А помнишь...

А помнишь нашу первую встречу? В тот день ты показался мне совсем простым. Невзрачным. Неприметным. Мне показалось, что тебя не существует вообще. Я признаюсь, прости. Ты был похож на открытую книгу с новыми, только-только испачканными страницами. Твоё было право брать кисть и пачкать её в чернила, выводить на новых листах линии иероглифов и заполнять пустые строки незначительными словами. Тебе было ещё суждено заполнить каждую страницу новой главой, но ты не стремился писать, ты любил просто читать. Не романы. Ты любил рассказы про военные походы и воинскую доблесть, тебя это завораживало. А меня привлекало. Я сразу это понял. Увидел в тебе намёк на искру, рассекающую туманную гладь перед своими врагами. Ты хотел себе оружие, хотел доспехи, хотел войны. Но ты был слишком молод, вспыльчив, беззаботен. То время ещё не пришло. Я помню, как ты сидел на корточках у дверей в покои Его Высочества. Ты выглядел совсем крошечным, настолько миниатюрным, что мне бы хватило одной руки, чтобы поднять тебя на руки. Поверь: я хочу это до сих пор. Но в тебе был взгляд. Огненный. Свирепый. Как у брошенного волчонка, что несмотря на голод и холод будет пробираться сквозь лес, раздирая свои нежные лапы об острые камни. Не как у детей твоего возраста. Я был старше тебя на несколько лет. В тебе были несбывшиеся желания, что спрятались в недрах космических звёзд, которые потерялись, заблудились где-то там далеко, до куда не дотянуться. Я хотел дотянуться, сорвать хоть одну звезду с зеркального неба голыми руками, на жар наплевав, и протянуть тебе. Небо отражалось в твоих глазах. Галактики. Вселенная потонула там, застряв посередине горла, каждый день тебе напоминая, что за ношу ты носишь. Тебе было тяжело, это я видел. Паровая булочка в твоих руках казалась тебе настолько вкусной, что твои щёки раздувались, словно у запасливого хомяка. Если отберу — откусишь руку. Наверное, ты был просто голоден. Я дал тебе целый мешочек булочек, помнишь? Они были с жирным мясом, с вкусным запахом ароматного теста. Возможно, поначалу ты боялся меня, я был для тебя незнакомцем, который смог тебя приучить. На самом деле я не хотел этого, для меня ты был обычным мальчишкой. Мне сталось тебя жаль. Но ты показал мне, что ты ненавидишь, когда тебя жалеют. Ты мог убить. Взглядом. Хотелось разглядеть тебя поближе, каждую детскую линию твоего прелестного лица. Ты был красив. Даже не так: тебе не было равных на земле, ни один небожитель не шёл рядом с тобой. Когда ранней весной расцветали цветы, ты был похож на них, иногда я даже путал вас. Лепестки были похожи на тончайший шёлк, с нежным ароматом солнечной пыльцы, омытые родниковой водой. Ты горел. Лишь в ночи. Ты её любил. Я не мог представить, каким ты вырастешь в будущем, а знать это желания не было. Не хотел страдать из-за тебя. Я боялся боли, признаюсь тебе, Му Цин. Да. Тебя звали Му Цин. Я узнал это случайно, когда главный из слуг позвал тебя после дневного перекуса, чтобы ты шёл продолжать работу. Твоё имя было похоже на шелест ветра, на пение белоснежных лилий и цветков хайтана в саду, на гаснущую свечу и таящий воск. На сакуру у подножия горы. Ты любил её аромат, ты любил весну. Я жёгся об него, как об горячую чашку с чаем. Иногда хотелось вылить целиком в себя, прочувствовать бушующее пламя всем нутром, а потом выплеснуть обратно, подавившись. Я давился тобой, удушался, блядь. Уже с первого взгляда в твои глаза. Тот день никак не заканчивался, а я всё смотрел на тебя, изучал, пытался понять, что ты за человек. Ты смотрел на меня с презрением. Мне было срать. С того дня началось всё то, что я так ненавижу/люблю в тебе. Я ненавижу всё, что связанно с тобой. Ненавижу связь между этой проклятой ненавистью. Я ненавижу эту ненависть. Понимаешь меня, Му Цин? Ты задирал свою маленькую головку, чтобы посмотреть на меня, хмурил тонкие брови и поджимал губы. Но ничего не говорил. Я понимал тебя уже тогда без слов. Ты просто ревновал. Его Высочество ко мне. Всю жизнь ты прожил во дворце, с младенчества прислуживал наследному принцу Сянь Лэ, а после того, как меня представили, как личного телохранителя Его Высочества, ты стал не единственным подле него. Тебя это бесило. Я ощущал превосходство. А помнишь, как ты впервые меня назвал? Это было не имя. Я знаю, что ты боялся произносить его в слух, дрожал, как маленький щенок под дождём. Боялся, что смогу дать в ответ. Я мог назвать твоё имя. Для тебя это было ровне пытки. А пытал тебя я. Главный палач твоих неспокойных снов. Ты назвал меня тряпкой. Сколько я не гадал все эти годы, сколько не думал об значении своего нового имени, что ты вписал в историю своей жизни — я так и не понял. Наверное, ты хотел пройтись по мне, промять под своими изящными ступнями, почувствовать, какого это идти по своему врагу. Я стал твоим первым и последним врагом. Почему твоя ненависть росла быстрее, чем сменялись поры годы? Почему ты так стремился опередить цикл природы, завоевать первое место в иерархии судьбы и встать впереди земли, загородив солнце? Хотел погрузить Землю в полный мрак и беспробудную ночь, бесчинствуя во всех трёх царствах? Это я узнал. Ты хотел видеть как можно больше звёзд, свои желания, проделанные моими стрелами, что дырами торчали на чёрном покрывале ночи. Вокруг всё было в непроглядных сумерках, во сне, из которого не проснуться, во тьме и страхе. А вот твои желания мерцали, горели, как разноцветные фонарики на праздник Фонарей. Не перестаю думать о том, чтобы не прыгнуть в ночной небосклон и не схватить за неуловимый хвост твою звезду. Сны о тебе начались уже очень давно. Восемьсот лет назад мне приснился первый сон о тебе. Ты ещё был совсем мальчишкой, с нелепым пучком на