Жестокосердный учитель и коварный сирота нашли друг друга

Лицом Бинхэ можно было квасить молоко, таким кислым и противным оно было. Всю дорогу из Шуанху он молча пялился в окно экипажа и скорбно поджимал губки, словно надувшееся на родителя дитя. Шэнь Цинцю гнал от себя такие сравнения — и без того было нелегко. После исчезновения Кожедела под аккомпанемент его дьявольского смеха навечно отомщённого, у Шэнь Цинцю тоже испортилось настроение. Подумать только — изгнать демона информацией о том, что Бинхэ является полноправным владельцем задницы своего учителя, да где же это видано! Помести такой способ сражения с демоном в какую-нибудь книгу по заклинательскому мастерству, как все обхохочутся. Ещё и Бинхэ. Теперь к кислому виду прибавились и тихие грустные вздохи, которые — Шэнь Цинцю был уверен! — ученик издавал с тем расчётом, что учитель их расслышит, но можно будет притвориться, что ему просто показалось. Шэнь Цинцю прикрыл лицо веером и неслышно глубоко вздохнул, усмиряя пульс, чтобы голос был ровным и спокойным. — Ученик хочет что-то сказать учителю? — Этому ученику нечего сказать своему жестокому злому учителю, — с готовностью откликнулся Бинхэ. — У этого ученика тяжко на сердце и болит душа от чёрствости его учителя! Гордый бессмертный великий князь демонов, говорите? Шэнь Цинцю видел перед собой обиженного и, как уж говорил его батюшка, пусть и про другое создание, малость простоватого паренька. — Что в этот раз заставило сердце ученика болеть? Все обиды Ло Бинхэ на учителя лежали только в одной плоскости — горизонтальной. Что-то подсказывало Шэнь Цинцю, что и в этот раз ученик либо распробовал новый вкус уксуса, либо обижен отказом от шалостей. Некстати вспомнилось вервие бессмертных, которое Бинхэ демонстрировал ему в доме мастера Чэня, где они уже дважды сталкивались с Кожеделом, и оба раза в этом участвовала верёвка. Цинцю снова прикрылся веером, спрятал широкую ухмылку, а когда отвёл расписной шёлк, то на лице его царило полное спокойствие. Ло Бинхэ, увидев, что учитель не спешит утешить и приласкать его, гордо вздёрнул нос и снова уставился в окно. — Ничего. В экипаже становилось нечем дышать от обиды, источаемой Великим Непревзойдённым Обиженным Деточкой, по недосмотру автора этого мира считавшемуся непосвящёнными Великим Непревзойдённым Повелителем Демонов. — О, хорошо. Шэнь Цинцю тоже лениво посмотрел в окно, не забывая изящно обмахиваться веером, демонстрируя обиженному ученику тонкие бледные запястья. За время совместной жизни с Ло Бинхэ Шэнь Цинцю научился мастерски смотреть краем глаза, не выдавая пристального взгляда. Для Бинхэ он являл образ изнеженного возвышенного мастера, но на деле следил за ним зорким ястребом. Мечтательный взгляд Бинхэ, который тот всё чаще не мог отвести от запястий учителя, ничто не могло скрыть. — Учителю безразличны страдания этого ничтожного ученика, — спустя несколько минут молчаливого созерцания сообщил Бинхэ окну. Шэнь Цинцю томно посмотрел на него поверх края веера, но ничего не сказал — интересно было послушать очередные уксусные угощения от Бинхэ. — Этот ученик безразличен учителю! Шэнь Цинцю молчал, пряча улыбку за веером, и старался, чтобы возле глаз не появлялись предательские морщинки от смеха. — Великий учитель мучает этого ученика своей недоступной красотой и холодностью! Молчал. — Сердце этого ученика разрывается от безответной любви! Мысли этого ученика принадлежат только бездушному учителю! — Ты захватил закуски? Я проголодался. Ло Бинхэ вспыхнул румянцем и обжёг учителя взглядом. Но вместо