войну всем своим естеством. Люди погрязли в ненависти, они желали лишь убивать друг друга. Но ты — ты хотел принести им спасение. Ты хотел закончить эти мучения, не дожидаясь спасителя, хотел нарушить глупые законы. Я понимаю, ты хотел доказать всем, что ты лучше, чем о тебе говорили. Хотел искупить вину за все погубленные мною жизни, но… Мой мальчик, прошу, просто не делай этого. Живи, как живешь. Не рвись в поход, из которого никто никогда не возвращался. Я не хочу вести тебя по мосту сейчас.       Но ты отправился. Собрал команду, такую же смелую, как и ты, и поплыл прямо навстречу скалам. Я следил за твоим кораблем, забыв об обязанностях бога. Я летел за тобой незримым призраком, путался в парусах встречным ветром, бился о борта сильными волнами. Но я не мог тебя остановить. Я заранее знал, чем это кончится, но все равно нечто внутри меня сжалось, когда шторм бросил твое судно на острые камни.       Ты должен был погибнуть тогда. Уверен, ты был готов умереть. Но я пришел к тебе лишь затем, чтобы посмотреть, как ты открываешь свои чистые голубые глаза и удивленно озираешься. Ты не понимаешь, как сумел выжить. А я подношу к губам флейту и увожу по мосту всех членов твоей команды, всех, до единого — кроме тебя. Кто-то выживает, кто-то умирает. Это закон природы, мой милый мальчик, ты не виноват.       Еще бы понимали это люди, которые встретили тебя, уставшего и одинокого, на родном берегу.       Мне было больно слышать, как снова летит в твою сторону, казалось бы, забытое прозвище. Ты переживал тоже, но знал, что во всем мире есть человек, который поддержит тебя, что бы ни случилось. Вот только где этот человек? Ох, он отправился в собственный поход в дальние страны? Политическая необходимость? Ничего, ты подождешь. Он ведь вернется! Он обещал вернуться.       Нет ничего страшного в том, что он опаздывает на день, ведь так? На два дня. На неделю. На месяц.       Я видел, как ты страдаешь, и мельком поглядывал на Лермат. Богиня любви лишь качала головой. Она не могла сказать ничего, чего не знал бы я. Я не забирал твоего любимого. Он просто решил не возвращаться.       А тебе становилось все хуже. Я и раньше недолюбливал того громкого мальчонку, а теперь, когда ты мучился из-за его исчезновения, я готов был найти его и убить. О, я мечтал однажды явиться к нему, когда придет его время, и увидеть, что он умер в нищете и одиночестве, что он остался несчастным, что он пожалел о том, что бросил тебя! Но его время не приходило. А тебе все так же становилось хуже. Ты пристрастился к алкоголю, ты плакал каждую ночь — а я наблюдал за тобой со дна стакана, из отражения в окне. Я видел, как твои глаза теряют блеск, как небесная синева затягивается тучами. Мой бедный мальчик… Если бы я только мог к тебе прикоснуться, если бы ты только был рядом со мной…       — Странные вещи происходят у людей, — задумчиво произнесла Лермат, когда я снова наведался к ней в надежде, что она хоть чуточку ослабит твою тоску. — Мне кажется, будто вот-вот что-то произойдет. Они будто живут за минуту до шторма. В такие времена любовь может как спасти, так и погубить. Давай подождем.       — А если ничего не произойдет? — отвечал я. — Если тебе просто кажется?       — Может, и кажется. Так или иначе, только одна… сущность способна дать ответ на любой вопрос. Даже о будущем.       — Я не буду обращаться за помощью к Ливирре.       — В таком случае, нам остается только ждать.       И я ждал. Ждал, глядя, как ты убиваешь себя изнутри, как отворачиваются от тебя последние люди, что могли бы тебе помочь, как твои глаза наполнялись отчаянием.       А потом пришла она. Эта поганая пташка!       