Средь льдов и снегов они несли голгофу

      

И сказал Господь (Моисею): Я увидел страдание       народа Моего в Египте… и иду избавить его       от руки Египтян и вывести его из земли сей       в землю хорошую и просторную, где течет молоко и мед. [1]

      Серые стены, запах сырости, крики на улице. Наверняка кто-то снова развязал драку. Холодная вода отбивает трель по поверхности раковины. Нужно будет сподобиться как-нибудь умыться, но успеется. У неё всё время мира. Обшарпанная тумбочка с парой выдвижных ящиков, на ней — музыкальная шкатулка с крутящейся балериной. Более всего не вписывается в окружающую обстановку именно эта искусная резная фигурка-напоминание, танцующая без музыки. Иногда Илзе напевала что-нибудь для неё. Застывшая улыбка алых губ, изящная поза, безукоризненный идеал. Сломанные кандалы на постаменте. Когда-то и Илзе крутилась так же, как она.       И не одна.       Если ценой свободы была эта камера — поделом. Может, иногда ей бывало одиноко. Может, пару десятков раз на дню её навещали призраки содеянного. Может, она тосковала по жизни, которой лишилась, — радужной вариации реальности. Однако, несмотря на всё это, единственным, что она чувствовала неизменно, был покой.       Илзе тосковала по балету, но по тому, что сопутствовало временам её бытия танцовщицей, не скучала вовсе.       В балетной школе при фьерданском дворе девушки были высокие и статные, но стройные и изящные, как сосны. Столь же бесконечно красивы, сколь красавицы бескрайних чащ вечно зелены. Подходящая для балета комплекция редко встречалась среди местных женщин: тяжело было найти девочек, которые в будущем не приобрели бы пышные формы, однако счастливицы, прошедшие конкурс в школу при королевском дворе, имели все шансы в будущем танцевать для высокопоставленной знати. Это было престижно, перспективно, и оттого подкупало. Отбор проводили строгий.       Мама часто повторяла ей, что дети и дом — далеко не единственные вещи, которые стоят внимания. Это было ещё одной причиной, почему Илзе оказалась в балетной школе. Если ты балерина, твой муж — искусство.       — Никто не захочет сводить с тебя глаз даже в угоду традиции. Если ты хороша.       Как оказалось, мало укрыться от напасти за золотыми прутьями — никому не спрятаться от эха.       Илзе, конечно, не понимала. Предложение матери поступить в балетную школу при дворе восприняла почти равнодушно. Она могла танцевать и дома. Но если мама говорит, надо послушать. Отец молчал.       Приняли её довольно легко — гибкая девчушка с улыбкой до ушей и ногами цапли, самозабвенно кружащаяся под фортепиано, очаровала комиссию и глазом не моргнула. О том, сколько слёз бывало пролито на таких вот отборах, Илзе задумалась много лет позже.       «Запомните: если театр начинается с вешалки, то балет — с дисциплины», — сказала им на первом занятии сухопарая женщина с резким взглядом, впалыми щеками и скулами, о которые наверняка можно было порезаться. Она выглядела как богиня, но, наверное, сказать об этом вслух было бы неприлично. Илзе до того поразилась ею, что ловила каждое слово с раскрытым ртом. Мадам Суси, со временем превратившуюся в главный страх каждой юной балерины, пришлось его закрыть, хлопнув Илзе по подбородку.       Именно мадам Суси стала их главным авторитетом, фигурой, довлеющей над ними с высоты своего профессионализма, человеком, от которого хотелось получить похвалу и одобрение, может быть, даже ласку. Она учила их, совсем ещё зелёных, угловатых утят, самоконтролю и дисциплине, ощущению музыки, этикету, занималась распорядком их дня, целиком состоящем из уроков, и учила тому, какой должна быть настоящая балерина. Развивала музыкальность, чувство позы, эмоциональность, актёрское мастерство. Ухаживали за собой они сами.       