голове, перекосившимся на бок, в грязной, потрёпанной одежде. Но даже сквозь барьер ночных грёз ты пробрался вместе со своим пронзительным взглядом. Ты смотрел жадно. Иногда победно. А реже всего — сердечно. Я любил все три взгляда. Все они были отдельной галактикой для меня, отдельной землёй под ногами, которая не давала мне упасть и сломать ноги. Ты был опорой, ты был для меня трамплином. А во сне ты отрывал свою спину от земли, становился, не желая давать ступать на тебя. Ты хотел свободы. Небо захватило тебя, звёзды украли в свои блестящие дыры, что с каждым новым утром растворялись в серебряном свете, исчезали. И ты исчезал, как жёлтый журавль в золотистом небе, лизнув напоследок по рыхлым облакам крылом. Ты улетал — я стоял на месте. Я ждал. Думал, что ты вернёшься обратно, дашь мне в последний раз взглянуть на тебя. Но утром я встречал лишь холодное равнодушие и высокомерный взгляд. Отравленные стрелы врезались мне в душу одна за одной. В первые годы нашего знакомства из меня торчало уже две. Звёзды — пятна на небе, разлитая акварель, смешанная с чернилами. Небо — полотно, по которому ты пишешь своей кистью, рисуя созвездия своей жизни. У меня было желание украсть одну яркую точку в небе, исполнить мечту, которую ты так тщательно написал. Хочу отдать тебе её. Ты же заберёшь её? Я знаю, что нет. Это пустая трата времени. Ты был непоколебим. А помнишь свой четырнадцатый День Рождения, который мы впервые провели вместе? Этот день я не забуду никогда. А ты наверняка уже давным давно забыл всё то, что нас связывало в прошлой жизни, когда мы ещё оба были смертными людьми, имевшие в груди бьющиеся сердце. А потом мы их потеряли. Му Цин, ты же нашёл его, или также как и я, без маршрута скитаешься по миру? В тот день шёл дождь, стеклянными иглами прокалывая холодом кожу твоего прекрасного, молодого лица. Ты взрослел, а я также не отводил от тебя глаз, испытывая ненависть всё сильнее. Я потонул в ней уже по щиколотки. Ты не заботился о том, что замёрзнешь, заболеешь, свалишься в постель на несколько дней, что ты так не любил. Ты не любил, когда другие тебя жалеют, помогают, пытаются заботиться. Ты любил лишь меня, но так старательно ненавидел это. И меня заодно. Я знал, что у тебя День Рождения, и что ты в очередной раз никому не сказал, не напомнил. Его Высочество ведь отсутствовал, а других ты не признаёшь. Даже меня не признавал, а лишь презирал. Я готов был ждать сколько понадобится, чтобы приобрести в твоих глазах человеческий облик. Мне лишь надо было, чтобы ты меня увидел. Твой выточенный из нефрита профиль приманивал к себе чужие взгляды, глубокие глаза, серебристой потокой напоминали хрупкое стекло, которое я хотел разбить. Да. Я хотел. Но знал, что буду жалеть. Буду склеивать крупицу за крупицей, разрывая плоть от острых концов непокорного стекла твоего взгляда, плеваться кровью от яда, что ты нераздумывая плеснул себе в глаза. Ты травил меня каждый день, ежесекундно. Даже когда тебя не было рядом, я чувствовал, как яд проникает в меня, течёт по венам огненной лавой, прорвавшейся через еле державшие шлюзы. И я открыл эти шлюзы, затапливая себя по самую грудь твоей ненавистью к себе. Я почти тонул, когда редкие капли огня танцевали вокруг меня, обволакивали пламенящейся дымкой, что обжигала мне лицо. Я полыхал, как огненная птица Чжу-цюе*, ворвавшаяся в этот мир, чтобы убивать таких, как ты. (*Чжу-цюе, 南方朱雀 , пиньинь Nán Fāng Zhū Què — красная птица повелительница Юга. Один из четырёх китайских знаков зодиака, обозначающий элемент огня, пору года —лето и сторону света — юг). Ты перевёл свой медленный взгляд на меня, приподнимая веерообразные ресницы — и губы твои скривились в презрительной ухмылке. Я стоял неподалёку, думая, что меня не замечают, но как же я был не прав. Ты всегда меня видел, даже если я на тебя не смотрел. Ты смотрел всегда, хоть и не признавал. Твоё признание я всё ещё жду. Наши взгляды пересеклись, и в тот момент я окончательно осознал, как же я тебя ненавижу. Я готов был тебя душить, любуясь твоим извивающимся телом, глотать твои бесполезные мольбы, упиваться твоей беспомощностью. Но ты был всегда несгибаемым, как древнее изваяние, что стоит на протяжении тысячи лет. Но кто знает, не склонит ли оно голову ещё через тысячу? Оно — да, ты — никогда. Я был глупцом, раз приготовил тебе подарок. У меня не было много денег или преданного, не было ничего, что хранило в себе хоть какую-то ценность. Наверное, я лишь из-за обычных стереотипов сделал шаг к твоему дому, чтобы отдать тебе подарок. Нет. Просто я хотел этого. А ты ждал, тихо любуясь свинцовыми тучами, напоминающие поле боя, только без крови. Твоё лицо было мокрым, холодным, я хотел тебя согреть всё сильнее. Я не знал, как к тебе подойти, но ты сделал первый шаг навстречу, я сделал второй. Без слов, без чувств, лишь одним дыханием мы говорили с тобой. Без желания. Неохотно. Когда в твоих руках оказался тонкий и гибкий браслет, украшенный красными и чёрными нитями, из обыкновенной кожи, я впервые увидел на твоём лице растерянность. Я знал, что ты любил необычное оружие, поэтому изготовил этот боевой браслет, в котором было спрятанно тонкое лезвие. Это был лишь миг, и я не уверен, была ли эта реальность или я снова уснул где-то в своих бредовых фантазиях. Ты носил этот браслет всегда, носишь ты его сейчас, или ты предпочёл его потерять? Пусть будет так. Я не готов слышать твою правду. Впервые твоя улыбка была предназначена для меня. Я почувствовал, как ноги стали ломаться вдребезги, врываясь в мышцы и сухожилия острыми раздробленными костями. Я думал, что кровь в моём теле разом вытекла, рекой изливаясь и впитываясь в мою одежду. После я стал одержим. Взгляд. Взгляд. Ещё один