очередных горестных излияний достал из рукава свёрток и протянул учителю. Шэнь Цинцю залюбовался алыми сполохами на нефритово-белой коже, погасил за веером улыбку и протянул руку, чтобы забрать свёрток. Прежде, чем его передать, Ло Бинхэ вцепился в запястье учителя, сжал его, оставив стремительно краснеющие следы, и отдал закуски. — Благодарю этого ученика, — церемонно произнёс Цинцю, разворачивая плотную бумагу. “Борода дракона”, вкуснейшее из лакомств, над которым Ло Бинхэ корпел часами, добиваясь самого изысканного и тонкого вкуса, чтобы угодить возлюбленному учителю. Ничего вкуснее Шэнь Цинцю не ел ни в первой, ни в этой жизни. Жмурясь от наслаждения, он положил кусочек лакомства в рот и посмаковал его, впитывая первую сладость. Дорога сразу стала переноситься легче. “Борода дракона” была нежнейшей, тончайшее тесто таяло во рту, и Шэнь Цинцю, забываясь, облизывал остававшиеся вокруг рта крошки, не видя, как загорается всё лицо Ло Бинхэ, не сводившего с него жадных глаз, в глубине зрачков которых разгорался алый огонь. — Доволен ли учитель ничтожными умениями этого ученика? — раздался вкрадчивый голос, и Цинцю вздрогнул. Пока он наслаждался едой, Бинхэ пересел к нему, и теперь его лицо возвышалось сбоку от лица учителя. — Вполне удовлетворительно, — снизошёл до ответа Шэнь Цинцю, доедая всё, что приготовил Бинхэ, в считанные минуты. — Будет ли теперь учитель снисходительнее к этому недостойному ученику? — продолжал шептать Бинхэ, пожирая взглядом кончик языка учителя, которым тот собирал оставшиеся пылинки от лакомства со своих губ. — Этот учитель всегда излишне снисходителен к этому ученику. Шэнь Цинцю взмахнул веером и увидел, что его жадность в поглощении вкуснейшей закуски обернулась крошками на всегда идеальном облачении. Стараясь, чтобы Ло Бинхэ не заметил этой оплошности, Шэнь Цинцю чуть опустил веер, пытаясь сдуть сладкие крошки с шёлка своих одежд. На его беду от взмахов веера края верхнего одеяния распахивались тем шире, чем старательнее Шэнь Цинцю пытался смахнуть крошки. Снова скрытно скосив глаза, он наблюдал, как меняется лицо Ло Бинхэ от просто озарённого невыносимой страстью к учителю до полностью потерянного в охватившем пламени желания. Глаза этого недоразумения, по авторскому недосмотру остававшегося сильнейшим из князей демонов, полыхали красным, едва не оставляя на одежде учителя дыры, как от огня. Шэнь Цинцю мог бы побиться об заклад, что Ло Бинхэ с превеликой радостью спалил бы все его изысканные дорогие облачения в пламени Бесконечной Бездны, для вида оставив что-то полупрозрачное, чтобы искушать взор. Но пока в его силах было лишь прожигать одежду учителя глазами. Чего Шэнь Цинцю не учёл, так того, что в затеянную им игру можно было с успехом играть вдвоём. — Учитель столь прекрасен, — вдруг зашептал ему на ухо Ло Бинхэ, прижавшись так тесно, будто сиденье под ними неумолимо сжималось. Шэнь Цинцю прикрыл глаза и притворился, что ничего не слышит, слишком увлечённый открывавшимися в окне видами. — Кожа учителя бела и прозрачна, как снег на вершине пика Цинцзин. Ах, если бы прекраснейший из учителей проявил к своему ничтожному ученику хоть каплю жалости… Ло Бинхэ замолчал и уставился на учителя влажным горячим взглядом. Шэнь Цинцю почувствовал, что начинает проигрывать в этом состязании. От уха, которого касались губы Ло Бинхэ, по щеке пополз лихорадочный румянец, а дыхание участилось. Пришлось чуть приоткрыть губы, чтобы дать воздуху возможность попадать в грудь, а Ло Бинхэ упёрся в них взглядом и чуть не облизывался. — Этот учитель без