Я не буду кричать

Солнце светит так ярко. До рези в глазах, не спасаемых ни полами шляпы, ни островками тени, коих на приехавшей ярмарке не так уж и много. Она похожа на бродячий цирк, чьи чудеса кроются вовсе не в заглатывании факелов или дивных фокусах для детей, которые ранее не видели магии, а в заморских сладостях, хрустящих орехах, невиданных никогда вещицах, в чудо-зеркалах, зачарованных так, чтобы не видеть в нём отражения старости; в картинах в позолоченных рамах, изображающих места, которые никто и никогда не посещал, что, впрочем, не мешало торговцу доказывать обратное. Алина оглядывается вокруг, захлёстываемая шумом и яркостью красок, звоном монет. Удерживаемая рукой Мала — крепкой и сухой, она сама ощущает себя песчинкой в этом огромном море диковинок, мошенников и способных уговорить на что угодно торгашей. Белые ленты развеваются в её рыжих, выгоревших волосах, хлещут по щекам порывами ветра. Алина крепче сжимает руку Мала, прижимаясь к предплечью, пока они снуют вдвоём по рядам, высматривая невесть что. Ей совсем не хочется уходить, снова возвращаться в стены приюта, что стал ей домом. Но иногда дом становится клеткой, как и чужое имя, что должно быть родным, как кожа; как взгляд карих глаз в зеркале. Софья. Её зовут Софья. Они останавливаются подле прилавка с украшениями, и кольца сверкают всеми цветами, всеми гранями впаянных в металл камней на свету, ослепляя. — Хочешь какое-нибудь? — Мал ей в ухо выдыхает, и Алина оглядывается. Он улыбается едва, уголком губ. Солнце любовно рисует веснушки на его щеках, и хочется каждую запечатлеть прикосновением. Алина почти размыкает губы, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Она замирает, прислушиваясь, и оборачивается в глубину рядом, где, казалось, услышала нечто, пробирающее дрожью на изнанке кожи. «Кости Санкта-Алины! Кости Беззвёздного Святого!» Она цепенеет, леденяя всем телом, покрываясь колючим инеем, от которого синеют лунки ногтей и немеют пальцы. — Ты слышишь? — Алина произносит, но голоса своего не различает. Она проваливается куда-то в лёгкие, так и не сорвавшись с губ. — Мал, ты слышишь?.. Он крепче сжимает её пальцы. — Слышу. «Не проходите мимо шанса обрести небывалую мощь!» Тошнота подкатывает к горлу. Год или два — оно всё так же омерзительно, всё так же больно до желания вырезать язык всякому умнику, считающему, что идея распродавать подделки костей чужих тел выгодна. «Нет костей, нет зубов, нет ничего, мы оба мертвы-мертвы-мертвы» Алина хотела, чтобы от этой истории остался лишь пепел: сожжённых на погребальном костре тел, где упокоились те, кого нарекли Заклинательницей Солнца и Беззвёздным. Алина хочет каждую поддельную кость затолкать в глотку. Но лишь смыкает веки, под которыми вспыхивают пламенные круги. Солнце жжёт. Дышать становится легче, когда в ушах образуется вакуум, одна сплошная пустошь. Успокоившись, она открывает глаза. И чудом не кричит, не вопит, как утопленница. Среди неповоротливых и, наоборот, юрких тел, одетых в обычные цветастые и выношенные тряпки, сшитые мозолистыми пальцами или купленные на любом рынке, чернота одежд