взгляд. Ну же, посмотри на меня, дай мне подскользнуться на твоём тающем льду и скрыться под слоем твоих смертоносных глаз. На обратной стороне моих век был нарисован твой портрет. Я видел тебя днём. Я видел тебя ночью. Когда бодроствовал. Когда спал. Всегда и всюду. Твою грациозную походку сравнивал с походкой пантеры: мягкой, опасной, непредсказуемой. Ты мог подкрасться из за спины, встать позади, ожидать. Ты ждал пока я развернусь, опущу голову и взгляну в твои убийственные омуты. Они убивали, а лечиться времени не было. Я хотел умереть. В тебе. Лишь в тебе. Ты знал, что я травлюсь от их яда — ты этим пользовался. Ты знал, как больно сильно, как сердце под твоей улыбкой дребезжит слабую мелодию позднего вечера, когда мы часто оставались одни. Ты же помнишь тот поздний вечер?.. Солнце скрылось за пиками лазурных гор и макушками дворцов, разливаясь остатками красной акварели на тёмном полотне. Полоски одиноких облаков путались в поднимающемся над лесами месяцем. Одинокий белый мотылёк коснулся твоих длинных волос, что рассыпались у тебя по плечам густым водопадом. Ты в свои шестнадцать стал расцветать, как первый зелёный росток, как цветок кадупула, с прозвищем «королева ночи». Все говорили: тебе принадлежит месяц и ночь, мне — солнце и день. Были разными, противоположностями, инь и ян. Я не сомневался, что ты был энергией смерти. Ты был моей королевой. Императрицей. И не только ночи — всего. Я готов был тебе подчиняться, только ради одного. Позволь мне смотреть на тебя вечно. Ты был безумно красив. Твои ресницы затрепетали, когда ты услышал за спиной мои шаги. Ты знал, что это я, давно успел выучить мой скрытый дневник. Я тебе показал его, открыл все свои страницы жизни, а ты запомнил, поглотив в себя. Зачем — не знаю, прости. Вечером тем, ты уже ненавидел меня всем сердцем своим. И ты спросил: — Почему ты опять здесь, псина? Да. В твои шестнадцать я был для тебя не больше, чем дворовой собакой. Прости меня за то, что тогда нагрубил: — Щенкам слово не давали. Ты злился. Я тонул по самый подбородок. Только уже не в ненависти. В любви. — Бреши дальше, сукин сын, а мне пора. Я помню, что уже тогда ты закатывал глаза от своего сарказма. Это до сумасшествия раздражало, но мне не мешало преграждать тебе путь. Я почувствовал вечный холод твоей руки, что я держал в своей горячей ладони. Ты был мастером меча, но всё равно уступал мне в силе, безуспешно вырываясь с моей стальной хватки. Я сгорал заживо, прикасаясь к тебе. Ожоговые пузыри лопались прямо в сердце. Ты их прокалывал. — Отпусти... Твой шёпот был для меня, как съестное, без которого не жить. Ты был моей водой, моим кислородом. Сначала я мог жить без тебя месяц, потом три дня, а потом и тридцати секунд не хватало моему сердцу биться. А оно всё останавливалось, умирало. А потом возвращался ты, вдыхая в него кислород. Уходил. Вдыхал. Уходил. И так по кругу поддерживал мои остатки жизни. Лучше убил бы. Но ты не убьёшь, слишком сильна твоя ненависть. Она до любви. — Можешь не строить из себя недотрогу. Я сказал это так для предлога. Просто я не знал, что ещё могу сказать перед тобой. Слов становилось до предельного мало, а ты не держался на молчании. Ты спешил убежать от костлявых рук тишины, для тебя это было тошно. Душно. Мне было дурно. — Уже поздно, я думал идти спать. Так что уйди с дороги! Ты перешёл на крик. Ты меня не пугаешь — веселишь. Хотел тебя обнять. Мысленно бью себе пощёчину. Ты ещё не готов. И я отпускаю тебя. Хах. Ты не ушёл, помнишь же? Ты остался. Та ночь пролетела, как маленькая колибри — очень быстро. Мы пили персиковое вино, ели твои любимые засахаренные лотосы. Ты до сих пор их любишь, я помню. А резкие разговоры переросли в прозрачную гладь воды — безмятежные, неторопливые, ненавязчивые. Тогда я узнал как ты обожаешь черешню. Только спелую, чтобы была сладкая. Кислота тебе напоминала меня — было тошно. Мне было горячо в груди, ну знаешь, там где находится сердце. Там всё горело, раздувался ветром костёр, и я не могу вспомнить от вина или тебя. Но почему-то я склонен верить, что это был второй вариант. Тогда я потонул в тебе до самой макушки, задохнувшись в бескрайней галактике твоих глаз, которые закрылись на замок как только я в них попал. Ты не давал мне выбраться, не даёшь и сейчас. Ты стал чаще улыбаться. Улыбаться мне. Гореть до тла я не переставал. Время утекало, как песок сквозь пальцы. Оно терялось между твоих звёзд, рождая там всё новые и новые надежды на что-то. Ты верил, что возвысишься над землёй, достигнув апогея этого мира. Я готов был тебя подсадить, оставалось лишь шагнуть на мою согнутую спину. Ты лишь смеялся. Презрительно. Ты всё также ненавидел, но твоя нарисованная маска стала стираться ещё тогда под дождём в твой День Рождения. Тогда смылась твоя ухмылка, пропитанная ненавистью ко мне. И глаза. Ты никогда не умел врать. Глаза всегда говорили за тебя. Не по китайски. По твоему. Я выучил твой язык — смогу распознать лишь от одного твоего вздоха. Ты вздыхал, я переводил. А потом обжигался опять и опять. Ведь глаза твои были влюблены. Как-то мы с тобой говорили о жизни. Я понял тогда, что ты уже вырос. Ты спросил: — Если мир поглотит безумие, а небо расколется на двое, выживут ли люди на этой земле? Я задумался над твоим вопросом, начищая свой лук до блеска. А ты подметал полы, сжимая в своих мозолистых руках метлу. — Могу предполагать, что нет. — Почему? Твои брови сошлись на переносице, губы скривились, когда ты перевёл на меня свои красивые глаза. Ты ждал от меня ответа, я не знал, что мне ответить. Я ведь опять тонул. Захлёбывался под волнами бушующего океана твоих чувств. — Не будет тех, кто сможет им помочь. Мир обречён. — А боги? — Им отведено небо, им