Крылья

За спиной моей бушует пламя Вгрызаясь в кожу, исчерняя её пеплом О, мои крылья… до костей огонь сжигает… Не знал я, что могу летать, но больше не взлететь мне.

Я смотрел на свою новую работу с отвращением. Среднестатистическое художество от слова «худо». Блики недостаточно яркие, тени недостаточно холодные, а вот здесь, в свету, нужно дать больше рыжего оттенка! Ну что за недоразумение. Почему-то моим заказчикам нравилось это дерьмо, но мне никогда не понять, почему. Откуда в них столько приторной лести? Невозможно, чтобы эти слова были искренни. В моей комнате не хранилось ни одного моего рисунка. Какие-то выброшены, какие-то — распроданы. Я ненавидел их. Презирал то дело, которому посвятил всю свою душу и жизнь, в которое вложил столько труда. Ненавидел… с каждым мазком хотелось взять и к чертям собачьим порвать этот грёбаный лист бумаги! Лишь бы успокоить клокочущую во мне ярость. У меня ведь не получится. Неважно, что думают заказчики. Моё искусство даже искусством-то не назовёшь. Так, просто посредственный кусок мусора. И на него ушла вся моя жизнь? Знал бы — ушёл бы с самого начала обучаться на более толковую профессию и не марал бы бумагу. Поистине безответственное создание. Но вновь и вновь рука тянулась к кисти, словно и не слушалась моего мозга вовсе. Вновь и вновь… словно она отдельно от разума. Рождались всё новые рисунки, которые я ненавидел всем сердцем. Ненавидел и избавлялся так быстро, как мог. Руки… Бледная кожа, белёсые шрамы от порезов, тонкие пальцы, короткие ногти, на боках пальцев — слегка затвердевшие от частого рисования мозоли. Эти ущербные руки виновато взирали на меня. Как будто просили прощения и обещали, что в следующий раз не будут рисовать вновь. Словно не причинят моему разуму новую боль. Я же знаю, что с новым рассветом эти худые пальцы вновь возьмут кисть. Я же знаю… Знаю, что уговаривать их бесполезно.

***

Ками-сама, я не понимаю, как так могло произойти! Как… нет… я не верю… Я лежал на взрыхлённой влажной земле и не мог пошевелиться от шока. Мои руки… осточертевшие мне до мозга костей, но драгоценные руки… лежали в нескольких метрах от меня. Кажется, из плеч текла кровь. Ну конечно, текла. Не могло быть иначе. Вот только я не чувствовал. Я не мог поверить во всё происходящее. Единственное, что болело — горло. Оно словно разрывалось изнутри. Уши заложило. Откуда-то издалека доносился истошный крик. На лице было тепло и солоно. Это кричал я? Я потерял счёт времени. Прошла минута, а может, час? Кое-как справившись с собой, опустошённый, я дополз на манер гусеницы к одной из оторванных рук. Бледная… Мертвенно-бледная рука… Белёсые шрамы… Ошмётки бинтов на запястье… Тонкие пальцы, что больше никогда не возьмут кисть… Кровь… много крови… отвратительные лоскуты кожи по краям оторванной части… И вновь — бледные тонкие пальцы… Что никогда не пошевелятся, не возьмут больше кисть. Никогда… не возьмут… Мокро и солоно… Это кровь или слёзы? Если уж так глупо попал на эту войну, то почему не смог умереть сразу? Почему оторвало только руки? Ах, это, наверное, моё наказание… Я ведь умел летать, хоть в упор этого не замечал. Больше не смогу. Спасибо вам, Госпожа Судьба, что открыли мне глаза. Если я выживу и вернусь к мирной жизни однажды, я найду и куплю хотя бы одну из своих былых картин. Ведь я по-настоящему… любил летать.