Вино с банановым молоком

      Тони буквально влетел в свою квартиру и, схватив первый попавший под руку предмет, швырнул его. Послышался дребезг. Ваза, служившая обычным декоративным предметом, разлетелась по всему полу.       Тони несколько раз сжал пальцы и разжал. Хотелось бросить что-нибудь ещё, но больше рядом с ним ничего такого не было. Можно было пойти на кухню и начать бить посуду, но это выглядело слишком по киношному, а, даже находясь один, он не хотел опускаться до такого поведения.       — Чёрт, — выругался он и просто зло подфудболил ближайший большой осколок вазы. — Ёбаный Паркер! Ёбаная Пеппер! Ёбаный Роудс! Хреновы предатели!       Тони, навернув несколько кругов по своей квартире-студии, со всей силы зарядил ногой по дивану, о чём тут же пожалел. Боль в ноге была такая, словно он сломал все пальцы, но это не охладило его пыл, а лишь ещё больше разозлило, от чего он покрыл четырёхэтажным матом всё и всех, делая особый акцент на личности Паркера.       Паркер он… какого чёрта он так хреново выглядит? Всё не должно было быть так! Он ведь так старается, а этот Паркер шлёт всё нахуй своим убитым видом!       Поздравляю с помолвкой.       Эти слова эхом пронеслись в голове Тони, от чего он рыкнул и, сделав резкий поворот, упал на кровать, спрятал лицо в подушке. Несколько секунд он просто лежал так, неподвижно настолько, что могло показаться, что он уснул.       — Придурок, — прошептал Тони и в следующее мгновение с его чёрных ресниц сорвалась одинокая слеза, которая оставила после себя мокрый след на подушке.       Внезапно всё желание злиться исчезло, но неприятный осадок остался. Рыдать в голос тоже не хотелось, ему было просто обидно и горько — и это было, пожалуй, впервые на его памяти, когда он испытывал эти чувства. Хотя нет, в последнее время благодаря Паркеру они постоянно рядом с ним, заставляя его быть на грани, но на грани чего — он не мог понять. Сейчас он слишком чувствительный, он ощущал себя словно один оголённый нерв, малейшее прикосновение к которому, отзывается бурной реакцией. Он чувствовал себя слабым и незащищённым — и это было просто отвратительное ощущение.       Раньше что-то такое было обычно перед самой течкой. Он просто становился чуть более капризным и раздражённым, но никогда таким.       Тони перевернулся на бок и пустым взглядом уставился в панорамное окно, за которым уже начало вечереть.       Он должен перестать думать о Паркере. Не потому, что он видите ли «обещан другому», а потому, что так будет лучше для них обоих. Почему-то он был уверен, что Питер Паркер тоже пришёл к такому выводу. Скорее всего он сейчас постоянно принимает подавители, и судя по записям Лафейсона, которые Тони тайно прочитал при случае, это были сильные таблетки с кучей явных побочных эффектов. Видно поэтому Паркер так хреново выглядел сегодня, и именно поэтому Тони больше не ощущал запаха его феромона, как бы часто он не вдыхал носом воздух. Паркер тоже не может чувствовать его, и, возможно, это должно помочь им обоим чуть успокоиться по отношению друг к другу.       Но Паркер… Питеру явно хреново от этих таблеток.       Тони горько усмехнулся и перевернулся на спину.       Ну вот. Он опять думает о нём, переживает и… безумно скучает.       Это грёбанный пиздец.       Собрав все свои силы и волю, Тони заставил себя подняться с кровати и подойти к шкафу. Там был полный бардак, потому что Тони только раз в два месяца удосуживался всё развесить на вешалки и разложить по полочкам, но даже так он безошибочно сунул руку в гору одежды и вытащил простую серую футболку, которая, откровенно говоря, совсем не подходила под его повседневный стиль и всё потому, что она была не его.       Тони поднёс эту футболку к лицу и вдохнул её запах полной грудью, стараясь отбросить назойливую мысль о том, что выглядит в этот момент как конченный извращенец по типу Уэйда Уилсона. Ткань футболки в основном пахла им самим, потому что уже долгое время находилась у него, но всё же можно было ещё уловить лёгкие нотки бананового молока. Хотя, возможно, это было что-то сродни галлюцинациям, но даже этого для Тони сейчас было достаточно. Вернее, это всё, что у него было, и всё, что он мог себе позволить иметь.       