того слишком жалостлив к этому ученику. — Ах, если бы так, — притворно вздохнул Бинхэ, послав по горевшей щеке Цинцю поток обжигавшего воздуха. — Тогда отверг бы учитель просьбу этого недостойного Ло Бинхэ и отказался бы от малюсенькой, вот такой, — показал он пальцами, — игры с верёвочкой? — Это вервие бессмертных для тебя верёвочка? — изумился Шэнь Цинцю. Хотя чему тут было удивляться? Каким бы странным ни оказался Ло Бинхэ в этой реальности, но он всё же был самым сильным из всех князей, что сумел объединить север и юг Царства Демонов и единолично править в нём. Когда не домогался до своего несчастного учителя, обречённого всю жизнь влачить роль постельной игрушки для этого слишком уж скромничавшего Великого Князя! — Учитель бессердечно отказал этому ученику в такой маленькой просьбе, — надул губы Бинхэ. — А этот ученик столько долгих лет хранил в сердце облик своего прекрасного учителя! Этот ученик не терял сознания и видел, как жалкий демон срывал с бесчувственного учителя его одеяния, как связывал его бездвижное тело. Этот ученик всё видел! Шэнь Цинцю несколько нервно замахал веером, будто пытался выдуть из головы картину жадно наблюдавшего за Кожеделом юного Ло Бинхэ, впервые увидевшего обнажённое тело. И как назло это было тело невезучего Шэнь Цинцю! Пытаясь избавиться от навязчивых мыслей о том, как стал первым эротическим переживанием подростка, Шэнь Цинцю замахал веером ещё пуще, будто пытался взлететь. За всем этим он не заметил, как Ло Бинхэ и вовсе вжал его в стенку повозки, навис над плечом и жадно заглядывал в чуть распахнувшиеся края одежды учителя. — А его безжалостный учитель не снисходит до одной-единственной просьбы своего недостойного ученика: всего чуть-чуть обнажить свою идеальную грудь, чтобы несколько мгновений порадовать взор созерцанием своего восхитительного тела. Ах, как тяжело живётся на свете этому ученику. Никто его не любит, и даже единственный учитель жесток к этому бедному сироте! Бедный сирота — на минутку, правитель Царства демонов, — нарочито завздыхал, не забывая при этом двумя пальцами скользить по краю верхнего облачения учителя, раздвигая ткань. — Лишь только одним глазком, — горестно шептал коварный сирота, — зажмурившись, чтобы не ослепнуть от сияния красоты учителя. — Бинхэ! — не выдержал Шэнь Цинцю, ударив сложенным веером по руке слишком обнаглевшего ученика. Но бить шёлком демона было всё равно, что… Бить шёлком демона. Не наказание, а сплошная ласка. Бинхэ лишь посмеивался, получая эти нежные удары, и не останавливался в своём желании раздеть учителя прямо в повозке, плевать хотев на все приличия. — Руки! — Ах, как жесток учитель, — жалостно стенал наглец, продолжая разводить в стороны края одежд Шэнь Цинцю. Он успел добраться до нижней рубашки из тончайшего шёлка, да так и замер, лишь чуть заметно гладя полупрозрачную ткань кончиками пальцев. — Не имеет сострадания к своему бедному ученику, не хочет одарить его созерцанием своих нежных алых сосков! Шэнь Цинцю словно в кипящее масло окунуло после этих слов! Потеряв дар речи, он пытался вырваться, но Ло Бинхэ, мастерски отвлекая его, уже успел обхватить плечи учителя левой рукой, не давая ему дёргаться. Наглые пальцы правой обжигали торс Цинцю через ткань нижней рубашки, и преграда эта была столь ничтожной, что жар тела священного демона добрался через кожу сразу в нутро. Шэнь Цинцю был сделан не из металла, да даже железным или каменным — никто бы не устоял перед пламенными речами бесстыдного демона, вознамерившегося вкусить желанной человеческой плоти. И если