Когда пришло время, именно мадам Суси заложила в них основы классического танца. Она держала учеников в ежовых рукавицах. Взвешивала каждую неделю и следила за тем, что они едят, как спят и двигаются. С ней они впервые встали к станку и часами делали скучные упражнения, ломали свои ноги, чтобы стать в нужную позицию, и выжимали из своих тел все соки. Мадам Суси никого не хвалила; повзрослев, Илзе с трепыханием сердца вспоминала тот единственный момент, когда она улыбнулась ей и потрепала её по волосам перед экзаменом в конце третьего балетного класса. Девчонки тогда страшно обозлились от зависти.       Словно сотканная изо льда снежная королева, мадам Суси придирчиво и строго взирала на них, курсируя по зале. Наставления её были резкими и хлёсткими, но всегда по делу; получая их, они испытывали одновременно и стыд перед соседками, и благодарность. Если плохо держишь осанку — получишь по горбу, попу отставишь — по ней, колено не дотянешь — снова шлёпнут, а то и помогут растянуть силой. Отдельной наукой было понять, как найти золотую середину между провисшим локтём и напряженным, соединив одновременно и мягкость, и аккуратность в своих движениях.       Кто-то срывался и плакал вечерами в спальне, воя от усталости. На утро они снова шли на занятия и старались изо всех сил, но иногда собирали вещи и уезжали. Мадам Суси уделила этому внимание лишь однажды:       — Это тяжелый путь, и он точно не для всех. Если вы чувствуете, что не подходите, подумайте тщательно, готовы ли вы трудиться ради этого. Найдите причину, почему вы хотите быть здесь. Поблажек не будет. Легче не станет. Но для того, чтобы уйти, тоже требуется мужество.       Некоторые девочки считали мадам Суси второй мамой. Вечерами в спальне они почти никогда не говорили о семье, а в родительский день раз в месяц к ним не приезжали. Сама Илзе всегда ждала этого дня с нетерпением: тоска по матери была для неё самым тяжелым испытанием. Письма служили слабым утешением, но Илзе делала вид, что всё в порядке; уже за первые несколько месяцев в балетной школе она научилась не плакать и не показывать, что ей грустно. В родительский день она всегда стремилась объять необъятное. Мама наверняка всё понимала. Вспоминая её нежные беспокойные черты, Илзе думала, что в глубине души мама всегда хотела, чтобы дочь была с ней, но боялась попросить, перечеркнуть её будущее.       Его перечеркнули без их участия.       Как бы всё повернулось, останься Илзе с ней? Брось она учёбу?       Может, они обе были бы счастливы, поселились на окраине и спокойно жили вдвоём. Мама ни за что не дала бы её в обиду, не продала замуж, как с лёгкостью сделал бы отец.       Впрочем, Илзе ни за что бы не бросила балет. Она потерялась в нём в тот самый день, когда впервые увидела танцовщиц на сцене королевского театра, куда их привела мадам Суси. Невесомые хрупкие фигурки балерин, будто застывшие в воздухе в полёте, изысканные и грациозные па, невероятные прыжки и волшебная музыка… Казалось невероятным, что однажды Илзе сможет быть одной из них. Она с нетерпением ждала этого времени и трудилась не покладая рук, через боль и страдание. Часто от усталости она засыпала в тот же самый миг, как её голова касалась подушки.       Такова была жизнь. Подъём в семь утра, чтобы успеть в ванную, четыре часа тренировок в студии, пять часов общего образования, сон, а на следующий день — по новой. Им твердили, что артист балета — не только техничный танцор, но и гармонично развитая личность. Некоторые ребята прогуливали обычные уроки. Илзе сама иногда об этом думала. Но за проступки и плохую учёбу не допускали к танцам, бывало, наказывали телесно. Даже тогда больше всего боялись не боли, а того, что не смогут какое-то время танцевать, отстанут и не догонят группу. Приходилось соблюдать правила и прилежно учиться.       