вгрызается в зрачки, взрезает сетчатку. Въедается. Расшитый золотыми нитями кафтан. Взъерошиваемые ласковой рукой ветра волосы. Чёрные, густые — Алина до отвратительного хорошо помнит, какие они на ощупь; как и точёный профиль наизусть знает, всеми линиями, вздёрнутой верхней губой и ровным носом, и росчерком ресниц, неразличимых ею сейчас, но острыми, словно веер стрел над кварцевыми безднами. Такое не спутать. Алина моргает. Раз, второй, третий. Ей наверняка напекло голову в этой проклятой духоте. Но. Силуэт не растворяется, не оказывается игрой воображения. Она не может разомкнуть губ. Надо закричать. Сделать хоть что-нибудь. Произнеси его имя, произнеси. Позови Мала. Дарклинг стоит в нескольких ярдах от них, рассматривая какие-то безделушки, сливающиеся в глазах Алины в одно раздражающе-яркое пятно. Он пальцами что-то перебирает на прилавке, задумчиво сдвинув брови, в свободной руке держа яблоко. Ярко-зелёное, надкусанное, такое нелепо-настоящее. На свету блестит сок мякоти, стекающий по плотной кожуре и грозящий пролиться на точёное запястье. — Мал... — Алина зовёт беспомощно, хрипло, вросшая в землю всем естеством от ужаса. Дарклинг поворачивает к ней голову, и небо разом темнеет, до того не замаранное ни единым росчерком облака. Он что-то говорит и после вгрызается в яркий плод, смотря с такой разрушающей мягкостью, что вспарывает Алине все сухожилия одним точным разрезом. Сок стекает по его запястью, и он ловит капли языком. Алину толкают в плечо, отвлекая, сбивая прицел взгляда. Мал чертыхается, обнимая её за плечо, вжимая в себя. Она поднимает глаза и не может сдержать возгласа. Перед ней зияет пустота прохода, тут же заполняемая людьми, которым нет дела до мужчины в чёрных одеждах; до монстра, который должен быть мёртв. — Что-то мне тут уже совсем не нравится, — говорит Мал, и его голос доносится из-под толщи воды. Алина с трудом фокусируется, хаотично оглядываясь. — Ты чего? Алина мотает головой. Всего лишь морок. Ей напекло голову, она перегрелась, вот и видится всякое. — Пойдём отсюда, — просит беспомощно, свободной рукой сжимая подол своего простого, тонкого платья. Пот пропитывает ткань до необходимости содрать с себя и одежду, и кожу, и мышцы, и сломать кости — и всю себя вытащить, вывернуть, чтобы избавиться от липкого ужаса. — А кольцо? — Мал тянется к ней, но Алина делает шаг в сторону, тянет за собой. — Не хочу. Пожалуйста, пойдём. Она шагает так быстро, словно подстёгиваемая всеми монстрами Каньона. Каньона, которого больше нет. И Дарклинга тоже нет. Алина старается убедить себя в этом и прочь гонит всякие мысли, как и ту, подлую, предательскую, сидящую в ней червоточиной силы, что никогда ей не принадлежала. Она сидит в ней вопросом, словами, сказанными Дарклингом среди рядов с продаваемым хламом, выдаваемым за сокровища. Насмешкой. Неудомением. Сожалением? У Алины дрожат колени. Она Мала целует прямо посреди дороги, увлекая за собой в первый попавшийся подлесок, чтобы весь мрак и весь ужас померк под его руками. Чтобы чужие слова не копошились в черепной коробке червями. «И на это ты променяла свою вечность со мной?»

