Woods

      Америка ошеломлённо моргает. Потом с силой жмурится, снимает очки и потирает переносицу, будто пытаясь выиграть время для ответа.       — Не совсем то, чего я ожидал, когда предлагал тебе свою помощь, знаешь, — наконец сухо говорит он.       Англия пихает томик стихов Роберта Фроста ему в грудь и разжимает пальцы, Америка едва успевает поймать.       — Что ж, полагаю, тебе придётся смириться, потому что иной помощи я не приму, — отвечает Англия. Пусть Америка не забывает, чьих корней его собственные гордость и упрямство.       Очки Америки изготовлены из кевларового сплава, но сейчас, Англия готов поклясться, дужка явственно гнётся в его кулаке. Тем не менее, Америка с видимым усилием — куда большим, чем то, что ему требуется, чтобы ломать самые крепкие в мире металлы — берёт себя в руки и криво усмехается. Ни тени веселья.       — Ты не можешь быть уверен, что я смогу до тебя докричаться.       Англия пожимает плечами.       — Это приемлемый риск.       — Приемлемый?! — Америка останавливается, явно мысленно считает до пяти и пробует снова. Если бы не обстоятельства, Англия бы даже восхитился. — Для твоих людей или только для тебя, Англия?       — И то, и другое.       — Ты их-то спросил?       — У нас всё ещё монархия, а не демократия, слава Богу.       — Или не будет ничего, если ты заблудишься в чёртовой книжке!       — Может быть, они заслуживают лучшую нацию, — вырывается у Англии. Тишина после его слов звенящая — как перед выстрелом, как после пощёчины, — и у Англии бессильно дрожат руки. Их больше нечем занять; книга, его оружие и его щит, теперь у Америки. Англия сам виноват.       — С каких пор ты сделался самоубийцей? — тихо-тихо спрашивает Америка, и Англия чувствует неуверенность впервые с тех пор, как принял это решение.       — Не самоубийцей…       — О, нет. Извини, я говорю как человек — это несправедливо, — Америка аккуратно кладёт книгу на стол и снова надевает очки. Англия подавляет мысль о том, что сейчас он просто откажется и уйдёт. — Разумеется, убивать себя — это для людей. А ты… всего лишь собрался уйти в книгу и стать историей. Ещё одной, из многих.       — У меня нет такого намерения, я уверяю тебя.       — Может, и нет, но ты допускаешь такую вероятность и даже втайне надеешься на неё. Приемлемый риск, говоришь? Так что именно для тебя приемлемо, вернуться или уйти насовсем?       Какое-то время они оба молчат. Книга лежит между ними, как заряжённый револьвер для игры в русскую рулетку.       — «Лес манит, но я не сверну — и много миль, пока усну», — сухо цитирует Америка. — Ты не король Артур, а я не твой Мерлин, чтобы разбудить тебя, когда Британия окажется в беде. Я просто не докричусь. Или ты не захочешь услышать.       Хотя бы на это Артур в состоянии ответить.       — Я всегда хочу тебя слышать, — очень мягко говорит он.       — Если только я не говорю тебе, чтобы ты убирался от меня ко всем чертям и больше никогда не возвращался, — Америка улыбается, слабо, но на этот раз — искренне.       — Нет, — соглашается Англия, улыбаясь в ответ, — а ты ведь больше и не хочешь этого?       — Больше нет, — эхом отзывается Америка.       — Я дам обещание и буду его хранить, — Англия делает шаг вперёд. — Обещание вернуться, — ещё шаг. — Хозяин леса…       — Мне кажется, я помню его, — Америка склоняет голову набок. — Или он только снился мне в детстве?       — В те времена ты часто видел сны о моей культуре, — кивает Англия, — чтобы потом сделать её своей.       — Общая культура, — после паузы произносит Америка. — Общая кровь. У нас неплохие шансы.       Англия невесомо проводит кончиками пальцев по его плечу, и Америка ловит его руку. Они стоят так, слушая пение птиц в цветущем саду Англии. Там, куда Англия собирается уйти, будет зима, и он не увидит Владычицу Озера под толстым льдом.       Америка держит его запястье так, будто ещё надеется не отпустить.       — Всегда знал, что однажды ты уйдёшь в свои сказки насовсем, — с горечью говорит он. — Только надеялся, что у меня есть в запасе ещё тысячелетие или два.       — У тебя есть в запасе ещё тысячелетие. Или два. Я обещаю, — Англия поворачивает ладонь, чтобы переплести их пальцы.       — Что ж, долгие проводы — лишние слёзы, — откашливаясь, с преувеличенным энтузиазмом говорит Америка.       — Тогда… до встречи?       — Да, — коротко отвечает Америка, и Англия выпускает его руку, чтобы упасть в живую книжную гладь, как в воду. Без единого всплеска.       Лошадь, серая в яблоко, всхрапывает и бьёт копытом, Англия поправляет подпругу и запрыгивает в седло, не обращая внимания на то, как вздох снаружи книги тревожит чёрных птиц на заснеженных верхушках деревьев. Главное, что после этого книгу всё же закрывают.       Впереди долгий путь, но ему спокойно: он думает, не от того ли в зимнем лесу так тепло, что теперь книгу хранят у сердца.