подвластно всё, их заботит лишь личная выгода. Если даже без каких-либо сведений понятно, что человеческая раса обречена на погибель, на кой они решаться спрыгнуть с нерушимого пантеона небес и помогать таким жалким людишкам, как мы? Я бы ни за что так не поступил. Мой ответ тебя не устроил, ты хотел съязвить, но я тебя остановил. — Я бы спрыгнул будь это лишь ты один. Ты отвернулся, ничего не ответив. А я лишь всё больше заглядывался на твои красные губы, что мерцали при свете одиноких свечей, о другом не думая вообще. Моё желание тебя поцеловать росло с каждым днём. А помнишь наш первый поцелуй? Это было в тот год, когда Его Высочество вознёсся. Для меня каждая страница твоей жизни отпечаталась в моём дневнике. Помню всё до каждого вздоха, до маленькой дрожи твоего тела, до непонятных искр твоих глаз. Я стал понимать тебя ещё сильнее в тот год. Ты же не забыл вишнёвый сад? Тот, в котором ты любил собирать черешню и вишню для своей матушки. Я любил собирать её для тебя. Там тебя постоянно обижали, а я заступался. Ты был моим сокровищем, моим сердцем, которое я оберегал ото всех. Особенно от чужих глаз. Ненавидел, когда на тебя смотрят другие. Ты знал это, сука. Пользовался. Тебе нравилось смотреть, как я избивал тех, кто сумел приблизиться к тебе? Я убил одну девушку из-за тебя, понимаешь? Но я не жалею. Каждая тварь должна лишиться глаз за то, что посмотрела в твои. Там должен быть лишь я. Один. Навсегда. Агх, поцелуй... Тебе было семнадцать, ты расцвёл, выставив солнцу свои никем нетронутые лепестки. Я гладил их, пока ты не видел, извини. Я опять извиняюсь, не знаю за что, но прими. Так будет легче. Я был уже молодым мужчиной, моё тело стало сильнее, статнее, от чего твои щёки горели совсем не от вина. Мне это нравилось, хотелось тебя поцеловать. И я поцеловал, не сдержался. Ты ел свою излюбленную насыщенно бордовую черешню, закатывая глаза лишь от приятного вкуса. На твоих тонких, пухлой нижней и аккуратной верхней, губах остался розовый сок, каплей за каплей скользящий по твоему острому подбородку. Я хотел испить этот нектар прямо с твоего рта, вкусить ягоду, украв её с языка. Я хотел тебя проглотить. Но знал, что не могу. Не позволено тобой. Если бы ты тогда не повернулся в мою сторону, не облизал игриво свои красные от сока губы, не сверкнул в меня провоцирующим взглядом, возможно, я бы никогда не почувствовал на кой вкус твои губы. Я знал, что они до потери рассудка сладкие, не знал, что настолько. Мне казалось, что ты хотел этого сам. Я сорвался с места, как разъярённый зверь, охваченный жаждой убийства. Я ещё помню, как подрагивали мои пальцы, когда я прижимал твоё тело к себе, удерживая твою непослушную голову за подбородок. Ты не собирался отвечать мне, но сдался, когда я обжигал тебя своим дыханием, заставляя открыть рот. Всё-таки я уверен: ты хотел этого. Ведь, прижимаясь ко мне в ответ и запуская свои длинные пальцы мне в волосы, ты выражал свою ненависть-любовь, поглощавшую тебя вместе с душой. Твои губы напоминали мне запах нашего с тобой детства. Спелая черешня. Сакура. Горчинка персикового вина. А ещё там был твой вкус. Это нельзя описать словами, никак, только если: Му Цин. Твоё сердце билось об мои рёбра, пытаясь встретиться с моим. Но ты позабыл: моё сердце хранится в тебе, в самой твоей глубине, поищи. Ты устал играть в прятки, ровно столько же, сколько и я. Всем нужен отдых, а тебе определённо. Я согласился поддержать твоё сердце, сохранить его чистую и мягкую оболочку, пока ты отдыхаешь от своей ненависти. Ненависть у тебя в крови, избавиться от неё ты не смог. Даже сейчас она живёт под твоим боком, как хорошо, что позади твоего сердца. Впереди живу я. Наш поцелуй был ни коротким, ни длинным, просто состоящий из «время встало на это мгновение». Мне было всё равно, что в любую секунду мог вернуться наследный принц, что кто-то ещё увидит тебя в таком виде, кроме меня. Я думал только о том, что ты наконец остановил свой астероидный дождь на мне. Ты был в моих объятиях, больше не о чем было думать. Ты мог закидать меня горящими булыжниками, ледяными стрелами, я бы подставил свою грудь, потому что это был ты. Развеял бы мой прах, я только был бы рад. Мне было всё равно тепло. Но в этот раз горели мы оба. Я тебя грел, ты не отдалялся. Улыбка на твоих пряных устах стала вечной. А помнишь, когда Его Высочество вознёсся, как ты был рад, что он взял нас собой? Ты забрал с неба ещё одну звезду, прокладывая из них мост к самим облакам. Они ждали тебя, Му Цин, я шёл за тобой следом. Я поддерживал тебя, когда ты спотыкался, я ловил тебя и нёс на своей спине, когда было совсем невыносимо, я делал всё, что ты только пожелал. Я был безумно влюблён. До лишения ума, до потери рассудка. Может это был всего лишь взрыв окситоцина, может утечка эндорфина — я позабыл, что я за человек. Ты сводил меня с ума лишь своим взглядом, лишь ароматом цветов вишни. Я уже забыл, какого это быть утопленным в твоих глазах. Быть безымянным призраком в твоей душе, что давит на меня с неистовой силой. Мне было больно. Больно.... Му Цин... Ты же помнишь ту боль? Мы теряли нашу родину, наш дом, мы потеряли всё, что у нас было. Как хорошо, что ты остался рядом. Тебя я не потерял, удержал. Твои губы ласково целовали меня в раны на лице, зализывал, словно ты был котом. Помнишь вкус моей солёной кожи? Ты её любил, потому что я пах тобой. Даже в такой трудный час мы смогли устоять с тобой спина к спине, защищая друг друга ценой собственной жизни. А ты ещё успевал закатить глаза, кинуть парочку презрительных фраз. Помнишь же ты, что бывало после захода солнца? Ты забывал свою ненависть там за порогом дня, закрыв перед её носом двери. Ты любил лежать в моих объятиях, несмотря