***

Она снова не может дышать. Приступы накрывают её резко, одной приходящей штормовой волной, что выдавливает своей толщей воздух из груди. И Алина задыхается. В саду или на уроках, или на кухне, пока помогает испечь черничный пирог, или во время вечерней прогулки на взмыленной кобыле. Однажды Алина чуть не падает с неё, чудом не свернув себе шею и ничего не сломав. Лучше бы сломала. Лучше бы эта агония вспоровших кожу костяных осколков перекрыла ту, что сжимает ей обручем горло. Потому что Алина видит, как шевелятся тени, неподвластные ей. Потому что Алина слышит их голос, зовущий в свой ужасающий мрак; в свой спасительный мрак. И с каждым разом ей всё сложнее их прогнать. Они словно набирают силу и более ей не подчиняются, наползая на стены смоляной чернотой, зияющей клыкастой пастью монстра, от которого не скрыться. Алина пытается сказать об этом Малу. — Кошмары пройдут, — отвечает он и целует её в макушку. Алина сжимает губы. «Я не буду кричать» Потому что ей хочется завопить во всё горло, пока не осипнет голос, пока её связки не разорвутся. Пока она вся на куски не развалится, потому что её кошмары оживают.

***

Дни сменяют друг друга, солнце продолжает нещадно выжигать траву на полях, а вместе с ними волосы, смывая бронзу, пока не начинает проглядывать тщательно укрытое серебро. Алина собирает их в тугой пучок, всё никак не способная собраться, чтобы вновь покрасить их. Пришить крепче новую личность к собственному лицу, потому что швы расходятся. Швы расходятся, обнажая гангрену не заживших ран. По ночам Алине чудится рычание, и в тиши она различает цоканье когтей. Съеживающаяся под одеялом, она сильнее прижимается к Малу, вслушивается в его глубокое дыхание и биение сердца, пока беспокойный сон не одолевает её новой порцией кошмаров. — Ты никогда не думал, — начинает Алина однажды ранним утром, когда всякий мрак и рычанье, и цоканье когтей кажется лишь игрой воображения. Тогда говорить не страшно. — Что он может вернуться? Мал замирает на середине движения, переставая строгать ножку нового стула. Руки у него огрубевшие, напрочь в занозах, и Алина знает, что он по-прежнему терпеть не может их вытаскивать, словно раненный колючками медведь. Она присаживается на край табурета, сжимая в пальцах полотенце. — Ты о Дарклинге? (Не) Его имя звучит пощёчиной. Глотком воздуха, который Алина не смеет вдохнуть, потому что в следующую секунду лишится кислорода. Она кивает. Мал жмёт плечом. Возвращается к работе. — Если бы такое было возможно, думаю, Николай бы уже знал. Забавно звать короля Равки по имени. Всё ещё помня, что он их друг. Алина кусает губы. — Он бы сказал нам, — добавляет Мал, а затем вздыхает, подкатывая глаза, как делает всегда, когда речь заходит о корсаре, короле, принце, бастарде — кем только ни был Николай за их не столь долгое знакомство. — Я надеюсь. Алина неуверенно улыбается. — Ты прав, — говорит она. Тем же вечером она пишет письмо Николаю. И сжигает на следующее утро.

