Акааши любит переодеваться один

      Акааши быстро влился в Фукуродани. Он стал действительно неотъемлемой частью команды, прям как Бокуто, его семпай. Но абсолютно по-другому. Бокуто был духовным лидером, зарядом энергии и человеком, рушившим барьеры и строящим мосты. Акааши же был клеем. Или даже цементом. Он всегда был спокоен и рассудителен. И был надёжной опорой, крепким фундаментом, на который всегда можно положиться. Особенно Бокуто.       Но это понимала и остальная команда. “На нём тяжелый груз ответственности, очень устаёт”, такие у них были мысли. Поэтому для них было совершенно не удивительно, что за пределами площадки Акааши любил оставаться один — “ему нужен отдых, это нормально”. Ко второму году игры в клубе, для Акааши уже стало традицией переодеваться отдельно от остальной команды. Он приходил либо раньше, либо уходил позже всех. А бывало и попадал в промежутки между тем, как переодевались наиболее устающие диагональные и приходом всегда энергичного и давайте-ещё-потренируемся Бокуто.       Акааши не столько интересовало, сколько не вмещалось в его выверенное мировоззрение, чем руководствовалась школа, когда выделила волейбольному клубу такое большое помещение под раздевалку. В отличии от маленького помещения средней школы, в которой он раньше учился, Фукуродани были счастливыми обладателями комнаты 10 в ширину на 4 в глубину. Шкафчики у каждой стенки и один по центру, разделяющий комнату на два небольших “коридора”. Все предпочитали левый, он был напротив входной двери, и лишь Акааши же предпочитал забраться вглубь правого.       Впоследствии, это место облюбовал и Бокуто. Ему нравилось переодеваться там же, где и Акааши. Может, прочувствовать ту же энергетику и ауру, что и он. А может, тут просто оставался запах Акааши, кто знает. Самого же Акааши это беспокоило мало. Он находил это скорее очаровательным, чем настораживающим.       Сегодня они уходили последними, остались тренироваться вместе. Им нравилось проводить время вместе. Да и во время тренировок, было менее неловко, чем за их пределами. На площадке можешь позволить себе искренность.       Акааши пожаловался на усталость, и попросил Бокуто сегодня убрать самому:       — С меня — уборка в следующий раз, Бокуто-сан!       — Та брось, мне не сложно, Акааши! — и правда, он был полон энергии. Эта его черта всегда нравилась Акааши.       — Спасибо, — не найдясь, что ответить, сказал Акааши. На самом деле он не устал, он просто и правда любил переодеваться один.       Переодевшись, Акааши сталкивается с Бокуто. Он делает шаг назад, предлагая семпаю первым пройти сквозь дверной проём. Бокуто дважды просить не нужно. Когда тот зашёл внутрь раздевалки, Акааши сделал шаг на встречу прохладному весеннему воздуху, отметая прелый аромат душной комнаты.       — Акааши! — звучит голос Бокуто из глубины раздевалки. Его голос — детская непосредственность. — Ты свой член потерял!       Молния пронеслась раздевалкой. Пронзила пространство. Голову Акааши тоже. Он не в состоянии сэмпатировать, почувствовать тон голоса, только суть слов. И на эти слова реакция может быть лишь одна: страх, бессилие, тревога, отчаяние, гнев к себе. Он боится повернуться, пока его глаза не подтвердят реальность происходящего, это лишь разыгравшаяся фантазия. “Это ненастоящее, ненастоящее”, — пытается он убедить себя и успокоить.       — Ты поэтому всегда мне отказывал? — голос Бокуто звучит ветром среди пшеничного поля. В нём нет ни требования, ни обиды, ни полутонов или двойных смыслов, только нерушимое спокойствие и искреннее любопытство.       Акааши нерешительно поворачивается ответить. Ответить хоть что-нибудь. Бокуто с присущим ему простодушием просто стоит, держа в руках пакер Акааши. Сам Акааши ещё не догнал настоящее, он в прошлом, ищет ответ на первый вопрос. Поэтому второй даже не укладывается в его голове. Бокуто уже выучил поэму его мимики, “лицо Акааши №37, замешательство”, потому объясняется:       — Сходить в кафе или, — Бокуто ищет слово, но быстро бросает попытку в синонимы и говорит прямо: — На свидание! В общем.       Акааши не отвечает и в этот раз. Его взгляд стыдливо опустился и теперь дырявит порог раздевалки, поэтому, приближающегося к нему Бокуто он замечает только, когда тот протягивает пакер ему в руки.       — Его, наверное, стоит помыть. Я нашёл его на полу. Раковину с мылом можно найти в... — Акааши его перебивает, не давая договорить:       — Почему... Почему ты такой невозмутимый? Почему такой спокойный?! Будто так и надо, будто... — но теперь уже его перебивает Бокуто.       — Потому что так и надо, Акааши, — Бокуто смотрит на него с нежностью и наивной прямотой. — Так и надо реагировать, будто это нормально. Это и есть нормально, Акааши.       — Но... — неуверенно хочет оспорить Акааши.       — Тебе не стоит переживать. Ты всё ещё мой любимый связующий. И...       — И? — страх, тревога и надежда смешались в этом вопросе.       — И всё ещё парень, которого я хочу пригласить на свидание.       Акааши представлял это тысячи раз. Как он скажет. Как признается. И как отреагирует Бокуто. Этот сценарий он видел и видел. Идентичные и с отличиями. Малыми или большими. Он представлял разговор после тренировки, по пути в школу, или даже в парке, куда Акааши пригласил своего семпая послушать птиц и поесть мороженного. Но он никогда не представлял, что Бокуто отреагирует так, так хорошо.       Его мир полностью замер, а на глазах выступили слёзы; он хочет потянутся к Бокуто, но прежде, чем успевает хотя бы шелохнуться, Бокуто уже обнимает его. Так сильно, будто боится, что если отпустит, то Акааши упадёт, или даже исчезнет. Ему хочется обнять Акааши так крепко, чтобы в искренности его объятий не смог засомневаться даже самый тревожный и накручивающий себя человек, даже такой, как Акааши.       Голос Акааши дрожит и почти надламывается, когда он спрашивает:       — Бокуто, вы пойдёте со мной на свидание?       — Конечно, — его губы шепчут теплом солнца. Бокуто, по-животному нежно уперевшись носом в щёку, спрашивает: — Разрешишь? — а получив утвердительный ответ, ласково и аккуратно целует Акааши в солёную от слёз щёку.