from death to forgiveness

Амане, Амане, Амане. Мантра, заговор, молитва и заклинание призыва — всё сразу и ничего по отдельности, потому что иначе не сработает, Цукаса пытался. Язык в узел завяжет и колени о пол разобьёт, но необходимого внимания добьётся. Упёртый ведь. Единственный брат ведь. Больной на всю голову ведь. У Амане глаза большие, похожие на расплавленные янтарные капли с алыми кровоточащими прожилками, Цукаса хочет мягко огладить их подушечками пальцев прямо по верхнему веку, почувствовав кожей переливчато-угольные ресницы, а затем надавить с силой, чтобы со смачным звуком и багряными слезами опустошить глазницы и облизать. Амане сладкий и вкусный. Мёртвый, но не достаточно. Надо больше, до конца, до развергнувшейся адской бездны спустя годы затянутого посмертия. Но Цукаса слишком его любит, потому не может убить, хотя временами срывался и приходил в себя, когда брат с ледяным ужасом в радужках — янтарных, красивых, блядских радужках — смотрел на него, не рискуя пошевелиться. Наверное, стоило бы попытаться по-другому. Без вечных истязаний и запугиваний. Наверное, надо стать нежнее и мягче. Например, вместо ножа, вонзить в его плоть собственные клыки, кусая ключицы, слизывая кровь, пуская по венам всю не выраженную, невысказанную любовь. Тогда-то ведь Амане, парализованный и окружённый заботой, перестанет дёргаться? Или лучше не раздвигать ладонями рёбра в поисках сердца, а раздвинуть тощие бёдра в стороны, притереться вплотную и нависнуть, дрожа от предвкушения? Мысль о взволнованном, алеющем и податливом Амане заставляет вскипать низ живота и наливаться горячим возбуждением. Цукаса, не сдерживаясь, неровно выдыхает и слизывает потёкшую слюну. Амане, Амане, Амане. Милый, робкий, умоляющий его о большем. Если заговоры не сработают и трепетные ласки не помогут, то Цукаса даст себе наконец волю: собьёт с ног, свяжет, подомнёт, разорвёт губы вклочья поцелуями, перегрызёт артерию, когда будет ставить засосы на шее, обнимет, пока не зазвенят надрывным крещендо рёбра, мягко потрётся кончиком носа о впалый живот, огладит бёдра и станет с любимым братом единым целым. А потом будет брать долгожданное и упиваться сладостным наслаждением, пока Амане не иссякнет, словно пересыхающий родник. Пока Цукаса его не простит.