***

Он приходит, когда Алина устаёт ждать. Тени безмолвствуют, словно уставшие действовать ей на нервы, изматывать изо дня в день в отличие от рычания и шорохов с крыши. Алина не решается ночью подойти к окну, чтобы не наткнуться на собственный кошмар. Разорвётся ли её сердце, смягчившееся этой спокойной жизнью, встреться она лицом к лицу — с пустотой лица ничегоя? Она проворачивает запястья, сгоняя упавшую тень со стены. И почти улыбается. Почти спокойно. — Ты ведь чувствуешь это? Ложка падает из рук с оглушительным звоном на каменный пол. Алина замирает, заставляя своё сердце замедлиться, прежде чем глупая мышца сорвётся в дикий бег, грозящий проломить грудную клетку. Она медленно поворачивается. Дарклинг сидит за столом. За тем, где она вместе с кухарками замешивает тесто, нарезает овощи, разделывает мясо или же пьёт в перерывах чай с бергамотом. — Тебя нет, — тихо говорит Алина. А затем, прокашливаясь, повторяет: — Тебя нет. Дарклинг подпирает голову рукой. Всё с тем же проклятым изяществом мертвеца, чьё лицо венчают тонкие полосы шрамов, а ткань кафтана на груди топорщится рваными краями. Приглядевшись, Алина замечает тёмное пятно засохшей крови. Тошнота подкатывает к корню языка, полощется подавленным спазмом. — Поэтому ты так старательно оглядываешься и ищешь меня всюду? Поэтому так сгоняешь тени? — Это не я! Алина вспыхивает, кажется, до корней волос. Дарклинг оскаливается. — Нелепость, — цедит она, вспоминая, как звучал её голос двумя годами ранее; как она могла говорить с ним, невольно подражая интонациям и этому нарощенному льду в каждом слове. — Ты мёртв. Я убила тебя. Дарклинг улыбается. Алина чудом не отшатывается, пронзаемая агонией. — Смерть не всегда конец, моя милая Алина. Собственное имя окатывает ледяной водой. Внезапной сладостью мёда посреди дёгтя. Мал зовёт её так в ночной тиши, когда они остаются вдвоём, лишённые всяких преград. Так почему с губ Дарклинга оно звучит так сладко, так интимно? Алина с силой смежает веки. — Ты ведь не уйдёшь просто так? — Мне некуда идти, — Дарклинг жмёт плечом. — Ты, кажется, собиралась пить чай? Я составлю тебе компанию, раз твой следопыт пропадает невесть где. — Заткнись! Не смей говорить о нём! — А ты заставь, — он хмыкает с таким леденящим безразличием, словно Алина вдруг стала песчинкой под его ногами. Она не знает, что ответить. — Так я и думал, — Дарклинг сам тянется к низеньким кружкам, с неумело выжженным на них узором, и чайнику с закипевшей водой; сам разливает чай. Алина тихо выдыхает, отворачиваясь. Убеждая себя, что этого нет и быть не может. Ни двух кружек на столе, ни чая, ни Дарклинга. Ни его голоса, забирающегося под кожу змеями: — Скоро, мой свет. Лучше бы он её обезглавил, чем издевался такими словами. Раздаётся шорох одежд. Он встаёт, но шаги его неслышимы, как если бы Дарклинг ступал по мягкому ковру. Спину обжигает жаром, а вовсе не замогильным холодом. Алина умрёт тут же, если он прикоснётся к ней. Алина не выдержит, если его рука окажется из плоти, из мышц и костей, наполненная кровью и небывалой мощью. — Моя сила защитит тебя, — Дарклинг мягко убирает волосы от её шеи, пока всё тело сотрясает дрожь. Алина судорожно шарит глазами по столу в поисках ножа, в поисках чего-нибудь, что помогло бы ей не чувствовать жар чужого выдоха на коже. Что помогло бы согнать внезапно накрывший кухню мрак, наползший чернотой песков Каньона. — Ты снова стала моим ключом. — О чём ты говоришь? — она позорно сипит, пока слёзы, солёные, как море, и горячие, как люмия, текут по щекам. Дарклинг накрывает её плечи руками. Обжигает до костей, словно укусом ничегоев, прежде чем клеймит губами основание шеи. С той нежностью, как если бы Алина принадлежала ему после смерти. Алина принадлежит ему после смерти. Нетнетнетнет. — Ты знаешь, какой день близится? — он говорит, едва отстранившись, всё ещё клеймя её кожу проклятым поцелуем, от которого останется метка и шрам, и Мал точно увидит, и тогда всё поймёт. — День твоей смерти, — отвечает Алина, утопая в этом безумии, плавясь разумом и телом. — День сотворения Каньона. — Умница, — Дарклинг почти урчит, словно огромный хищный кот, хотя ему бы быть огнедышащим ящером, в чьих глазах таится вечность. Он отстраняется. — Мироздание чувствует. Его голос становится тише. Алина едва дышит. — Оно готовится. Становится настолько тихо, что шум крови в ушах, пульсирующий, отбивающий барабанный бой, оглушает. Раз. Два. Три. Сосчитай до десяти, моя милая Алина, и обернись. Ничего не будет. Ни чашек на столе, ни отодвинутого в сторону чайника, а на коже не останется горящих меток. Алина облизывает губы и оборачивается. В дверях на кухню стоит Мал, привалившись плечом к косяку. Загорелая кожа блестит, переливается бронзой, оттеняемая потемневшей рубахой. — Мы ждём гостей? — спрашивает он. Алина только и способна, что поднять брови. — Совсем нет. Мал кивает на стол. Алина сглатывает, ощущая, как дерёт пересохшее горло. И не может взглянуть. «Я не буду кричать»

***

Ночью она сжигает третье неотправленное Николаю письмо.