Раз в полгода давали большой концерт со всеми учениками. Экзамен ощущался как праздник — Илзе любила декабрьские и июньские выступления больше всего на свете, как и подготовку к ним. Примерка костюмов, долгие репетиции, напряжение в купе с предвкушением во всех окружающих лицах. На сцене в свете софитов ей казалось, будто она Джина Велес — величайшая прима, танцевавшая в тот самый переломный день, когда Илзе воочию узрела настоящий балет.       Танцуя Клару в «Принце-солдате», поставленном по кеттердамской сказке, Илзе чувствовала, что дарила радость, и радовалась сама. Когда зрители в зале рукоплескали, ей казалось, она может рассыпаться на мириады блестящих искр от безграничного счастья. В ней воспарила мечта, что однажды она станет примой и будет танцевать на сцене королевского театра для знатных вельмож и самой королевы.       Не все чувствовали себя так же. Кому-то приходилось невероятно тяжело, и он не находил сил, чтобы продолжать дальше. Приходилось жить в постоянном страхе, что не сдашь экзамены, потолстеешь, или месячные придут и тело станет непригодным для балета. Кто-то не выдерживал конкуренции — Илзе сама её чувствовала, но старалась не обращать внимания, всё усердие вкладывая в учёбу. Завистливые шепотки и взгляды отскакивали от неё, как монетки от стены, и безграничной верой в силу своего усердия Илзе получала ведущие роли в школьных спектаклях. «Золотая девочка», — говорили о ней, а Илзе отмахивалась. Она была убеждена, что каждый способен быть «золотой девочкой», если приложит достаточно усилий. Все мечты силён воплотить упорный труд.       Ага, конечно.       В пятом балетном классе многие ушли, и Илзе тогда ужасно грустила из-за ухода ребят, которых могла назвать своими друзьями, хотя сейчас не могла даже вспомнить их имён. Забавно, как что-то, казавшееся невероятно важным, со временем теряет свою ценность.Теперь из балета чаще всего Илзе вспоминала только Римму, которую тогда даже не знала.       Ей, конечно, оставалось лишь продолжить учиться, чтобы воплотить свою мечту. Пути сходятся и расходятся, что поделать.       Наиболее строгий отбор проводился в переломном пятом балетном классе, когда девушки и юноши, прошедшие обучение, достигали шестнадцатилетнего возраста. На выходе из школы они уже почти представляли собой настоящих артистов, и им предстояло показать, что они годятся для работы в королевском театре. Балетная труппа, как никакая другая, нуждалась в постоянном пополнении, поэтому каждый год выпускникам выпадал шанс попасть в кордебалет.       Из алмазов выбирали бриллианты, как говорится.       До выпуска дошли самые стойкие и преданные делу ребята, но взяли не всех. Позже Илзе узнала, что при рассмотрении кандидатов также учитывалось происхождение. Тех, у кого в роду не нашлось знати, ожидали театры попроще, преподавание или подсобная работа.       Но её отец был чиновником, а мать — двоюродной сестрой племянника королевы. Вот уж повезло.       Тогда Илзе, конечно, не связывала с этим свой триумф. Лишь одно её беспокоило: провожая их, мадам Суси молчала, хотя в моменты, когда её ученики преуспевали, обычно позволяла себе смягчиться по отношению к ним и сказать пару добрых слов. Они виделись в последний раз, но она даже не улыбалась. Илзе казалось, их, принятых в труппу, провожали на войну.       Наверное, Мадам Суси просто знала, куда отправляет своих учеников.       Несправедливый, жестокий и лицемерный мир жизни при королевском дворе едва ли соответствовал их мечтам.