Глупая девчонка, неизвестно откуда, неизвестно как появившаяся на свет. Она пришла — и перевернула все! Она подкараулила тебя в момент слабости, втерлась в доверие. И вот ты открыл для нее свое сердце! Нет, тебе нельзя ей доверять! Неужели не помнишь, чем это кончилось в прошлый раз?! Она тебя недостойна! Никто из людей тебя недостоин!       Она несла за собой хаос и разрушения — и ее все боготворили, тогда как тебя за то же называли монстром. Она говорила о завершении войны — и все аплодировали, ты аплодировал ей! Хотя тебя за ту же идею признали безумцем! Неужели ты не видишь, что она — жалкое твое подобие? Как Ливирра обращается мечтой, так и она обернулась спасителем ваших душ. Знаешь, что бывает с теми, кто предпочитает Ливирру мне? Они жалеют!       Но твои глаза наполнялись счастьем. Ты снова начал жить после предательства. И очень скоро я увидел, как между вами с этой ласточкой, как ты ее называл, протянулась красная нить. Лермат на мои возмущения сказала, что решила дать тебе второй шанс. Ты заслужил.       Ты заслужил… Я не мог с ней спорить. Ты заслужил быть счастливым. Но отчего-то я не желал признавать, что ты можешь быть счастливым с этой девчонкой. Не желал признавать, что среди людей найдется тот, с кем тебе будет хорошо. А вот среди богов, среди душ вознесенных…       Я всего лишь желаю тебе счастья, мой мальчик, мой луч лунного света. Я всего лишь хочу видеть твои сияющие голубые глаза. Всегда. Рядом.       Ливирра свистела под мостом черными струями. Обычно я не слушал ее. Но все, что связано с тобой, необычно.       — Ты знаешь способ, как быть с ним вечно, — тихо-тихо насвистывала она.       Я закрыл глаза, чтобы ненароком не увидеть иллюзий, что она творила в своих переливах.       — Я не отдам его тебе, — прорычал я. — Ты не получишь его, даже если так сложится судьба.       — О-ох, Морбиен, ты так самоуверен! Вы и вправду похожи. Ну что ж, в таком случае, жди, пока его очаровательное горло не распорет вражеский клинок. Ты сможешь повидаться с ним, отвести на ту сторону моста — и впредь больше никогда его не увидишь. Или же я могу сохранить для тебя его облик навечно. И тогда ты сумеешь повидаться с ним и через десять, и через сотню лет — всего лишь перегнувшись через перила. Тебе решать, милый.       Она рассмеялась неживым свистящим смехом и оставила меня в вечном одиночестве. Ливирра соткана из лжи, но ей никогда не удавалось смутить меня и сбить с верного пути. Не удавалось…       Впрочем, Ливирра получила то, что хотела. Я же говорил, что ласточка тоже тебя покинет? Что ж, я был прав. И впервые за всю свою божественную жизнь я позволил Ливирре забрать ее душу без боя. Так уж вышло. Зато теперь ты не занят ее глупыми желаниями каждую секунду, и я могу любоваться твоими глазами.       Конечно. Не занят. Теперь ты рыдаешь над ее телом. И молишься. В первый раз открыто молишься мне. Ты стоишь на коленях — не потому, что преклоняешься передо мной, а потому, что от горя ноги тебя не держат, — и молишься, умоляешь сквозь слезы и истеричный смех, просишь:       — Верни ее, прошу, я сделаю все, что угодно. Я убью еще сотни людей или спасу тысячи, что бы ты ни попросил. Но, прошу, верни ее!..       Твой голос, дрожащий, молящий, заставил меня забыть об остальных душах и обратить свой взор только к твоей. Я беззвучно спускаюсь на пол на твоей комнаты и бесплотным духом подхожу к тебе. Ты стоишь на коленях передо мной — и я падаю на колени перед тобой. Ты молишь меня о своей любви — я желаю лишь того, чтобы ты забыл ее.       — Ты знаешь, это не в моих силах, — отвечаю я и тяну к тебе свою руку.       