Недолго думая, Тони сбросил с себя всю верхнюю одежду и натянул футболку. Хоть с Паркером они и были почти одного роста, но Тони со своим не характерно подтянутым для омеги телом всё же был меньше его, поэтому футболка была заметно ему велика. Но Тони на это было абсолютно плевать, его лишь огорчало то, что теперь даже надев на себя футболку Паркера он не может ощутить себя окружённым его феромономи. Лишь лёгкий запах, еле уловимый, словно дымка, витал вокруг него. И то у Тони складывалось впечатление, что ощутить его он может лишь потому, что очень сильно желал этого.       Тони взялся обеими руками за футболку и слегка натянул её на лицо, чтобы снова вдохнуть полной грудью остатки феромон Паркера. Он ощущал себя жалким от того, что даже такая мелочь доставляет ему удовольствие и немного успокаивает. Недостаточно, чтобы он перестал ощущать некоторую необъяснимую тревогу, но достаточно, чтобы у него больше не было желания разнести всё вокруг.       Боже, какой же он жалкий идиот.       Вдруг оставленный на кровати телефон зазвонил. Брови Тони тут же сошлись к переносице. Он только-только успокоился, а кто-то посмел потревожить его. Однако Тони было абсолютно всё равно, кто это был и что этому человеку от него было нужно, поэтому он решил проигнорировать вызов. Вскоре телефон перестал звонить, но почти в тоже мгновение послышался звук уведомления о сообщении, и этих сообщений было несколько. Они настойчиво приходили одно за другим, раздражая Тони, так что тот в конце концов решил подойти к телефону, но только для того, чтобы поставить его на беззвучный. Но, когда он уже собирался это сделать, экран телефона снова засветился, на нём отобразилось сообщение от Т’Чаллы Пансэр.       Лицо Тони стало ещё более мрачным.       Когда этот ублюдок успел забить свой номер ему в телефон? Он совершенно точно не записывал его сам.       Это немного разозлило Тони, ведь никому не понравится, что кто-то лазил в его телефоне, но всё же открыл их чат, в котором пока были лишь уведомления о пропущенном вызове и несколько сообщений со стороны Пансэра.       Т’Чалла: Привет, Тони!       Т’Чалла: Ты не ответил на звонок, поэтому я решил написать.       Т’Чалла: Хочу пригласить тебя на ужин сегодня вечером.       Т’Чалла: Надеюсь, ты не против французской кухни?       Т’Чалла: Очень жду твоего ответа.       Пять смайликов с умоляющими глазами отдельным сообщением в конце конечно позабавили Тони, но не достаточно, чтобы не испытывать некоторого раздражением, смешанного со злостью по отношению к Т’Чалле. Он даже занёс палец над функцией «удалить чат и отправить контакт в чёрный список», когда всё же, задумавшись, остановился. Раньше его бы ничто не смогло остановить. Он просто хотел и делал, а сейчас… сейчас ему придётся быть терпеливым и любезным чуть больше, чем он привык.       Так дальше не может быть. Он не сможет вечность игнорировать Т’Чаллу и пусть тот был неплохим парнем и, возможно, когда-то в другое далёкое время Тони попытался бы его соблазнить просто из принципа не пропускать мимо красавчиков, даже если они заняты, но сейчас он был ему абсолютно безразличен. И он слабо понимал, почему Пансэр пытается сблизиться с ним, что раздражало его.       Тони снова открыл их чат.       Тони: Мне поебать какая кухня.       Вообще-то он любил итальянскую, но похер.       Тони: Давай встретимся через час.       Он не хотел откладывать эту и без того внезапную встречу, нужно было поскорее разобраться с этим. К тому же, это был не плохой способ отвлечься от непрошенных мыслей о Паркере.       Тони усмехнулся.       Ну вот, он снова думает о нём.       Т’Чалла ответил не сразу. Было видно, что он печатал сообщение, но, судя по всему, много раз исправлял его.       Т’Чалла: Хорошо, тогда я заеду за тобой через час.       Тони усмехнулся, прочитав сообщение. То, что Т’Чалла пытался быть с ним милым, ни капельки его не трогало, лишь лишний раз подтверждало, что тот что-то задумал, и он, Тони, собирается сегодня выяснить «что».       Тони: Я приеду сам. Гони адрес.

