Любопытство лейтенанта

1941, Bełżec

      Три дня небо над лагерем Белжец проливает кровавые краски на проржавевший забор и потёртый шифер полуразваленных бараков. Смертники даже стали называть это все кровью небес, несмотря на то, что такая тема была для них чем-то вроде табу, ведь это ничто иное, как напоминание о неминуемой гибели. Что ещё могли обсуждать это люди? Каждый из них живым трупом скитался вдоль четырёх стен в сопровождении своих братьев по крови и несчастью; каждый «работник» был тем, кто изо дня в день копал ямы поломанными лопатами, заканчивая работу голыми руками, стирая их в кровь и мясо. Надежда была утрачена ими навсегда. Они перестали даже вздыхать слишком горько. Горечь и так не покидала их рта, он иссушался от голода и обезвоживания.       Лейтенант Мейер поднял глаза на опротивевший ему польский горизонт и просвистел весёленькую навязчивую мелодию. Одну из тех, что так любили крутить по радио станции Рейха. Его тонкий лоб сморщился, глаза горели от кровоточащего неба.       Странные времена настали — небеса горят так, будто кто-то жжет в облаках костры и молится дьяволу. Эти мысли можно объяснить просто —неестественными для подобных мест оттенками. Над лагерем днём и ночью собирались тучи, погружая всех в скорбь и уныние, а цвета жизни здесь были исключительно серыми или грязнокоричневыми, но никак не малиновыми, бурыми или красными. Даже форма лейтенанта была прямым напоминанием - всё должно быть строго по правилам.       Мейер был коричневорубашечником, солдатом Рейха «настоящей» арийской породы, ведь нос его был узким, подбородок — что ни на есть угловатым, затылок — вытянутым, глаза — голубыми, а волосы — светло-русыми. Его ценили за немногословность, выдержку, прекрасную походку солдата-штурмовика и бодрые ответы на все похвалы в сторону армии СС. Он не гордился своей внешностью, но зато твёрдо знал, что бывали дни, когда ценили его, казалось, только за внешность.       Внешность вообще играла важную роль. Никто не любил смуглых, крючконосых, темноглазых, широкоскулых. Солдат задавался вопросом: а что не так с этими людьми? Возможно, он не до конца понимал, каким образом все хотят превозносить арийцев, когда у власти стоят не только голубоглазые и гордые нордические фигуры. Идеи не состыковались с действительностью, поэтому в душе его, бывало, закрадывались сомнения, но он не смел их обсуждать с другими. Твёрдо носил коричневую форму «мертвой головы», тщательно чистил ботинки, выходил в караул и был идеален. В отличие от других военных, в кабачки он тоже заходить не любил. Этот мужчина так привык к тишине, окружающей лагерь во время заката и рассвета, что не хотел уходить туда, где всегда шумно и слишком накурено. Тишина была своего рода куполом, а он - трудягой в закрытом пространстве, откуда нельзя выйти и перестать крутиться, как белка в колесе. Жаль, что не во всех смыслах он был верен тому, во что следовало бы ему верить.       Между тем закат одаривал небо последними красками и сменялся сумраком ночи. Мейер держал на ладони нюхательный табак и втирал его пальцами в кожу ладони. Он хотел оставить на руке след того, что будет радовать его всего каких-то пару минут. Жизнь была странной штукой, и время тянулось для него слишком медленно. Он видел себя командиром, а слыл лейтенантом и застрял в Польше, не видя пути к тому, как бы он мог выбиться повыше. Пока лейтенант размышлял над туго переступающей с одной ноги на другую своей никчемной жизни, евреи в лагере молились Всевышнему. Они просили его о том, чтобы ещё хотя бы один день прошёл для них немного дольше, несмотря на мучительные боли в животах и желудках.       От мыслей солдата отвлек чей-то стон. Он уже было подумал, что это еврейские мальчишки решили утешить друг друга, но что-то было странным в этом стоне. И будоражило его неискушенное воображение. Шагом по струне он прошёл пространство между складом Н3 и складом Н6 и попал в траншею, что вела в углубление, куда тащили тела. Ржавая тачка с одним колесом валялась перевёрнутая рядом. Скучающий только что, но вот уже обеспокоенный солдат не сразу захотел спрыгивать в траншею. Он беспокоился о ботинках, чудно сверкающих в свете прожектора. Луч света по часовой стрелке крутился туда и обратно. Когда тот скрылся, он продолжил путь, хоть и с трудом привыкал к темноте. Свет ослепил его.       — У-угх! - прозвучало где-то внизу, и тут же звук куда-то ухнул. И был он похож на характерный хрип, встречающийся в ситуации, где человеку воткнули пальцы в рот, и он забулькал от удушья.       