на горе, что нас накрыло. Люди плакали и кричали, умирали и ещё раз умирали прямиком у нас на глазах. Мы привыкли, но вот души — нет. Ты хотел вернуться к прежней жизни, хотел, чтобы мы снова оставались как можно больше наедине, целовались, пока никто не видит. Твоё желание было выпить по чашке персикового вина. Помнишь, звезду я принёс тебе прямо в руки. Мы знали, что обречены. Мы будем мертвы. Но мы беззаботно пили вино, говорили о всякой чепухе, когда ты лежал у меня между ног, прислонившись спиной к моей груди. Это было где-то в лесу, скрыто от посторонних глаз. В такие моменты я разбивался в полёте об твёрдую землю, пробивая черепную коробку насквозь. Так я описал желание сойти с ума рядом с тобой. Я так тебя любил, что готов был вырезать своё сердце, вырвать свою душу и отдать прах только лишь тебе, чтобы ты был удовлетворен и находился в безопасности. Я хотел тебя защитить. Хах, знаешь, что я вспомнил, Му Цин? А помнишь, как тогда лёжа под деревом, ты сказал одну нелепицу? Сейчас я хочу вернуть время обратно. Хочу сказать да. Хочу. Помнишь...? — Фэн Синь, как ты думаешь. В будущем нам удастся склониться перед предками и небом в трёх поклонах и стать супругами? Я смеялся, прости. Блядь, я такой глупец. Я так себя ненавижу за тот случай, ненавижу больше, чем всю эту проклятую жизнь. — Я не думаю, что это хорошая идея. Ненавижу... А твоё сердце ведь разрывалось, ранилась твоя чистота и невинность. Я тебя пачкал своей грязью из-под сапогов, своей блеватой. Как ты меня простил за этот ответ? Как смог смотреть мне каждый день в глаза и сдерживать свои слёзы? Я видел, как ты плачешь. Твои слёзы не сравнятся с небесными источниками, ни с божественной росой с цветка чайной розы, ни с кровью. Я любил пачкать руки в крови, ты этого не выносил. Мы были противоположностями, помнишь? Север и юг. Запад и восток. Мы отталкивались друг от друга с каждым днём всё сильнее, а наши полюса менялись день ото дня. А потом мы разошли окончательно. Как же было больно, блядь. Видеть тебя с другими. На тебя смотрело столько глаз, столько рук касалось твоего тела, до которого я так и не решился притронуться, дабы не запачкать твой выточенный водой хрупкий фарфор. Я болел лихорадкой несколько сотен лет, грел твой прекрасный облик в своих недостойных снах. Мне как-то сказали, что любовь не может жить больше трёх лет. Так это не правда. Пойми. Если ты любил, ты будешь любить вечность. Наши пути разошлись, почему любовь кончилась на пол шаге? Я шёл к тебе навстречу, шёл через трупы и реки крови, ожидая, когда же ты выйдешь ко мне с запада навстречу. Я тебя ждал, ждал столько лет на одном месте. Ты так и не вышел ко мне навстречу. И мне пришлось развернуться. Прости. Ты никогда меня не любил? Те звёзды, об которые я обжёг свои руки, тебе были не нужны? Тебе было плохо, больно? Что я сделал не так, скажи, Му Цин? Пожалуйста... Это было из-за той фразы? Ты думал, что я играюсь в куклы с твоим сердцем? Я столько раз просил прощения, этого было недостаточно? Или проблема в другом? А ты молчал, а я не мог даже читать твой собственный язык, ведь тебя не было рядом. Я утратил кислород, и дышал лишь ядом и угарным газом. Каждый день задыхаясь, я находился на грани жизни и смерти и видел тебя. Твои персиковые глаза, с мутным узором рябых цветов, прозрачную кожу из фарфора, которую можно ненароком разбить, твои красные тонкие губы, изгибающиеся в лёгкой улыбке, от чего твоё лицо приобретало детскую наивность. Я нежил в себе тебя, ни на минуту не забывал. Му Цин. А ты хоть вспоминал меня на протяжении тех десятков лет нашей разлуки? Хоть раз?.. Мне будет хорошо, если ты вспоминал меня хоть раз. Одна фраза. Один день. Одна жизни. Всё это разрушило нашу историю. Я вырвал последние листы своего дневника, чтобы моя с тобой история никогда не заканчивалась. Не склеивай их, пожалуйста. Дай мне вспомнить ещё раз, что значит побывать в галактике над землёй. Там так много тебя, только один лишь ты, переливающейся солнечным светом. Сейчас ты стал гореть как солнце. Ты стал тёплым, а я окоченел. Без тебя. Умоляю тебя, согрей, согрей меня. Я так замёрз без тебя, запутавшись в одних воспоминаниях. Подари хоть капельку тепла... А помнишь, как ты снова ворвался в мою жизнь? Тогда я вознёсся. И вознёсся ты. Я не мог поверить, разглядеть тебя в этом мужчине перед собой. Ты стал выше, ты окреп, ты набрался мудрости. В твоих глазах не было детства, не было меня и не было ничего, что связывало тебя и меня. А ещё у тебя были серебряные волосы. Неотразимые, как и ты сам. Ты стал слитком серебра, самим сыном луны, что поселила тебя на этой земле, заверив человечество. Я вспомнил, что в тот день не осталось на небе ни одной звезды, что раньше принадлежали тебе. Все твои желания были исполнены. Все. Меня там не было никогда. Ха-ха-ха... Ха.. ха... Му Цин, ты сукин сын! Ха-ха. Больно. Больно до слёз, сука. Блядь, больно между рёбер, куда ты раньше засунул свою руку, чтобы вытянуть оттуда моё сердце. Я так и не нашёл его, заменив его лишь холодным механизмом. Ты мне так и не отдал его, наверное закапав где-нибудь в пустой безликий могиле, на табличке своим мелким почерком выцарапав: «Любовь дышать не умеет». А ещё биться. Только замедляться и ускоряться. Моя при виде тебя даже без сердца в груди ускоряется. А дышал я лишь тобой, всегда лишь твоей любовью, Му Цин. В тот миг я за долгое время почувствовал, как же хорош воздух на вкус. Он всё такой же: Черешня. Сакура. Персиковое вино. Му Цин. Ты пленил меня снова. Щеколда защёлкнулась, как только я взглянул на тебя, прочертив линии своими прогнившими глазами по твоему стану. Даже в броне ты кажешься хрупким как раньше — меня не обмануть. Моё сердце было зажато в