***

— В последнее время мы почти не видимся, — Мал обнимает её со спины, ловит у окна, словно засмотревшуюся на полную луну кошку. Алина немногим расслабляется, ругаясь на саму себя; на то, что прислушивается рьяно в страхе, что вот-вот различит цоканье по черепице. «Не видимся, потому что я не могу отвечать за то, что видят мои глаза» Поместье становится темнее. Зажигается больше свечей, а шторы и вовсе не задвигают в поисках большего света даже ночью. Но никто не задаётся вопросом и даже не удивляется, с чего бы в разгар лета день так померк. Парой дней ранее Мал за ужином рассказывал собравшейся вокруг ребятне об оленьем стаде, прошедшем совсем рядом, в близлежащих лесах. О дивных созданиях, носящих в своих рогах долгую жизнь. Его голос стал задумчивее, и Алина, сидящая подле, склонившая голову на его плечо, напряглась всем телом, заслышав о чёрных пятнах, покрывающих оленью шерсть. Словно метки. Словно скверна. «Мироздание чувствует. Оно готовится» — Как-то слишком много навалилось, — отвечает Алина, оказавшаяся в кольце рук мужа сейчас, обнимающая за шею и льнущая в своей беспомощности, в своей слабости — изъеденности каждым приходом Дарклинга. Дарклинга, сидящего тенью на проводимых ею уроках. Среди детей, наблюдающего за ней своими кварцевыми, своими проклятыми глазами. Алина всячески хочет различить в них ехидство и спесивую злость, но он так спокоен, что остаётся только расшибиться об эти стены. Дети не видят его. Только отмечают, что их любимая Софья как-то отстранённее становится, а в помещении холодает. Дарклинга, прочёсывающего ей волосы с такой нежностью, что кромсает сердце на куски. Алине бы потом возжелать отрезать их под корень, но весь день она задумчиво касается мягких прядей. Он чаще всего молчит, но сказанные им ранее слова висят в воздухе проклятьем. Обещанием. Но в этот миг его нет. Мал подталкивает её к кровати, забирается ладонями под подол платья, чтобы стянуть его верным, отточенным движением вместе с бельём. Чтобы прикоснуться к ней с тем знанием, что выбьет из девичьей груди тихий стон. Их близость разливается теплотой в груди, что стекает ею же в низ живота — желанием отдаться и забыться. Алина обнимает Мала за шею, спину царапает короткими ногтями. Отвечает на смазанные поцелуи и выгибается навстречу, колени размыкая. Отдаваясь целиком, но не смея просить о большем. Заставь меня забыть его имя. Заставь меня забыть своё. Оно проклято. Мы оба прокляты. Ты мой якорь, так спаси меня, спаси. Движения мягкие, неторопливые, и Алина теряет мгновение, когда оказывается сверху, прижатая грудью к груди, томящаяся в горячке их общего жара, возбуждения и закручивающегося внутри узла. Алине бы имя его стонать, но с губ другое рвётся. И на тонком стане, и на собственной потяжелевшей груди чужие руки чудятся, ласкающие, сжимающие так сладострастно, что её всю дробит на осколки; чужое тело, прижимающееся к ней с нагой, беззащитной спины, и горячие губы, жалящие поцелуями плечи, вороньи кости и царапающие выступающими клыками ключицы. Александр. Алина губу кусает, жмурясь и откидывая голову, не смея издать ни звука, дрожащая всем естеством. — Ты моя, — голос Дарклинга вибрирует на коже. — Ты можешь быть в его объятиях, он может овладевать тобой, но думаешь ты обо мне. И всегда будешь думать обо мне. Алина стонет. От агонии, от удовольствия, от жажды: обернуться, схватить за шею, заклеймить, удавить своими руками и выпить последний выдох, чтобы тут же подарить первый вдох. Собрать с губ сладость и кислинку яблочного сока, стекающего по запястью. Собранного языком. Это похоже на болезнь, дикий танец воспоминаний, которые надобно было сжечь в камине, потому что Алина наизусть помнит вкус чужих поцелуев. Александр. Александр. Александр. — Моя, — рычит Дарклинг, наматывая её волосы на собственный кулак. Прекрасный, ужасный монстр. Её вышвыривает за грань, в пустоту, лишённую мыслей и переживаний, в яркую, сжигающую вспышку. Она задыхается и дрожит в руках Мала, награждаемая его лёгкими поцелуями. Взмокшая, разгорячённая, расхристанная собственным пороком. С чужим именем, не произнесённым заклятьем на устах. *** Алина себя ненавидит. Алина Старкова должна была умереть на кострище вместе с Дарклингом, остаться в легендах и на страницах учебников. Она должна была быть Софьей. Девочкой без солнечного света в венах, девочкой без шрамов. Девочкой, живущей в Керамзине вместе с тем, кто, казалось, был ей предназначен с самого рождения. С мальчиком, прошедшим с нею весь тернистый путь, к самим звёздам. Девочка должна была быть счастлива. Глотать мелочи простой жизни, наслаждаться каждым днём и изредка плакать в комнате, разглаживая складки на кафтане синего цвета. Чувствуя безысходную грусть, царапающую сердце тоской по силе и тому, что не вернуть никаким чудом. Она хотела так думать. Чудес не бывает. Случаются только кошмары. Она думала, что справится. И с собственными приступами паники, и с беспокойным сном, и пробуждающимися страхами действительно совладала, научилась жить, сжимая в пальцах чёрную искру оставшейся силы. Ей не принадлежащей, украденной. Тени успокаивали, пока не ожили и не соткали из самих себя её самый главный ночной кошмар с прекраснейшим из лиц. Пока их властитель, их заклинатель не пришёл за тем, что ему принадлежит. Не за Софьей, не за той, что пыталась жить, как простой человек. За Алиной Старковой, которую нарёк своим противовесом. Своим светом. Только света в ней совсем не осталось.

