Бум-бум, чао!

                    Тебе насрать, когда ты сдохнешь, если ты уже сдох. Если ты давно сошёл с ума, стал больным ублюдком, который ищет проводника на тот свет. Миру вокруг пришёл пиздец: пули отлетают от бетонированных стен, осколки стекла зависают в воздухе, прежде чем впиться в глаза. Короткая вспышка: это конец. А за ней — облегчение. Мимолётное, прежде чем мозг взрывается болью. Палермо знает, каково это — умирать. Потому что умирает каждый день после того, как его не стало.       От него пахнет "Армани" и сангрией. В глазах безумство — зеркальное отражение собственного. Мартин готов дышать им вечно, пропуская через себя. Смотреть и не верить, что это правда — родственные души существуют. Он восхищён, поражён и влюблён, как мальчишка. Голос Андреса бархатом стелется, задевая внутри что-то робкое, наивное, что-то, что всё ещё верит в чудеса. Потому что Андрес де Фонойоса — чудо, как бы глупо это ни звучало. Чудо, способное разрушать и причинять боль одним только словом, взглядом. Чудо, которое не понимает своего предназначения — дарить счастье.       Страх всё же приходит. Запоздалый, он заставляет сжиматься внутренности, наполняет беспомощной злостью. Палермо хочет сдохнуть, но не так. Не слепцом, опирающимся на руку тупого выблядка. Стёкла покидают роговицу, звеня по железу, когда их вытаскивает Хельсинки. Его забота раздражает. Бум-бум, чао, малыш. Ты не усвоил урок? Это работа, на работе нет места личным привязанностям. Или всё-таки есть?       Впервые Мартин понимает, что пропал, когда слышит, как Андрес поёт. Тото Кутуньо, Италия для испанца. Сегодня они пьяны, свободны и богаты. «Сладкая жизнь» мешается с миланской ночью, а Мартин смотрит на него и больше не видит ничего. Ни звёзд над головой, ни толпы вокруг. Только Андрес, его голос, тонкие блядские красные губы, к которым хочется прикоснуться. Наверняка жёсткие, грубые, властные. А может, они могут быть мягкими, нежными… От этих мыслей пронзает током, отрезвляя. Мартин спешно отворачивается, надеясь, что не выдал себя. И вовремя — Андрес выхватывает из толпы брюнетку, прижимая и смачно целуя. А через три месяца женится в третий раз.       Зрение возвращается нехотя. А вместе с ним желание начистить морду суке Найроби. Все эти женские визги о матриархате, вагина против члена — нашла время играть в феминизм. Дай бабе власть — всё разрушит. Палермо ничего не имеет против женщин. Он вообще их никогда не имеет. Но знает, сколько говна они могут занести в твою жизнь.       Карлита уходит от Андреса через год после свадьбы. Говорит, что не может жить, как на вулкане. Истерит и орёт, бросая вещи в чемоданы. Мартин сидит за столом, наблюдая этот спектакль, в то время как Андреса он вообще не волнует. Тонкая сигара, сангрия в руке, грудь под шёлковым халатом едва поднимается, на желанных губах — усмешка. Мартина колотит от ненависти. Сука! За волосы бы да об стол. И ногами по рёбрам, груди, животу, по всему, чего касался Андрес. Его Андрес. Неблагодарная тварь, которой никогда не понять, от чего отказывается! Быстрый взгляд на него — по-прежнему спокоен. Но Мартин чувствует: там, глубоко внутри, ему больно. Не чувствует даже — знает. Потому что сам от чужой боли завыть готов. Карлита уходит, и только тогда Андрес оживает. Поднимается, ставит пластинку и начинает медленно танцевать, вращая бёдрами, прикрывая глаза и откидывая голову.       — Давай потанцуем, Мартин. И выпьем за вновь обретённую свободу!       Мартин встаёт медленно, подходит шаг за шагом, как крыса за дудочкой крысолова навстречу смерти. Кружится рядом, вдыхая "Армани" и сангрию, тянется к стакану в его руке, касается там, где только что были его губы. Слизывает его вкус. Сердце стучит в животе, кровь разгоняется, стояк топырит брюки. Мартин отворачивается, делая вид, что пошёл налить себе, и кожей чувствует чужой взгляд.       — Любовь, — задумчиво произносит Андрес, заставляя вздрогнуть всем телом. — Она всегда начинается, чтобы закончиться. Всегда, Мартин.       — А если не всегда? — тихо отвечает он, не оборачиваясь. — Если любовь бывает настолько сильной, что длится вечно?       — Тогда это не любовь, мой друг, — голос Андреса вдруг звучит прямо над ухом. — Это… вторая половинка. Родной человек. Часть души.       — Звучит красиво. — Во рту пересыхает, комок царапает горло, а сердце бьётся так сильно, что кружится голова. Мартин поворачивается медленно, смотрит прямо в глаза напротив, жадно, с надеждой. Но Андрес лишь усмехается своими охуенно-желанными губами и делает шаг назад.       — C'EST LA VIE, — усмехается, картинно взмахивая рукой. Пальцы на ней длинные, так давно во сне преследуют, дразня, проникая, надавливая, поглаживая. Мартин следит за взмахами кисти, сангрию залпом и вон из комнаты. Что сказал — не помнит. По коридору, как слепой, в туалет, резко брюки с трусами вниз, одной рукой в стену и взгляд свой безумный в зеркале поймать. Представить, как он стоит сзади, как кладёт руки на бёдра, как губами по шее, как его рука член накрывает и сжимает крепко. Да… Именно так…       — Ты любил Берлина десять лет! — Найроби плюётся ядом — королевская кобра. — И за десять лет ты ни разу не решился признаться ему в любви! Ты потерял его, и теперь в твоей груди пустота! Ты используешь людей, твоя теория, эта «Бум-бум, чао!» — полная хуйня, и ты это знаешь!       «Катись к чёрту, сука!» — хочется закричать, но Палермо молчит. Пытается представить, как её кишки на руку наматывает, но не удаётся. Потому что каждое её слово — правда. Почти правда, но об этом знать никому не стоит.       Мартин узнал, что Андрес болен, пять лет назад. Поначалу кажется, что мир рушится, небо крошится. Слёзы из глаз сами — не стыдно. Он пытается отвернуться, но Андрес кладёт руку на плечо и улыбается беззаботно.       — Это же отличная новость, Мартин! Это значит, что я буду жить вечно.       — Бред, — шепчет Мартин, сжимая зубы до скрежета. И тут же говорит быстро, сбивчиво: — Мы всё исправим, слышишь? Возьмём банк, отвезём тебя в клинику, в лучшую клинику в мире, слышишь? Тебя вылечат!       — Серхио сказал так же, — ярко-красные губы кривятся в ухмылке. — Вы все хотите спасти меня, но нужно ли это мне, Мартин?       — Нужно, — отчаянно, твёрдо. — Ты слишком любишь жизнь, чтобы умирать.       — Именно потому, что слишком люблю, хочу уйти вовремя. Пока не пришло пресыщение. Знаешь, это как с женщиной: ты любишь её, каждый её жест, каждое слово, а потом… Эти жесты начинают раздражать, слова кажутся глупыми, и всё, что вызывало восторг, меркнет. Растворяется. Я хочу уйти на пике. И пусть мои последние годы станут самыми яркими. С Татьяной.       — Ты уверен, что это то, что тебе сейчас нужно? Новая жена?       — Именно так, мой друг, именно так.       Его рука совсем близко, лежит на парапете, почти касаясь его ладони. Одно движение — и можно накрыть её, сжать, склониться и губами очертить контур каждой костяшки. Сколько раз Андрес позволял себя касаться: помочь надеть рубашку, завязать галстук, уложить причёску. Он играл с ним все эти годы, играет и сейчас, сам делая шаг, кладя руку на плечо, притягивая к себе. Мартин забывает, как дышать, но Андрес лишь тихо усмехается почти в губы и тянет:       — Я не могу жить без любви, ты же знаешь. Без страсти, без похоти, без того, что наполняет тело, делая живым.       