бы именно вкусить! Но нет, этому негодяю требовалось разбудить в учителе всё бесстыдство и пороки, от которых истинный мастер должен был бежать, как от… Демонов. Шэнь Цинцю, гордо отвернувшись от ученика и снова уставившись в окно, за которым не видел ровным счётом ничего, ослабил пояс одежд и распахнул их все на груди, открывая жадному взору всё, что Ло Бинхэ так просил. — Ах, учитель! Шэнь Цинцю не успел моргнуть, как Ло Бинхэ оказался у его ног, которые, к тому же, оказались бесстыдно раздвинуты. Теперь Бинхэ прижимался к учителю спереди, а бёдра Цинцю оказались вокруг его талии, не добавляя картине возвышенности и приличий. — Как незаслуженно учитель добр к этому ученику! — В этом ты пра-а-ах! Голос изменил Шэнь Цинцю, едва Ло Бинхэ впился в его сосок, как голодная пиявка. Звук, который долетел до слуха Шэнь Цинцю, повергал в изумление: будто мурлыканье обволокло рычание, а сверху на всё это лёг тончайший стон. Бинхэ схватился за бока Цинцю, вжимая его в сиденье, и елозил губами по открывшейся груди, то вылизывая соски по очереди, то засасывая их так сильно, что ареолы и кожа вокруг них краснела в форме рта Ло Бинхэ. — Остановись, — выдохнул Цинцю, когда Бинхэ лёг на его пах животом, лишая последней возможности двинуться. Теперь скрыть возбуждение было невозможно. Цинцю проиграл. — Нет. Этот ученик не сможет отпустить учителя. В доказательство своих слов, Бинхэ чуть склонил голову, продолжая терзать правый сосок губами и зубами, а левый — пальцами. Одновременно с этим он успевал заглядывать Цинцю в глаза и всячески демонстрировать то, как хорошо ему было. Смотреть на это похотливое животное, добравшееся до сокровенных мест на теле учителя, было выше всяких сил. Цинцю старался не краснеть, но получалось настолько плохо, что казалось, будто он пламенеет щеками специально. Чтобы избежать соблазна, Цинцю снова уставился в окно, понятия не имея, что за ним творилось. Они могли ехать через луга, горы, море или небо — Цинцю не видел ничего, кроме довольной рожи Бинхэ у своей груди. — Остановись! — излишне громко воскликнул Цинцю и осёкся, опасаясь, что их услышит возница. Но что было Бинхэ до какого-то неизвестного адепта с Аньдин, когда его собственный подчинённый женился на лорде этого пика? Презрев условности, Бинхэ с протяжным урчанием продолжал свои бесстыдные поползновения к учителю, распахивая его одежды так широко, что до полного обнажения оставался последний шаг. Но Шэнь Цинцю не готов был его сделать. Всё же сумев, хоть и с трудом, отстранить от себя оголодавшего Бинхэ, Цинцю постарался привести себя в порядок, но ханьфу никак не желали лежать идеально. Кое-как собравшись, Цинцю взмахом веера отправил Бинхэ на противоположное сиденье, где тот скрючился, скрестил руки и надул губы — истинное дитя. — Учитель так жесток! В голосе девы Ло сквозила такая искренняя обида, что Цинцю чуть было не поверил. Бинхэ тоже уставился в окно, продолжая тоскливо вздыхать, но, к счастью, молчал, не сбивая учителя с мыслей. Не то, чтобы учитель мог о чём-то думать: жадные ласки Бинхэ не прошли бесследно и для него, и последние пятнадцать минут Цинцю был занят усмирением плоти, вот только давалось ему это с небывалым трудом. Растрёпанный обиженный Бинхэ, в отличие от учителя, даже не подумал привести себя в порядок, и его идеальное тело, которое нисколько не портил шрам на груди, виднелось в распахнутом вороте ханьфу. Цинцю вздохнул и закрыл глаза. Обратный путь грозил стать весьма длинным. — Но учитель может быть ещё более жесток, — вдруг заявил Бинхэ. Цинцю скосил на