твоих руках. Ты же смотрел на меня безразлично, холодно, отстранённо. Лишь скользнул, будто подмечая новое, а не найдя ничего, развернулся и отдалился от меня словно на тысячи миль. Теперь между нами новая пропасть, более глубокая, страшная. Я хочу в неё упасть, посмотреть — прыгнешь ли ты за мной. С того дня мы стали друг друга ненавидеть сильнее. Мы стали драться, сражаться, желая убить друг друга, разорвать плоть, когда-то любимого человека. Раньше мы соревновались с тобой в бою, игриво лишь, развлекаясь. Теперь мы бились до крови, отравляя свои оледеневшие души смертельным ядом. Мне так жаль, прости. А помнишь, как я не выдержал, как не сдержал свою любовь к тебе? Ты помнишь, что ты ответил мне? — Твоя любовь похоронена вместе с тобой. Под землёй в Аду. Ты можешь понять, блядь, как мне было больно от твоих слов? Во мне взрывались полосы грозовых молний, тайфун подхватывал моё обессиленное тело прямиком к засасывающим в темноту облакам, поглощал мою потерявшую надежду душу. Ты вонзил между моих лёгких остриё того лезвия, что я когда-то спрятал в браслете, чтобы ты смог убить своего врага. А враг это я. Меня стоило убить сразу, как подарок оказался в твоих руках. Почему ты этого не сделал? Любил меня, ненавидел так сильно? Почему именно сейчас ты разорвал моё сердце, когда я стоял на половине пройденного моста? Я начал падать с него, цепляясь ногтями об жёсткий камень твоего тела. Ты не желал меня держать, хотел от меня поскорее избавиться. Поэтому ты наступил мне на пальцы, ломая кости и вытирая грязь об кровь. Со временем я нашёл отгадку, которую ты написал невидимыми чернилами на страницах своей книги. Тебе было также сильно больно, как и мне, а признаваться ты не умел никогда. Твоя боль скопилась в альвеолах, твои нежные ткани рвались от фиброза, ты задыхался. Умирал от меня. Ты сопротивлялся, когда я возжелал вдохнуть в тебя жизнь. Ты отворачивался. Думал, что мои губы настолько грязные для тебя? Они порочны, грешны, непростимы — согласен я. А что скажешь ты, Му Цин? Сколько целовало людей твои губы? Сколько людей прикасалось до твоего тела? Сколько было тех, кто раздевал тебя? Раздеть с тебя одежду — это не людская похоть. Это означает доверять человеку, ради которого ты готов отдать свою душу и сердце полностью, как до краёв любил наливать чашку вином. Ты позволял... Раздевать себя другим? Другими словами — ты доверял кому-то также, как и когда-то мне? Ты молчишь, снова и снова уходя от ответа. Только я мог прикасаться до тебя, греть твоё всегда холодное тело своими жаркими руками, не замечая, как мы оба скрывались под землёй нашей любви. Я любил тебя. Жадно. Ревностно. Дико. Даже когда ты отвергал меня снова и снова, я приходил снова, неподвижно стоя под градом твоего огня из ненависти. Я же видел, что твоя броня трещит подо мной, защищающая тебя от этого чёртова чувства. Скоро твои ноги подкосились бы от очередного моего признания. — Я люблю тебя. Ты хмурился, вытягивая передо мной свой острый меч, но я видел, как дрожат твои руки. Ты ломался. Я ломал тебя. — Запихни свою ебанную любовь себе в зад! Агх, я так любил, когда ты злился. Твои серебряный волосы растрепались от нашей схватки, скромная гуань* съехала, а шпилька давно валялась у нас под ногами. Несколько нитеобразных прядей прятались у тебя в ресницах, прикрывая тонкие брови. Мягкие наверное. Я помню ещё их. (*гуань, 冠 , пиньинь guān — головной убор в Древнем Китае. Корона). Ты спрятал свой взгляд за этими блестящими гиацинтами, думая, что я не увижу, как ты колыхаешься на лавовых волнах на ветхой, старой лодке, что вот-вот сгорит. Дыхание феникса постепенно убивало тебя, ты в нём задыхался, проваливался. Я лишь хотел схватить тебя за руку, почувствовать бархат твоей кожи. Твоя кожа с запахом цветков персика и сливы, цвета морского побережья на рассвете. А я в тебе острый камень, что режет тебя до крови, губит от её потери. Позволь перелить тебе свою. Так ты будешь состоять наполовину из меня, мы станем ближе, мы станем одним целым. Но опять я слышу из твоих уст отказ. Резкий. Грубый. Режущий хуже любого клинка. Постепенно я стал привыкать к этой боли, пока в один год не наступил Новый год. Помнишь, как ты тогда напился? Помнишь, что пришёл ко мне во дворец? Помнишь, как в первый и последний раз сказал «извини»? Моя боль переросла в болезнь. В болевую. В сердечную. Из груди, между голых рёбер, у меня торчал кинжал, что ты всадил в меня своей любовью. Своей блядской ненавистью. Ты сам весь блядский. Скотский. Таких я ненавижу, люблю ещё сильнее. Я помню, как я сидел в своих покоях, неторопливо пробуя османтусовое вино, подаренное мне Повелителем Ветра, и перебирал в своих руках праздничные ленточки. Сейчас уже не вспомнить, откуда я взял их, но суть это не меняет. Тогда ты заявился ко мне. Пьяный. Весёлый. Готовый на всё. Хочешь расскажу, какого было моё удивление? Это был шок. Это была радость. Это было отчаяние. В моём животе началась перфорация желудка от твоих бабочек, давно зажившие язвы закровоточили, защипали. Агония захватила всё моё тело. Я смотрел в твои захмелевшие глаза, видел своё отражение в них, пляшущие вокруг меня сердечки, рассыпающиеся млечные пути. Я иду по ним, блуждаю от галактики к галактике, пытаясь найти твою. А ты далеко. На краю вселенной. Мне хватает лишь взгляда, чтобы внутри меня огнедышащий дракон извергнул столп пламени, сжёг тебя до пепла, превратив в пыльцу для ветра. Лети, Му Цин, лети, я догнать тебя не смогу. Однако как хотелось. Я думал, как схватить твоего летающего змея, как намотать на свою руку нить и притянуть к себе, ломая твои кости. Моя жизнь сплошное дерьмо. Я в ней новозный червь, а ты предназначен для полёта к голубым коврам неба. Ты — мотылёк. Мне так жаль, что я поймал тебя, заключил в банку без доступа кислорода, без цветочной пыльцы. Ты любил дышать цветочным воздухом с привкусом мёда и росы, сглаживая свою обветренную кровавую трахею мягким шлейфом, залечивая. Но я снова внедрялся к тебе в грудь, кромсая тебя изнутри когтистыми руками. Я был жаден до смерти. Прости. Прости. Прости. Прости. Помнишь, как ты сказал это заветное моей душой «прости»? — Прости... За что ты извинялся? — За что ты извиняешься? — За то, что появился на свет. А вот это нельзя. Не смей говорить такое при мне. Ты стоял передо мной весь стушёванный, с беспечной улыбкой и искрящимися глазами. Я заметил, что в тот день святились не твои глаза, а ты сам. Проглотив звёзды, ты обратно не вернёшь их на место, ты знал? Конечно знал. После моего появления тебе не нужен лишний свет, ведь был исходящий огонь от меня. Ты таял: изнутри, снаружи — везде, где бы смог дотянуться мой взор. Я обожал тебя до самого конца. Обожал и тогда. — Я люблю тебя. И ты молчал. Ты читал в моих глазах три слова, пытался сбежать, но ты сам вернулся ко мне. В мои пожизненные объятия. — Люби. Но я не полюблю никогда. Полюбишь. — Полюбишь. — Нет. Да. — Да. И я поцеловал тебя, помнишь? Жадно. Голодно. Но нежно. Мы танцевали с тобой не под песню пипы* или флейты — мы сражались даже в сплетениях языков. (*пипа, 琵琶 , пиньинь pípá — китайский щипковый мызыкальный инструмент с четырьмя струнами). Как ты ко мне прижимался, пытался слиться со мной, желал, чтобы из тебя сделали лист, который бы положили между нами как можно плотнее. Ты остался таким же гибким, как ветка ивы, таким же упрямым и настойчивым, как горный водопад, таким же нежным, как цветок лилии. Мягким. Ароматным. Я чувствовал запах черешни на твоих губах. Ты снова её ел. Как в нашей прошлой жизни. И я окончательно сошёл с ума. Твоё тело поддавалось моим ласкам, протягивалось навстречу моим рыщущим рукам по твоим изгибам, кожа полыхала от моих прикосновений. А тебе хотелось больше, ближе. Ещё ближе... Ещё чуть-чуть. Твои одежды лежали порванные на полах моего дворца, ножны меча остались на столе рядом с вином. Свечи красными огоньками дрожали под наше сбитое дыхание, тряслись и изгибались маленькими вихрями, словно наши с тобой рассудки. А мы их утратили за те пять минут нашего первого знакомства, когда мы были ещё совсем детьми. Мы любили с тех пор, не переставая. Волосы серебряным ручьём струились по твоей груди, по красным простыням моей постели, а я наматывал их на руку — они песком проходили сквозь пальцы. Мягкие, приятные на ощупь. Пахли они цветами сливы и женьшенем. А ты помнишь, как мы занимались любовью в ту новогоднюю ночь? Мои губы рисовали на тебе неровные линии, чертили по твоей ароматной коже извилистые дорожки, сопровождающиеся нежными поцелуями. Я хотел тебя грубо. Ты послушно позволял мне всё это. Руки плясали по тебе, мяли и сжимали, когда ты отросшими ногтями цеплялся за мою спину и шею, словно неприрученный кот расцарапывал в кровь. Тебе нравилось оставлять на своём следы. Ты помечал.

//Я был твоим. Ты был моим\\.

Нам было наплевать на наш путь самосовершенствования, на это табу, на мужеложство. Нами повелевала любовь и долгожданная близость. Я целовал твои смазанные, мокрые губы, вкушал вкус твоего неуправляемого языка, не переставая ласкать твоё тело. Твоё слабое место — изгиб твоей шеи. Я любил её кусать, метить, чтобы ты потом не смог выходить из моего дворца несколько дней, оставаясь в моих объятиях. Тогда я впервые попробовал твою кровь. Она показалась мне сладко-кислой. Такая, какая на вкус мы с тобой. Испивать из тебя её было лучше, что мы вытворяли с тобой за последние столетия. А потом ты оказался сверху, изгибаясь на моё члене в сладостной неге, растекающейся по нашим телам. Ты хвалил меня в моих размерах, а может издевался, но я знал: ты готов был плакать и молить, только чтобы я вошёл в твоё разгорячённое тело. Я ещё помню, как ты стонал моё имя, всеми силами пытаясь закрыть себе рот подушкой, когда я брал тебя сзади. Тебе определённо нравилась эта поза, потому что проникновение в тебя было самым глубоким, ярким, от чего твои глаза закатывались не от очередного сарказма. И ты был до безумия узким. Девственным. Нетронутым. Это уничтожало мой и так давно потерявшийся рассудок. Я боялся сделать тебе больно, сделать неприятно, но ты любил пожёстче, чтобы на утро болела вся задница от моего члена, от шлепков тела об тело. Дрожь твоего тела подо мной заводила меня, возбуждала, когда ты только-только содрогался от очередного оргазма. А я уже вбивался в тебя по-новому, более грубо, так, как ты любил. Ты любил видеть звёзды перед глазами, распахивая свои губы в несдержанном крике, когда ты увидел новую галактику в мокрой тишине. Ты всегда был мокрым и влажным. Везде. А ещё до безумия горячим, пылким, от чего любой тебя увидевший испытает конвульсии страсти. Видеть мог тебя лишь я. Раздевать тебя. Касаться. Брать так, как захочу. Я любил тебя на своих коленях в твоём дворце, когда под окнами шастают слуги посреди белого дня. Затыкая тебе рот своей рукой, ты кусал мои пальцы, когда я врывался в твоё тело лишь слегка приспустив штаны. А ты уже млел, прижимался спиной к моей груди, всхлипывал от этой несправедливости дня. Да. Я тоже любил, чтобы нас слышала вся небесная столица. Кричать ты умел лучше всех не только на военных собраниях, но и у меня в постели. В моих руках ты знал лишь несколько фраз, я могу тебе их напомнить, Му Цин. — Быстрее. — Сильнее. — Ещё. — Глубже. И последнее. Моё любимое. — Фэн Си-инь. Наши ночи были наполнены страстью, нашей одержимой любовью, продолжавшейся несколько сотен лет. Тогда мы поняли без слов, как любили друг друга. Ты