***

      Некоторые заключённые точили на неё зуб. Женщины, которым было плевать. Оказавшиеся здесь из-за дела, которому она посвятила свои последние годы. Илзе содержали в отдельной камере и советовали не высовываться. Она буравила глазами каждого встречного, пока его не пробирал озноб страха или жгучей ненависти, и открыто скалилась им в лица.       В конце концов, ей не привыкать. Раньше это была вежливая улыбочка из-под опущенных ресниц. Так уж повелось: во Фьёрде, если ты родилась девочкой, тебе нужно быть тихой, терпеливой и скромной. Держать голову низко при мужчинах и лепить на губах радость по востребованию. Знать своё место. Быть благодарной.       Королевский двор кружил голову. Оказавшись в труппе, Илзе думала, что будет упорно трудиться, чтобы развиваться в танце и получать лучшие роли, как и раньше, но к прежним обязательствам и новой ответственности добавилось нечто, что до сих пор было ей, в сущности, неведомо, — светская жизнь. Бесконечные приёмы.       Знать Ледового Двора любила украсить свои мероприятия цветами королевского театра. Артисты пользовались большой популярностью.       Бриллианты, отобранные мадам Суси, волновали искушенные умы и утоляли потребности в прекрасном.       Илзе была не против находиться в центре внимания. Дурман вседозволенности и роскоши ударял в голову почище вина, и, оказавшись при дворе впервые, она упала во всю эту блажь с восхищением ребёнка, который дорвался до сладостей. Вежливые речи и комплименты лились рекой, она чувствовала себя желанной и признанной, — все труды окупали себя, и казалось, что совсем скоро все её мечты будут воплощены, стоит лишь продолжать вытанцовывать себе путь на вершину.       Илзе ничего не видела за приветливыми улыбками, безупречными манерами, дорогими украшениями, просторными залами и пышными яствами. После строгой дисциплины балетной школы оказаться в такой среде было словно попасть в сказку.       Но даже в сказках есть правда.       Илзе помнила первый раз, когда идеальная картинка исказилась. Потребовалось не так уж много времени. Она говорила с каким-то молодым лордом, любезно поцеловавшим ей руку при встрече, об Одетт и Одиллии, и наслаждалась знаками его внимания, когда он вдруг сжал её ладонь в своей и притянулся ближе. Его шёпот опалил ухо. Он предлагал уединиться в его комнатах и, не увидев восторга, пообещал ещё богатство и славу. Увы, молодой казанова проиграл — Илзе уже не вслушивалась в его слова. Отвращение, завладевшее ей, преобразило и лорда, и всю залу. Никто, кроме них, кажется, не обращал внимания на развернувшуюся сцену и вопиющую фамильярность.       Илзе вырвала руку из его липких пальцев и вперилась в слащавую рожу, готовясь сказать что-то нелицеприятное, но тут кто-то приобнял молодого вельможу за плечи и крутанулся вокруг него, посмеиваясь, словно старый друг. Складка на его лбу разгладилась. Девушка, изящная, словно ива, сказала ему пару слов и столь же улыбчиво обернулась к Илзе:       — Дорогая, ты пробовала пирожные? Они восхитительны.       И увела лорда в толпу.       Илзе никогда не благодарила Римму за это. Сначала не понимала, а потом не нашлось времени.       В ушах звенело, пока Илзе шла к столам с едой на том злополучном вечере. Оживленный гул голосов и смеха вокруг вызывал лишь тошноту, и из всего великолепия десертов ничто не смогло её отвлечь.       Тогда она и познакомилась с Йоргом — он протянул ей стакан воды и чопорно представился, чем почти вызвал у неё улыбку. Несмотря на волевые черты лица, как у северного воина древности, и идеальные, почти белые волосы, делавшие его красавцем наряду с чуть смуглой кожей, его руки немножко подрагивали, и она сочла бы это очаровательным, если бы не мечтала всеми фибрами души оказаться подальше ото всех. К ещё одному раунду обмена светскими любезностями она не была готова. Йорг удостоился лишь вежливого кивка.       Возможно, это задало тон их отношениям.       С того дня она пристально наблюдала за всеми в балетной труппе, в особенности, за своей соседкой по комнате — Риммой. Она не стремилась заговорить с Илзе и напомнить о том вечере, а сама Илзе едва ли хотела что-то у неё спрашивать.       Им предстояло долгое противостояние за ведущие партии.       Римма обладала невероятной красотой и отличными данными для балерины. Являлась примой неспроста. Алебастровая кожа, большие глаза, точеные черты, тонкий стан, длинные густые волосы цвета меди, отливающие золотом на солнце или в свете софитов, изящная фигура, невероятная техника и музыкальность. Но важнее всего: она знала себе цену и была невероятно наблюдательна и прозорлива. Её чуткое эго никогда не упускало своего и не стеснялось просить большего, отказываясь, впрочем, открыто в этом признаваться: дурной тон.       Между ними сквозила холодность равнодушия. Они редко говорили о чем-то, кроме бытовых вещей, свойственных соседкам.       Однажды Илзе спросила её:       — Как ты стала примой?       Римма выбирала наряд для вечернего банкета и крутилась перед зеркалом, примеряя два разных корсета.       — Захотела, конечно.       Илзе обиделась и не сказала ничего более; могла бы не насмехаться, если не хочет говорить. Она решила, что Римма чувствует угрозу и не желает помогать молодой балерине плясать на своей голове. Именно ей доставались все сливки вот уже несколько лет до притока свежей крови.       Но те её слова были не так уж лживы.