***

Алина сжимает поводья крепче, направляя свою кобылу и стараясь не думать, не вспоминать последние дни собственного безумия. Изгоняя из мыслей образ Мала, испуганного, воистину испуганного, когда она, снедаемая видениями, кинулась на него с кухонным ножом. Она была уверена, что увидит Дарклинга. Она хотела положить этому конец. Боль и непонимание в глазах Мала распяли её, обессилили, обескровили. — Прости меня, — шептала она, зажимая нанесённую рану окровавленными руками. — Прости, пожалуйста, прости. — Что с тобой происходит? — Мал сжал её лицо в своих ладонях, не обращая никакого внимания на собственное ранение. По сути пустяковое, но для Алины сравнимое с разверзнувшейся бездной. Неспособная объяснить, дабы не показаться выжившей из ума, она сбежала той же ночью, оставив смутную записку. «Я не могу» Она писала эту фразу и зачёркивала, не зная, что имела в виду. Что имеет в виду до сих пор, за много лиг от дома, подгоняемая самой собой в какой-то нелепой спешке. Будто может опоздать. Я не могу справиться. Я не могу рассказать тебе, ведь это разобьёт твоё прекрасное сердце. Я не могу сказать тебе, что монстр вернулся. Я не могу сказать тебе, что откажусь от него. Я не могу отказаться. Алина судорожно вдыхает, кутаясь в синеву кафтана, как в прочнейшую броню. Кобыла машет головой, отступается, топчется на месте. Не хочет идти дальше, словно отговаривая её. «Мироздание чувствует» Алина оставляет лошадь в первой попавшейся деревне, не разбирая ни дня, ни ночи, ни вкуса пищи. Подсознательно зная, что Мал уже кинулся за ней. Возможно, даже успел оповестить Николая и Зою, и Толю с Тамарой. Возможно, он понял. Алина не ощущает ни беспокойства, ни смутной радости от надежды на спасение. Она ощущается тленом и пеплом с каждым проглатываемым куском остывшей каши на постоялом дворе или глотком воды. Никто не интересуется ею, невзрачной и обычной, серостью среди серости, путешествующей, как и многие другие — бродяги с большой дороги, не имеющие дома. Некому её спасать, Алину Старкову, заклинательницу Солнца, воровку теней, потому что некогда Каньон встречает её серой пустыней, как старую подругу.