него глаза поверх края веера и обомлел — от наигранной обиды не осталось и следа, Бинхэ весь лучился непотребством и коварством. Хищным броском он наклонился к полу повозки, схватил правую ногу Цинцю и задрал её, заставив учителя неизящно сползти задницей до края сиденья. Теперь Цинцю полулежал на своём месте, а Бинхэ напротив него цепко держал его ногу за щиколотку, с силой надавливая через плотный шёлк обуви. — Почему бы учителю не показать этому недостойному ученику его настоящее место? Разве не должен этот ученик униженно лежать у ног своего учителя? У Цинцю перехватило дыхание, потому что на жалкого раба, целующего туфли на длинной шпильке, Бинхэ был похож меньше всего. Цинцю на пробу дёрнул ногой, но сразу понял, что проще остаться без неё, чем отобрать у распалённого желанием ученика новую игрушку. Бинхэ же, облизываясь и бесстыже пялясь в растерянные глаза учителя, стянул с его ноги сапог и неучтиво бросил его на пол. Теперь в лапищах гордого бессмертного демона осталась голая ступня, и чем выше Бинхэ поднимал её, тем ниже соскальзывал по голени край нижних одежд Цинцю. — Учитель, — промурлыкал Бинхэ, наблюдая, как обнажается нефритово-белая кожа, оставляя перед жадным взглядом изящность щиколотки и гладкую бледность голени. Не отпуская взгляд учителя, Бинхэ провёл пальцами вверх, массируя выступавшую косточку, разминая мускулы. Цинцю от неожиданности дёрнул ногой, пальцы скривились, а Бинхэ, продолжая облизываться, уставился на них. — Какие у учителя нежные пальчики… Бесстыдные комплименты творили с Цинцю истинный кошмар. Жар прошёл по всему телу от того места, где его касался Бинхэ, и до лица, затапливая его горящим румянцем, который не в силах был скрыть ни один веер. Губы Цинцю мгновенно высохли, и теперь уже ему пришлось облизать их, заслужив этим восторженный стон ученика. — Учитель так жесток, — прохрипел Бинхэ, закатив глаза, — у-учи-тель… Со стонами и рыком он всё ещё продолжал терзать ногу Цинцю, массируя ступню, от чего ту сводило, а пальцы то выпрямлялись, то кривились в тщетной попытке сжаться. Цинцю ни в одной из своих жизней понятия не имел, насколько чувствительны его ступни, и то, что творил Бинхэ, заставляло его терять лицо — и инстинкт самосохранения. Ласки были приятны, чувственны настолько, что ещё не отступившее возбуждение накатило сильнейшим приливом, заставляя Цинцю изогнуться на сиденье и чуть не раскинуть ноги в приглашении для Бинхэ. — Учитель, — продолжал бормотать тот в беспамятстве и терзал его несчастную ногу своими нечеловечески ловкими пальцами, касавшимися, казалось, везде, — учитель! Наступи на меня! С этим диким криком Бинхэ прижал ступню Цинцю к своему огромному члену, который вот-вот грозил разорвать его тонкие нижние штаны, надавил и застонал в полный голос, не стыдясь и не жалея изнеженного слуха учителя. Глаза Бинхэ закатились в экстазе, но хватку на ступне он не ослабил, продолжал держать её у своего паха так, чтобы одновременно надавливать и тереться. Цинцю дрожал и истекал потом, ему самому становилось невыносимо, он схватился за ворот верхнего ханьфу, оттягивая его, но и этого было мало. Воздух внутри повозки накалился, было душно и жарко, и Цинцю пришлось снова обнажиться до пояса в отчаянном стремлении почувствовать хотя бы намёк на прохладу. Бинхэ дрочил себе через штаны его ступнёй, вздрагивая всё чаще, выдавая череду таких стонов, что было бы стыдно слушать и демоницам мадам Мэйинь. Сквозь их плотную пелену несчастный Цинцю с трудом, но расслышал: — Учитель должен наказать своего недостойного ученика