всегда лежал на моей груди в постели после бурного секса, пальчиками вычерчивая бордовые синяки на моей груди, оставленные такой жадной сукой, как ты. Мы могли не говорить часами, просто наслаждаясь друг другом, так же читая собственный язык любимого. Когда твои затянутые любовными чувствами глаза смотрели на меня, я чувствовал бурю в своём животе, в болевшей сотни лет груди разгорался пожар. Говорил ты мне не много, я ж всегда отвечал тебе одним. — Я люблю тебя. Ты никогда не говорил мне этого в ответ, но я знал тебя лучше, чем ты сам. Если открыть твою книгу жизни, что сравнялась в несколько толстых томов, то можно прочитать такое несказанное: «Я люблю тебя, Фэн Синь». Оно повторяется более тысячи раз, столько лет, сколько мы прожили рядом друг с другом. Прошла уже целая тысяча. Мы жили так долго, а мне кажется я только вчера отдал тебе мешочек с мясными булочками. Мы расставались с тобой чудовищно множество раз, но всегда встречались снова, ведь каждый ждал друг друга на том месте — границе между востоком и западом. Говорят, любить вечность устаёшь. Му Цин, я ни на миг не забывал, какого дышать тобой. Пока не началась война между небесным царством и царством демонов. Землю захватило пламя, люди умирали от силы бессмертных чудищ и богов, все три царства поглотило безумие. Ха-ха. Ты же помнишь, как как-то сказал? — Если мир поглотит безумие, а небо расколется на двое, выживут ли люди на этой земле? Ха-ха... ха-ха-ха-а-а... Тогда это звучало как шутка или нелепица с уст ребёнка. Ты был прав всегда, а я тебя никогда не слушал. Мне стоило тогда просто вырвать ничему не нужные уши, ведь я... Я-я... Я, сука, такой идиот. Прости меня если сможешь, я во всём виноват. Было не распознать люди это или злые духи, одно было ясно — это то, что нужно убить. Небожители сходили с ума, лишались рассудка один за другим, пока не превращались в истинных безумцев, утративших все свои силы. Кто умирал от душевной боли, кто от отклонения ци, кто от утраты тех, на кого можно было положиться. Ты был самым сильным из всех, сражая врагом одного за другим, лавируя своим мечом, как лентой красивые танцовщицы. Ты танцевал, а я был заворожен, ступая по раздробленным костям и черепам, погружаясь в кровавую землю по самую грудь. Лишь ты один стоял непоколебимо, возвышаясь над кровавым небом, с чёрными грозовыми тучами, с которых нестерпимо вырывались мазки яркой краски молний. Ты до сих пор красил этот холст, даже если краски совсем не осталось, исключая: красный, чёрный и серебряный. Единственный не запачканный цветок, что я скрыл своей спиной, подставляясь под гнёт огня и стрел, добровольно круша свои кости. Зато ты останешься целым, невредимым, и я не увижу, как ты умрёшь. Я просто не переживу этого, покончу собой. Мы сражались несколько столетий бок в о бок, защищая друг друга. Но я тебе не говорил, что под действием этого напряжения стал постепенно сходить с ума. Мне виделся во снах ты. Отважный. Красивый. Моим ты был там. Весь мир отбирал тебя у меня, а я бежал за твоими похитителями, стирая ноги до гниющего мяса. Я видел, как тебя снова и снова протыкают мечами, оставляя в твоём теле кровавые дыры, я видел, как ты умирал на моих руках. Но самое страшное было не это. Я боялся, что ты от меня отвернёшься, как в моих иллюзиях на поле боя. Что уйдёшь. Оставишь одного. Я ведь умру.

Умру без тебя.

Останься, малыш, останься со мной. Му Цин... Му Цин. Му Цин! Му Цин!.. Я не могу до тебя докричаться, осознаю, что кричать не могу. Охрип я давно, заблудился между скелетами наших врагов. И я остался один, поглощённый своим безумием. Я немо кричу, не могу тебя найти в этом сумбуре. А-а-а-а-а-а... А может это сон, хах? Может я просто сплю, и сейчас проснусь, увидев, как ты прижимаешься ко мне своим вечно холодным телом, ища под боком тепла? Ну же просыпайся, блядь. Обними Му Цина, забери себе. Я..я.. не могу. Значит он уже мёртв. Нет! Да! Замолчи! Я говорю, что он уже мёртв. Ты его убил. Ты его потерял. Н-е-е-ет..! И я вот снова прихожу в себя, я вижу, как в моих руках покоится твоё бездыханное тело. Холодно. Дико. Тихо. В твоей груди торчит стрела от моего лука Фэншэня. Ты убит. Ты убит моим безумием, которое я могу назвать любовью. Я... Я... У меня снова нет слов. Перед глазами мелькает наша с тобой прожитая жизни, что насчитывает ровно тысячу лет и один год.

1000 И +1

А ты помнишь... Нет. Пожалуйста, забудь обо всём. Мои глаза наполнены слезами из твоих воспоминаний, из твоих звёзд. Оказывается, всё это время я не замечал твоё самое заветное желание. Самую большую звезду, которую ты так лелеял лишь днём. Твоё последние желание было душистое солнце, в котором живу лишь я. И это был я. Единственный, кто мог тебя раздевать. Кто знал, где ты прячешь своё сердце. На твоих губах осталась нежная улыбка, и то, что ты так желал мне сказать. — Я-я... люблю тебя. Му Цин. Я тоже тебя люблю, любить буду ещё одну вечность. На твоей одежде сохранился мой любимый запах. Черешня. Сакура. Персиковое вино. Ты. Последний глоток кислорода, последний дрог моего сердца, последний взгляд в твоё умиротворённое, счастливое лицо. И я написал на странице нашей истории заветное слово. В конце, я так и не смог поставить точку. Прости.

Конец

. . . Коне| Кон| Ко| К| |

Когда-то мы с тобой погибли, растворившись в воздухе на кровавом поле боя. Спустя две тысячи лет мы воссоединились на земле в том же месте, где когда-то встретились впервые. Я узнал тебя по взгляду, по едкому голосу, по твоему никогда незабываемому запаху, по твоему языку речи. Три тысячи лет я любил лишь тебя. Не забывал. А ты помнишь... А нет. Лучше забудь. У нас началась новая вечность. Я люблю тебя. И прости за всё ещё один раз.

The end.