***

То самое место никак не отмечено, хотя Алина наслышана о последователях Беззвёздного святого, разбивающего лагери там, где он пал. От её руки, от клинка, окутанного тенью. «Ты снова стала моим ключом», сказал Дарклинг. Возможно, Алина ухватила с собой гораздо больше, чем следовало. Возможно, душа Дарклинга настолько раздроблена, что в её собственное сердце попал один осколок. Песок сизый, серый, лишённый солнечного света. Тучи наползают чернотой, словно нахмуренными бровями — в осуждении действий когда-то спасительницы. Мученицы. Святой. Грешницы, что явилась на место собственного преступления, дабы заплатить кровавую дань. Алина падает на колени, зарываясь пальцами в песок, сама не ведая, чего ждала: что всё здесь пропитано кровью Дарклинга, выжженно пеплом, на котором если и взрастут цветы, то напрочь ядовитые и чёрные, как антрацит его глаз? Она хочет, чтобы всё закончилось. Лезвие вспарывает кожу, словно бумагу. Ветер немилосердно швыряет её волосы и полы кафтана, практически её саму, пока Алина с отвратительной тщательностью взрезает вены. — Хватит меня мучать, — шепчет она сухими губами, и кровь стекает по запястьям, капает с пальцев, впитывается в землю. — Хватит, прошу тебя. Отпусти меня, Александр. Голос ломается на его имени. Алина закрывает глаза, не вслушиваясь в завывания ветра; не желая видеть, как мрак обступает её со всех сторон. Как он обретает форму, становится плотнее. Вот-вот раздастся рычание. Ничегои хлынут, словно чёрная смерть, и сожрут её, изничтожат, не оставив и косточки, чтобы нечего было продавать этим шарлатанам на ярмарках. Пусть от неё ничего не останется. Алина улыбается этой мысли, завлекаемая нахлынувшей слабостью. Чернота под веками поглощает её. Скоро, сказал Дарклинг. Сейчас всё закончится.

***

Воздух врывается в лёгкие насильно, заставляя их расправиться, раскинуть кроны. Алина вдыхает судорожно, закашливаясь. Веки тяжёлые, что приподнять их выходит с трудом. Картинка расплывается, реальность крошится, прежде чем осознание ударом собирает всё воедино. Дарклинг смотрит на неё, лежащую на своих руках. Тьма окутывает его плечи плотной тканью, скрывая нагую кожу мазками. Он жив. Жив. Во плоти. Алина задыхается, не желая собственной слабости, но слёзы сами стекают с уголков глаз горячими ручейками. Отчаянием. — Так это правда. Всё правда, — шепчет она хрипло, словно сорвавши голос. — Я сожгла твоё тело, как ты сказал. Сожгла... ты обманул меня. Дарклинг молчит, едва кивнув. И смотрит на неё так внимательно, как если бы видел впервые. — Я не хотела этого, — Алина хочет приподняться, но сил нет, и совсем позорно всхлипывает, укачиваемая на руках чудовища, своего главного врага, — самого желанного и проклятого врага, — как дитя. — Ты снова использовал меня. Снова, Александр! Пальцы Дарклинга проходятся по её запястьям, плотно обвязанным кусками синей ткани. От её кафтана, понимает Алина судорожно, наплывами. В голове шумит, но она чувствует себя всё равно излишне ясно для той, кто позволила себе истечь кровью. Чтобы вернуть к жизни саму вечность. Алина замечает, что его пальцы испачканы бурым. Хотя эти руки по локти в крови. Чудовище. Убийца. — Я хочу, чтобы ты умер, — голос не получается повысить, снова выходит один только шёпот. Сильнее Алина желает только умереть самой, дабы не видеть этого красивого лица, этого ненавистного лица. Не произносить его имени, ощущая трепет вместо положенного презрения. Не видеть, как Дарклинг проверяет её раны. Нагой, шагнувший из самой тьмы, сотворённый ею, — он должен казаться ослабшим, сломленным давешним поражением. Но сломана здесь только сама Алина. — Нет, — произносит он. — Не хочешь. Алина усмехается. Горько. Солоно. — Ты звала меня. — Не неси чушь! — её хватает на судорожный выдох напополам с каркающим криком. Он крепче прижимает её хрупкое тело к своей груди. — Неужели ты не чувствуешь? — продолжает, не обращая внимание на сопротивление. — Сила жива в тебе. И она, и ты звала меня. Так громко и так отчаянно, что клочок моей выжившей души ринулся на твой зов. Мрак обнимает их обоих, когда Дарклинг поднимается на ноги, держа её на руках. Сизые пески меркнут по сравнению с этой чернотой. Весь мир в ней утонет. Алина дрожит и не чувствует, как ближе жмётся к чужому жару. Ему надобно быть холодным, словно мертвец. Он был мертвецом. Но Алина снова горит, сгорает в его огне. И закрывает глаза, разрываемая агонией на части. Потому что в глубине души, истрёпанной, изношенной она чувствует облегчение. Она себя ненавидит. Она их обоих ненавидит. «Я не буду кричать» — Ты звала меня, — повторяет Дарклинг и целует её в макушку. — И я пришёл за тобой.