***

      Когда мяч с не случайной точностью ударил его по затылку, Питер лишь слегка качнулся, поджал губы и сделал вид, будто ничего не произошло. Когда это произошло во второй раз, он поступил также. На третий он ещё тяжело вздохнул и поднял глаза к небу, вернее высокому потолку спортзала, перестав на секунду драить пол. На пятый раз он всё же не выдержал.       — Какого хрена, Киллмонгер? — спросил он, обернувшись на темнокожего альфу, который непринуждённо стоял позади него, отбивая мяч об пол, и явно готовился в ближайшее время снова «случайно» ударить им Паркера по голове.       — Упс, — только и сказал Эрик Киллмонгер, самодовольно усмехаясь. Питер постарался проигнорировать тот факт, что на его тёмных пухлых губах всё ещё есть мелкие ссадины, оставшиеся от его, Питера, ударов.       Хотя вообще-то это были самые мелкие следы на его лице, поэтому Питер в принципе старался как можно реже смотреть на него, потому что даже всматриваться не надо было, чтобы заметить синяк над правым глазом и до сих пор не снятые швы на левой брови. Не сказать, что Питера мучала совесть или что-то типо того. И уже тем более он не ощущал раскаяния от того, что слегка изуродовал морду Киллмонгера. Но всё же… ему было неприятно на это смотреть.       Это было ярким напоминанием ему о том, что он не умеет держать себя в руках.       Будь проклят Тор Одинсон, который придумал их помирить («нет, объединить ваши сердца, заключив их в дружеском союзе, после которого вы принесёте друг другу искренние извинения») с помощью «исправительных работ». Когда Киллмонгер сказал, что «такая хуйня закончилась в школе» и они вообще-то не в обезьяннике, а в университете, Питер был с ним согласен как никогда. Но как будто их мнение могло волновать Одинсона.       Для Питера хватило одного угрожающего взгляда, чтобы он согласился. А Киллмонгеру слов о том, что он останется до конца года на скамейке запасных, если «не явится сегодня же после пар в спортзал и, взяв в руки швабру, с любовью к делу начнёт драить пол».       И вот теперь они здесь. Вдвоём. Правда драит пол только Питер, а Киллмонгер судя по всему пытается его выбесить — иначе его поведение объяснить нельзя.       «Может, сказать ему, что я под подавителями и мне чуть-чуть поебать на его старания?», — подумал Питер, но решил, что стоит просто игнорировать его, как он и планировал изначально.       Отвернувшись, Питер снова начал методично, но без энтузиазма возить шваброй по полу. Киллмонгер же ещё несколько раз ударил мяч об пол, а потом с лёгкостью забросил его в общую корзину для мячей, находящуюся в открытой кладовке, рядом с которой они находились. Что ж, это был вполне впечатляющий и точный бросок, учитывая, что расстояние между Киллмонгером и корзиной было довольно большое, но Питер никак на это не отреагировал. Также как и на то, что Эрик прошёл по вымытой и ещё не успевшей высохнуть части пола, чтобы усесться на скамью у стены.       Какое-то время они сидели в тишине. Питер мыл пол, переодически возвращаясь к ведру, чтобы прополоскать в нём тряпку, а Киллмонгер просто сидел и смотрел на него с таким спокойным видом, словно для этого его сюда и позвали, а Питер при этом ещё делает всё медленно и отнимает у него драгоценное время.       «Может, если тебе нечем заняться, тебе стоит пойти нахрен отсюда», — мысленно предложим ему Питер. И какого хрена Одинсон, который и придумал это всё, даже не проверяет их работу?!       Питер остановился, попытавшись аккуратно убрать попавшую в глаза прядь волос.       Ладно, это звучало глупо. Они ж не школьники, чтобы контролить их. Киллмонгер может делать всё, что хочет, и ему, Питеру, абсолютно на это плевать, он просто будет молча выполнять то, что требуется. В конце концов это лучше, чем сидеть в четырёх стенах осточертевшей квартиры и втыкать в одну точку.       