Я холоден, как любой мертвец, но я хочу прикоснуться к твоей коже, хочу поднять твою голову, хочу посмотреть в твои глаза — и припасть к твоим губам. Возможно, ты оживишь меня, вдохнешь в бога смерти жизнь.       Ты вскидываешь взгляд и смотришь прямо на меня. Совсем как тогда, много лет назад, когда я впервые встретил твою душу — ты будто бы видишь меня. Меня, а не облик возлюбленной.       По твоим щекам бегут кристально чистые слезы.       — Прошу тебя, — шепчешь ты и тянешь руку навстречу. — Я знаю, ты ненавидишь меня, раз повесил на меня это чертово проклятье, но, пожалуйста… Она ни в чем не виновата. Можешь мучить меня дальше, можешь изорвать мою душу на клочки, но спаси ее.       Твои пальцы замирают за мгновение до того, как соединиться с моими. Мы не можем дотронуться друг до друга. Слишком велика между нами пропасть. Неважно, как близко подойду я к тебе, — ты останешься человеком, а я буду богом. Отчаяние пожирало меня изнутри, как и тебя. Ты не можешь быть с возлюбленной так же, как я не могу быть с тобой. Пойми меня! Пойми и…       — Пойдем со мной, — говорю я и тону в чистоте твоих глаз.       Ты безропотно тянешься ко мне, наивно, как ребенок.       — Я пойду. Только спаси ее.       Мой мальчик, я готов сделать все, о чем бы ты ни попросил меня. Я готов оставить любую жизнь, что придется на мою долю, готов вернуть любую душу, что я провел по мосту, как готов отнять ее у любого, готов даже отдать ее на вечные муки, — только попроси! Но…       — Я не могу. Я не могу вернуть душу из Ливирры, — повторяю я, и ты отшатываешься от меня, как от пламени.       Ты терзаешься, твою душу рвет на куски — и я вижу, как в твоих глазах вспыхивает нечто иное, новое. Или же то, что погасло так давно, что ты сам забыл о его существовании.       — Ты слаб, — шепчешь ты. Твои щеки еще мокрые от слез, но губы уже растягиваются в улыбке. Ты вскакиваешь на ноги и отходишь от меня — и говоришь все громче и громче, переходя на крик. — Ты слаб! Ничтожество! Никакой ты не бог, ты ничего не можешь! Ты можешь только отбирать и мучить, ты можешь только проклинать! Ты бессилен перед Ливиррой — тогда как ты, черт возьми, можешь спасать от нее людей?! Хорошо! Да! Я сам спасу ее! Я сам верну ее, я найду способ! Ты не нужен мне!       Ты хватаешь в руку что-то — первое, до чего дотянулся, — и бросаешь меня со всей злобой и ненавистью, что копил все эти годы. Но я исчезаю прежде, чем снаряд добирается до цели.       Я не нужен тебе. Я не нужен тебе! Я повторяю про себя твои слова — и сердце, которого у меня быть не должно, стягивают болезненные путы. Я не нужен тебе!..       Хорошо, мой мальчик, я посмотрю, как ты попытаешься вернуть ту девчонку из лап лжи. Хорошо, мой ангел, я подожду, я перетерплю твои слезы. Ты же совсем юн, в тебе горит огонь. Ты не знаешь о Ливирре ничего — но готов бросить ей вызов. Хорошо, моя любовь, я дождусь, когда ты отчаешься от бесплодных попыток — и прощу тебя. Я буду рядом. Я успокою тебя. Ты поймешь, что люди не стоят твоей любви. Ты поймешь, конечно же поймешь, ведь все равно у тебя ничего не…       У тебя вышло.       Ты вытащил ее. Ты вытащил эту поганую птицу из Ливирры. Теперь от нее разит тьмой, ее душа изуродована, но ты счастлив, как дитя. Мой мальчик, мой бедный мальчик, ты ничего не знаешь! То, что она вернулась, — это ничего не значит!       Я наблюдаю за тем, как ты обнимаешь ее и улыбаешься, и сжимаю флейту в руках так сильно, что по ней ползут трещины. Ты улыбаешься — я улыбаюсь тоже. Ведь ты не видишь того, что вижу я. Красная нить между вами оборвалась.       Ты будешь моим, моя светлая душа. Ты будешь моим, сколько бы ты ни пытался убежать от меня. В конце концов, я — единственный, кто будет с тобой.       И последний ход всегда за Смертью!..