***

      Со временем их конкуренция стала привычным делом в труппе. Изо дня в день азарт между ними разгорался ярче. Больше оборотов в фуэте, чем у неё. Изящнее бризе, выше антраша. Преисполнить каждое па жизнью, так, словно оно последнее, и важнее нет ничего. Пробить себе дорогу в примы.       Илзе не могла позволить кому-то другому забрать всё.       Римма поздно вступила в игру, опустив взгляд со своего пьедестала. Она уже была на расстоянии вытянутой руки.       С таким прыжком, очевидно, место никак не в кордебалете.       — Вы одержимы, мисс Бёргквист, — говаривал балетмейстер с одобрением в голосе, — это редкое и опасное качество.       В Илзе была страсть, угасающая в Римме, но не ею одной она сыграла партию Уллы в большом зимнем спектакле. В какой-то момент на сцене Илзе, пребывая в чистейшей эйфории, вспоминала, как впервые увидела балет, и гадала: смотрит ли на неё из зала такая же девочка, какой когда-то была она сама? Влюбляется ли столь же сильно?       Было бы огромной честью танцевать для неё.       Тешить самолюбие тем фактом, что новый балет пришёлся по вкусу зрителям во многом благодаря ей, оказалось легко; если до премьеры затею считали рискованной, то после о нём говорили по всему Джерхольму. Его сравнивали с версией, которую танцевала сама Джина Велес восемь лет назад, даже без вокала, от которого отходили в последние годы после ухода великой примы. Илзе аплодировали громче, чем когда-либо. Говорили, сама королева посетила театр в тот день и одобрительно кивала весь вечер напролёт. Об этом шептались фрейлины.       «Мало ли что могло взбрести им в голову», — думала Илзе. Но было приятно.       Нос задрался до небес.       Однако партия Одетт в следующем месяце ушла Римме.       — Радуйся, пока можешь, — бухтела Илзе перед представлением, подкладывая в пуанты вату. Ей предстояло танцевать в массовке и выйти Одиллией в конце, на танец с принцем, пока Одетт убивалась горем. В реальности всё было как-то наоборот.       — Радуюсь. Не то, чтобы кто-то мог со мной соревноваться, — обронила Римма, накладывая макияж. Она никогда не выходила из себя.       — Я всё ещё здесь.       — О, ты будешь блистательна в кордебалете.       Илзе возмущенно напыжилась и кинула в неё туфлей, пролетевшей мимо. Римма поднялась из-за стола, готовая метать молнии. Зыркнула на неё злобно. Уголок её губ дёрнулся будто бы от ярости. Илзе прищурилась. А потом комната потонула в смехе.       Это воспоминание укрывало её уютом, словно мягкое покрывало.       Их с Риммой отношения теплели. Невзирая на соперничество.

***

      Ей пришлось измениться, там, в королевском театре. Об этих изменениях ей напоминали светлые кончики волос, за которые она дёргала в размытом зеркале над жестяным умывальником, и намного сильнее — разверзшаяся в груди пропасть. Может, любые сделки с совестью, даже маленькие, неизбежно ведут к падению.       Нельзя позволять себе слабостей при дворе, но это ничего — Илзе давно к такому привыкла. Её не пугали ни изнуряющие тренировки, ни жёсткая критика, ни конкуренция, ни змеиный яд подруг. После успеха Уллы и провалов со следующими ролями балетмейстер неожиданно предложил ей перекрасить волосы в блонд, чтобы сделать внешность нежнее, ярче; может, её слишком сильно ассоциируют с образом своенравной Уллы, решила Илзе, и согласилась. Она долго видела в зеркале незнакомку.       В конце концов, не важно, как она выглядит, главное — нравиться.       К приёмам она хладела всё больше и предпочла бы вовсе на них не появляться. Однако это было занятно. Наблюдая за другими, Илзе заметила, что балерины никогда не держались отдельным кружком и редко ходили вместе, как и юноши, которые, впрочем, отчего-то появлялись на таких мероприятиях куда реже. Многие норовистые девушки строили из себя скромниц среди именитых лордов, которым явно пытались понравиться. Глупо и дёшево, думала Илзе, но это работало.       Затея состояла в том, чтобы найти себе влиятельных друзей среди приближённых королевы. Мягкая подстилка на будущее или выгодное преимущество в настоящем каждому пригодилось бы. Римма курсировала по зале со всеми присущими ей уверенностью и изяществом, словно акула, кропотливо выбирающая жертву, и явно находилась в своей стихии. Несравненная и блистательная. Илзе пыталась заговорить с ней на приёме, но всегда теряла её из виду.       Что ж, если таковы правила игры, можно играть и по ним, решила она. И отыгрывала каждый приём от начала и до конца, расправляя перышки и полируя дар красноречия.       И как бы убедительно не удавалось сыграть, она чувствовала, что теряет что-то.       Может, поэтому она позволяла себе одну слабость.       Йорг стал для неё стаканом чистой воды в приторном сиропе света. Ей нравились разговоры с ним — она чувствовала себя просто девчонкой, свободной и ни к чему не обязанной. Собой. Может, ей нравилось, как он заставлял её забыть обо всём, как умел рассмешить. Иногда его речи были скучными — он всё рассказывал о своей службе мелким чиновником (мальчиком на побегушках), о маячащем на горизонте повышении, состоянии своей семьи, родном имении и крепком родовом здоровье. Может, она слишком поздно заметила, к чему привело её внимание.       Его амбиции напоминали ей собственные. Илзе часто шутила, что не заинтересована в его покупке, когда Йорг снова затрагивал излишние подробности, и он смущался и на какое-то время замолкал.       В особенности хорошо ему удавались истории из детства. Он менял голоса и отлично вживался в роли. Илзе хохотала до упаду. А если нет, то чувствовала себя намного лучше. Она даже жалела, что ей не больно-то много рассказывать — слишком однообразные истории получались. Впрочем, она наверняка наговорила много лишнего и открыто наслаждалась тем, как Йорг глядел ей в рот.       Илзе не помнила.       За исключением этого, она была безупречна. Иногда наивная балерина, покусившееся на нечто большее, заслуживала уважения, но чаще — жалости. Бедная, она не знала, что обломает зубы о кусок, который захотела откусить.       Ей часто приходилось меняться.