Хотя стоп, теперь у него было куча работ, которые ему нужно было сделать, чтобы догнать свои группы абсолютно по всем предметам. И от одной мысли об их количестве Питеру стало дурно. Теперь он даже не знал, что лучше: сидеть дома за домашкой или же здесь, тереть пол шваброй наедине с таращуюсимся на него Эриком Киллмонгером.       — Эй, Паркер, — окликнул его Киллмонгер, но Питер не отреагировал. — Паркер. Эй! Паааркер. Паркер. Паааркер. Эй. Паркер. Паааркер.       Кажется, Киллмонгер был готов бесконечно звать его, подбирая разные интонации, а Питер был уверен, что он также бесконечно готов его игнорировать. Но Киллмонгер внезапно умолк на секунду, а потом вдруг с особым удовольствием спросил:       — Эй, Паркер, как у тебя дела с Тони Старком?       От этого имени Питер непроизвольно дёрнулся, но больше ничего не отразилось ни у него на лице, ни в душе.       Лишь в мыслях всплыло лицо Старка, как он смотрел на него, поджав губы.       — Тц, ты раньше поинтереснее был, — с некоторым разочарованием произнёс Эрик.       — Ты хочешь, чтобы я снова избил тебя? — с усмешкой спросил Питер, выпрямивший во весь рост и, оперевшись на швабру, бросил взгляд на Киллмонгера.       Он ответил ему не потому, что тот задел его, — нет, конечно же нет — просто он устал драить пол и решил отдохнуть.       Усмешка отразилась и на губах Киллмонгера.       — Не думаю, Питти-пай, что у тебя это получится снова. Тогда я был слегка удивлён и, признаюсь, не ожидал от тебя такого, но сейчас я «готов», а вот ты… — он окинул Питера взглядом, задержав внимание на неуклюже обклеенной пластырями правой руке. — Ты явно уже не раз передознулся подавителями, а значит силёнок у тебя не больше, чем у обычной беты, если даже не меньше.       Эрик Киллмонгер улыбался ему победной улыбкой, которая стала ещё шире, когда лицо Паркера стало непроницаемым после его слов. Питер уже пожалел, что решил развлечь себя, ответив Киллмонгеру. Нужно было просто продолжать его игнорировать, но сейчас было поздно сдавать позиции.       — Слышал, что ты сегодня грохнулся на задницу в столовой, не сумев удержать себя на ногах. Да ещё и на глазах Тони Старка. Поздравляю! — продолжил Киллмонгер, наслаждаясь тем, что говорил. — Боже, ну ты и олух, раз даже дозу нужную принять не можешь. Или ты специально? А-а-а, я понял, ты думаешь, что так станешь «нормальным»? Типо на людей кидаться не будешь? Или хочешь заглушить желание выебать Старка? Ищешь так у него расположение? «Боже, о Великий Тони Старк, посмотри, как я страдаю от таблеток, чтобы быть «нормальным» и ты разрешил присунуть тебе».       Якобы спародировав голос Питера, Эрик Киллмонгер разразился смехом. Не ясно, что рассмешило его больше: то ли лицо Паркера, то ли свои собственные слова.       — Не находишь ироничным, Паркер? — он, наконец, перестал смеяться, и бросил взгляд на Питера. — Из-за него ты подрался со мной, а по итогу достался он ни мне, ни тебе, а… кстати, а ты знаешь, кто он?       На этом Питер решил, что этот разговор, больше похож на монолог Киллмонгера, нужно завершать.       — Мне без разницы, — ответил он, подхватив ведро, в котором уже давно было пора поменять воду, и направился к раздевалке, где был расположен туалет.       Киллмонгер решил не отставать и ловко поднявшись со скамьи, поспешил следом за Паркером.       — Да ладно, ты не знаешь? О, как жаль, поверь, ты бы посмеялся, если бы узнал.       В этом Питер очень сомневался, так как чувство юмора у них с Киллмонгером явно разнилось.       — Я вообще-то сам был немного удивлён, когда узнал. Скажем так, это был неожиданный сюжетный поворот. Хотя от части, для меня это было ожидаемо.       Питер продолжал его игнорировать. Он не ощущал какого-то явного раздражения от происходящего, но что-то внутри него начало закручиваться, где-то в районе живота. Словно его вот-вот должно было вырвать, но тошноты у горла почему-то не было. Ему просто было плохо.       Он не мог злиться, но его грудь продолжала тяжело подниматься и опускаться, а лицо оставалось непроницаемым.       