Мартин знает. Но только знает, что к Андресу у него не страсть, не похоть и не желание почувствовать его губы на своём члене. Хотя об этом он думает постоянно. Готов на колени перед ним опуститься, обнять и дышать им, чувствовать его тепло в своих руках. Несбыточная мечта: страх потерять, страх, что прогонит. Пусть так, пусть рядом, но всегда на расстоянии. Только близко.       Пора кончать с этим дерьмом. Мысль чёткая, ясная, как кокаин. Выйти из банка, и пусть расстреляют. Изрешетят, наделают дырок. Красиво. Ярко. Сразу к небу. Красные ящики, полные кексов. Холодная решимость, трезвый расчёт или окончательное помешательство? Палермо не знает. Знает лишь, что там, наверху, его ждёт Берлин. Или не ждёт, но это не так уж и важно. Главное, что снова близко. Снова рядом. И это почти удаётся, почти — это слишком мало.       — Ты боишься любить! — голос Мартина звенит. Он сейчас перед Андресом весь напоказ, обнажённая душа, чувства на ладони. — Не бойся своих чувств, позволь себе их!       — Я всегда любил женщин, — Берлин с улыбкой небрежной сангрию по стаканам разливает. — На девяносто девять процентов я люблю женщин, и только на один тебя.       — Один это тоже много. — Мартин делает шаг навстречу, позволяя себя то, что не мог позволить все десять лет. Он идёт ва-банк, сжигая мосты. Впивается в чужие губы, за волосы к себе, всю страсть, всю любовь отдавая. Дыханием по коже, по скулам, по шее, почти теряя сознание от головокружительного чувства полёта. И Андрес отвечает. На несколько секунд, слишком быстрых, чтобы быть правдой, втягивает его язык в себя, жестко, почти больно, зубами об зубы. А потом всё заканчивается.       — Этого никогда не будет, Мартин, — говорит спокойно, словно не было только что страсти, голову напрочь сносящей. — Ты любишь меня, я знаю. И я тоже тебя люблю. Но не так, как тебе бы хотелось. Мы родственные души. Половинки одного целого. Слишком одинаковые, чтобы быть вместе. Я не то, что тебе нужно.       — Ты не можешь знать, что мне нужно! — кричит, срываясь, Мартин. Кулаки сами собой сжимаются, сердце в груди оглушительно: бум-бум.       — Как раз я это отлично знаю, мой друг, — в голосе Андреса сквозит усталость. — Год-два, и ты меня забудешь. И будешь наконец счастлив. Надо было отпустить тебя раньше, но я… Уходи, Мартин. Уезжай. Ты не будешь участвовать в плане. Может, мы встретимся когда-нибудь, через несколько лет. Хотя едва ли. Уходи.       Но уходит не Мартин, уходит Андрес. И его высокая фигура в шляпе растворяется под сводами монастыря, дрожа в свете свечей, расплываясь. Навсегда. Чао.              — Ты ничего не знаешь о любви, Палермо. — Хельсинки смотрит тяжело, зло. Со знакомой болью. Сербский медведь, мягкая нежность, грубая ласка. Слишком не то. Слишком чужое. Слишком не он.       — Я знаю о ней слишком много. — Слова даются тяжело поначалу, а потом, как разрушенная плотина: о боли, о том, как теряешь себя, о том, как с ума сходишь.       Андрес де Фонойоса был убит во время штурма монетного двора.       Одна строчка, после которой жизнь кончается. Не остаётся ничего, только серая муть, непрекращающийся шум, боль, выворачивающая наизнанку. Кости, ломающиеся изнутри. Вспарывающие кожу. Он пиздец как хочет сдохнуть. Накачивает себя так, что не помнит, на какой планете находится. Воет, как раненный зверь. Смотрит на пистолет, всякий раз на потом откладывая. Погружается на дно, из которого не видит выхода. Пока на пороге не появляется Профессор. И не даёт новый смысл жизни.       — Эта теория… «Бум-бум, чао!» — полная хуйня. — Палермо смотрит на Хельсинки, криво улыбаясь. — Я поступил с тобой охуеть как мерзко. Но теперь могу обещать только одно: мы выберемся отсюда. Вместе. Я вас выведу.       И где-то внутри, там, где еле живое сердце бьётся, он слышит тихий вздох и чувствует одобрительную улыбку на ярко-красных блядских губах.