созерцанием своей восхитительной груди! Будь ты проклят, Ло Бинхэ! Цинцю распахнул все слои ткани, откинулся на спинку сиденья, расставил ноги, позволяя этому негодяю наслаждаться трением о свою ступню, а сам под давлением тяжёлого жадного взгляда тёр свои соски, чуть щипал их, заставляя торчать, и сходил от этого с ума. Бинхэ досталась его нога — и он бесцеремонно удовлетворял себя ею: Цинцю чувствовал каменную крепость члена и влагу, проступившую через тонкий шёлк штанов. Но сам Цинцю никак не мог получить удовлетворения, и мысль о том, чтобы попросить Бинхэ… Бесполезно. Этот мерзавец надавил ступней Цинцю на свой огромный член так, что пятка вжалась в поджавшиеся яички, сверху накрыл своей ладонью, за которой ничего не было видно, и зашёлся в оглушительном оргазме, успевая и толкаться членом в свод ступни, и издавать такие непотребные звуки, что уши благопристойного горного лорда сворачивались в трубочку. Но… Но. Про оргазм Цинцю никто даже не заикнулся! Не ему же самому просить, чтобы глупый ученик сделал что-нибудь с распиравшим штаны возбуждением? Цинцю так рассердился, что толкнул ногой Бинхэ, но тот лишь закатил в экстазе глаза — и кончил снова, заливая самого себя и ступню Цинцю обжигающим демонским семенем. — У-учитель, — едва выдохнул Бинхэ и открыл глаза. Вид у него был глупый — не как обычно, а особенно, — и такой довольный, будто Цинцю позволил ему впихнуть в себя член навсегда и жить дальше сросшимися самыми стыдными местами. — У-учитель… Цинцю мстительно выдернул из ослабевшей демонской хватки свою настрадавшуюся ногу, вытер её от просочившегося через шёлк семени о бёдра Бинхэ и обулся. Негодование, ярость, обида и более всего — неутолённое распалённое донельзя желание, творили с ним ужасные вещи. Цинцю словно источал яд и злость, и Бинхэ не мог не почувствовать это. — Учитель, что я сделал? Учитель? — Что, попросишь наказать тебя? — особенно выделил интонацией это слово Цинцю. — Ещё недостаточно наказан? Вот, полюбуйся, — он беззастенчиво поднял подолы одежд, привлекая внимание Бинхэ к своему торчавшему члену. — Что прикажешь делать? От восторга и обожания во взгляде Бинхэ в повозке стало тесно. — Учитель так воодушевился из-за своего недостойного ученика? — пролепетал он голосом влюблённой девы. — Если учитель позволит, этот ученик возьмёт его ртом и примет всё, что даст учитель. Только позвольте… Договаривая, Бинхэ плавно стёк на пол, заняв всё маленькое пространство между сиденьями и оказавшись сразу напротив несчастного истомлённого члена Цинцю. Бинхэ услужливо раскрыл рот и смотрел снизу вверх, заманивая наполнить его горло членом и семенем, и сопротивляться этому — в плачевном состоянии Цинцю! — было невозможно. Цинцю освободился от нижних одежд, излишне быстро стащив с себя штаны до бёдер, и с тихим стоном погрузил член в тёплый влажный плен губ Бинхэ. Тот едва не причмокивал, высасывая из учителя всё копившееся возбуждение, плавился под ним, сторицей возвращая весь жар, что владел им, и вскоре Цинцю с коротким вскриком опустошился в его рот, наполняя его семенем до краёв. Будто самое изысканное кушанье, Бинхэ проглотил всё и продемонстрировал учителю покрасневший чистый рот и натруженные губы. Даже после удушливого плена долгожданного оргазма Цинцю фыркнул в ответ на это. Будто бы подобная услужливость могла спасти его безнадёжного ученика от неминуемой расплаты. Только дай добраться до дома, Ло Бинхэ, уж ты узнаешь, какова месть на вкус. Цинцю погладил тайный свёрток, спрятанный в рукаве, и коварно усмехнулся. Ты ещё узнаешь, Ло Бинхэ!