Культ тела

Культ тела. Культ тела. Меня интересует лишь твоё тело.

       Задымлённое помещение. Все курят, одну за другой, сигареты. Я оглядываюсь и в очередной раз вижу Нателлу рядом с собой. Она так кротко стоит у спинки стула и держит руки на ней. Такая нежная, такая хрупкая, такая свободолюбивая, но вынужденная теперь быть птицей в моей клетке. Металлический ошейник на её лебединой шее блистает в свете хрустальной лампы. Белоснежная кожа, ох, эта белоснежная кожа, я схожу от неё с ума.        Она сходит с ума тоже. Верещит каждый раз, глупышка, что я хочу коснуться её. Я не сделаю ей больно, если она не будет дёргаться. Я просто хочу касаться её постоянно, чтобы знать, что она рядом. Ни в чьё лицо не смотрел я до сей поры с такой любовью — даже температура периодически поднимается. Притуплённый вселенской моей любовью взгляд задерживается на пугливых глазах моей птички.        И я замечаю ещё кое-что. Этот ублюдок из «Позолоченных лампасов» тоже пялится на неё. Желваки начинают ходить, я сжимаю челюсть настолько, что мне кажется, что сейчас пойдут трещинами зубы. Идиот на дрянной девятке. Он сидит по другую сторону от Нателлы и тянет к ней свои руки, а она дрожит, дрожит, как осиновый лист. Мне чудится даже, что она сейчас разрыдается. Не позволю.        — Выйдем на пару слов, отец? — обращаюсь к нему и киваю Юре, мол, присмотри.        — Хочешь что-то сказать, говори всем нам, — боязливо окидывает взглядом других лидеров банд.        — Ну чего ты… Просто поболтать, — поднимаю руки и киваю уже Славе.        Он всё же соглашается, и мы выходим сначала из зала, а затем уже Слава скручивает его и выводит на улицу вслед за мной. Хрип слышится позади, это доставляет недюжинное удовольствие. Никто не смеет касаться мою Нателлу. Оказавшись за углом дома, в котором все собрались, я вынимаю нож. Слава толкает парня на меня, и он налетает точно на лезвие.        Вжих!        Я будто случайно дёргаю рукой, и живот распарывает слева направо. Обезображенное ужасом лицо вмиг бледнеет. Он еле держится на ногах и всё же падает. Слёзы льются из его глаз, но он не плачет. Не всхлипывает. Не молит о пощаде. А я бы всё равно не пощадил.        — Врежь мне, — командую резко и чётко. — Сделаем вид, что он сам на меня бросился.        Слава кивает и, замахнувшись, бьёт мне в щеку. Я складываюсь вдвое и хватаюсь за лицо. Из носа хлещет кровь, верхняя губа тоже разбита. Благодарно киваю, и мы возвращаемся.        — Он кинулся на меня, товарищи. Можем ли мы теперь доверять «Позолоченным лампасам»? — Нателла ахает и еле успевает удержаться, чтобы не упасть. Я сажусь на свой стул, а она уже знает, как было дело.        После собрания сидим в машине. Нателла смотрит в окно, я курю.        — Ты убил его?        — Ну, сама подумай: все, кто тебя касался, ползают в кишках — загадка!        — Значит убил.        — Я никому не позволю тебя касаться. Ты только моя.

Надеюсь, что от крови тебе будет не гадко, Но, не переживай, я работаю в перчатках