Немного погодя, стоны продолжились, но уже приглушеннее. Мейер понимал: это доносится из траншеи. Он спрыгнул туда одним резким движением, упираясь левой рукой о край рва. Земля провалилась под рукой и ладонь запачкалась серой глинистой почвой. Всегда аккуратный и опрятный солдат не стал стряхивать грязь с руки и прошёл шагов десять вперёд на звук.       То, что он увидел дальше намного быстрее стряхнуло с него пелену скуки, чем испытываемое до этого легкое чувство любопытства. На молодого штурмовика смотрела мерцающая в темноте пара глаз. Глаза эти, маслянистые и чёрные, как сама полночь, при повороте головы отсвечивали, как у животных, когда им в глаза направляешь фонарь, странными красными бликами. Волосы струились по грязной одежде загадочного незнакомца точно карающая смола, что вытекает из закопанных бочек для постройки рейхских дорог. Но больше всего внимание солдата привлекал именно рот. Забитый кровью и плотью там блестел гранатовый оскал. Губы чудовища тут же оторвались от шеи его жертвы, а клокочущие всхлипы вмиг прекратились. Тело такого же, как и он, солдата упало в грязную лужу на дне траншеи.       Что же было дальше? Ожидаемый вопрос. Колени, обтянутые никогда не пузырящимися штанинами чутка подкосились, да еще и затряслись, но Мейер сразу взял себя в руки — не хотел подавать вида. Быть может, это всего лишь игра теней? Глаза не светятся демоническим огнем у людей, тем более не блестят у евреев, давно уже не блестят. Точно! Может, это один из оголодавших за много месяцев «работы» низжих отбросов? Может, кто-то из них сошёл с ума и не нашёл идеи получше, кроме как выпить там, где только возможно? Что ж, это было мало вероятно. Все евреи в лагере либо выбриты налысо, либо коротко острижены, хотя есть, конечно, и исключения вроде заросших стариков, которые скоро отправятся в топку.       Тогда что же это за чертовщина? Он точно видел губ вытекала красная в свете мелькнувшего прожектора жидкость. Арийская кровь, кровь сына самой высшей расы текла теперь по рту, в пищеводе и в желудке мерзкой твари, продолжающей улыбаться вот уже несколько секунд.       Мейер, как всегда вооружённый, снял с плеча винтовку и приготовился выпустить дробь, но услышал скрежет зубов.       — Что ж ты сразу за свою игрушку не схватился? — голос оказался женским. Уродливое существо было женского пола.       От неожиданности солдат остановился, и попытался вглядеться в окутанное тенью лицо. Что заставило его это сделать, он подумать не мог. Разум сдавило как тисками. Он чувствовал, будто в него проникают прямо через черепную коробку. Огромное сверло пробурило дыру у него во лбу пытаясь добраться до самых его мыслей. Позже это давление ослабло, но разум солдата уже был абсолютно чист.       Внезапно он почувствовал восторг. В голове не было ни одной мысли. Это было так приятно, что он расслабил все тело и растворился в эйфорическом чувстве пустого сознания. Глаза его закрылись. В закрытых веках загорались вспышки света. Красного света. Такого же, как сегодняшнее небо. От темного, бурого свет переходил в красный, потом в малиновый, оранжевый и желтый. Снова и снова. И Мейер не знал, сколько это продолжалось. Не мог знать — само время перестало существовать. Не знал он также, что из его тела быстрым потоком буквально вытекала сама жизнь. Клыками вырвали ему артерию вместе с гортанью. Он грузно упал в грязь сначала на колени, затем повалился лицом вниз, в грязь и кровавую лужу. Удар размозжил когда-то гордый его профиль, лишил лицо красоты навсегда. Глаза закатились.       — Хотела бы я, чтобы ты умер в ужасных муках, но такие, как я, дарят жертвам перед смертью самое приятное ощущение, какое только может ощутить живое существо.       Яркий прожектор задел лучом траншею, но ангел смерти уже добралась до угла траншеи, и караульному на вышке тяжело было бы разглядеть, что происходит внизу. Прошло всего десять минут с тех пор, как он видел прогуливающегося там Мейера. Если лейтенант не вернётся ещё через пять, туда пошлют трое солдат. Незнакомке нужно было уходить.       Она легко выпрыгнула из траншеи на поверхность без помощи рук — одним пружинистым движением. Мягко приземлилась, по-кошачьи потянулась и растворилась в ночи.       В ту ночь кто-то выпустил кровь и двум караульным, и четырём вооруженным солдатам на вышке, и дежурному траншеи, и лейтенанту Мейеру.       Загадочные убийства продолжались в Белжеце вплоть до 1943 года.