В какой-то момент Киллмонгер заткнулся и остановился, пока Питер уже почти добрался до раздевалки. Паркер даже понадеялся, что Эрику надоело это всё, потому что он успешно его игнорировал, но это было не так.       — Не хочешь узнать, кто это?       Питер замер, не сделав всего три шага до дверей раздевалки. Кажется, что-то похожее его сегодня спрашивали. Ах да, кажется, это была Бетти Брант. Но его друзья не знали, кто это, а Эрик Киллмонгер знает.       Питер прикрыл глаза. На языке вертелось «мне всё равно», но он почему-то не мог их произнести.       Жених Тони - каким бы он мог быть? Наверно вполне достойным его, ведь Говард Старк не мог выдать замуж своего единственного ребёнка за кого-то недостойного. Питер хотел верить в это. Но он также хотел, где-то в задних мыслях, чтобы этот человек был просто отвратительным, чтобы Тони ненавидел его, и он, Питер, тоже, чтобы он мог… мог…       Питер тяжело вздохнул.       Он ничего не может. И ни на что не имеет право.       Он решил не отвечать Киллмонгеру, и просто молча зашёл в раздевалку. Эрик не последовал за ним.       Зайдя в туалет, Питер вылил грязную воду в унитаз, а после поставил ведро на пол, под специальным для этого краном, и пустил воду.       В голове было пусто, и таким же пустым взглядом Питер смотрел на то, как наполняется ведро — это было практически нестерпимо долго, потому что кран был испорчен и теперь из него шла лишь очень тонкая струйка воды. Питер больше минуты стоял, наблюдая за этим процессом, но это ни капельки не успокаивало его. Тугой комок в животе, будто только сильнее скручивался. Это было больно.       Питер хотел бы себя успокоить тем, что если он выпьет ещё одну таблетку, то эта боль пройдёт, но он прекрасно понимал, что это было не так. Сколько бы он не пытался, эта боль не уходила, а то, что могло бы ему помочь, теперь ему недоступно. Возможно и вовсе никогда не было.       Совсем недавно он думал о том, что его симпатия к Старку возможно была надуманной, он даже почти смирился с этой мыслью, но стоило ему сегодня увидеть его и эта мысль уже не показалась ему такой неоспоримой. Он видел Тони, но не мог почувствовать его запах — и это приносили ему невероятную боль.       Может, он одержим им? Иначе как объяснить то, что даже находясь под подавителями ему постоянно хочется увидеть его, почувствовать, крепко обнять, защитить, спрятать и никому не позволить пометить его.       От одной мысли о женихе Тони тугой узел в животе снова затянулся.       Кто?       Ему было также интересно, как и не интересно знать личность этого человека. Ведь по сути, что могло изменить это знание? Это всё равно был не он, а кто-то другой, чужой. Наверно, он понравился Тони, иначе почему тот согласился выйти за него? Он будет целовать его, обнимать, он будет спать с ним, и в скором времени альфа поставит метку на его изящной шее. Тогда Тони Старк будет принадлежать ему.       Сердце болезненно сжалось, и Питер не задумываясь с силой ударил себя в грудь, словно пытаясь заставить его биться вновь.       Нет, он хочет, он должен, он обязан знать. И не важно, что это ничего не изменит.       Питер подхватил уже полное ведро и вернулся в зал. Там всё ещё был Эрик Киллмонгер, который теперь держал в руках его швабру, явно изображая трудолюбивого студента перед Одинсоном, который впервые вышел из своего кабинета. Когда Питер подошёл к ним, у Киллмонгера тут же появилась довольная усмешка. Он явно понимал, в каком состоянии сейчас находится Паркер. Одинсон же ничего не заметил, лишь сказал, что на сегодня они могут быть свободны и он будет ждать их завтра. Прежде, чем они направились в раздевалку, после того, как вернули швабру и ведро на место, Питер схватил Киллмонгера за локоть, заставив обернуться.       — Скажи мне, кто это.       Губы Эрика Киллмонгера расплылись в предвкушающей улыбке. Было ясно, что ответ он не даст так просто.