***

      Не сразу Илзе научилась видеть сквозь прутья решетки и колючую проволоку. За ними было небо и вольная жизнь. Лучше, чем прежде, стоило надеяться. Илзе верила, что лучше.       А она там, где ей самое место.

***

      В Ледовом Дворе они могли уйти в любой момент. В теории. На самом деле, едва ли кто-то осмелился бы бросить театр и уйти прочь, в неизвестность. Они годы работали ради этого. Илзе — не исключение.       Она старалась почаще видеться с матерью; после балетной школы возможностей стало намного больше. Её семья, как и прочие, получила титул и большой особняк в самом Джерхольме. Отца повысили, и теперь он был вхож на собрания высокопоставленных чиновников. Должность не сравняла его с ними, но вёл он себя совсем наоборот.       Выслужиться пытался, всегда выполнял, что приказывали. Там же познакомился с Йоргом.       Илзе мало интересовалась делами отца — между ними пролегала холодность. Сложно вспомнить, проявлял ли он когда-либо особенное участие в её жизни, за исключением дел замужества. Маленькой она часто подслушивала их споры с матерью:       — Какая разница, когда мы договоримся? Все равно ей предстоит пройти через это в будущем. Каждой девочке уготована подобная судьба, — говорил отец.       Илзе воображала, что слова «жена» и «мать» относятся к ней. Картинка не собиралась.       — Не обязательно.       Мама не соглашалась с отцом, оберегая её, как зеницу ока. Илзе любила её всей глубиной своего сердца. Отца, наверное, тоже.       Он не отстаивал своё мнение. Когда мама договорилась насчет балетной школы, он просто пожал плечами.       С годами положение дел не изменилось, и Илзе всегда чувствовала себя ближе к маме, нежели к отцу. Бывало, они перебрасывались парой слов, но на том всё быстро кончалось.       К Рагнейд Илзе относилась совсем иначе. Едва ли нашёлся бы человек, более близкий, чем она. Мама всегда активно участвовала в её жизни, и они были словно лучшие подружки. Илзе чувствовала, что может рассказать всё на свете, но в то же время не находила в себе сил поведать худшее.       — Всё совсем не так, как я мечтала, мама, — могла бы сказать ей Илзе. — Мама, мне кажется, я становлюсь пустой внутри. Я умираю на каждом вечере.       Она догадывалась, что услышит в ответ.       Знала, что поселит беспокойство, из-за которого мама не будет находить себе места. Какая разница, если Илзе не бросит?       Она не хотела сдаваться.

***

      Королевская труппа давала выездные представления, выезжая за пределы столицы. Детские спектакли, в основном. Наверное, завлекаловка в балетную школу. Та ещё выходила суматоха с протяжными рядами нагруженных карет, утомленных балерин в них и раздражающими кортежами «бдительных» солдат, которые взирали на командиров с высунутым языком и вставали на задние лапки.       Артистам не разрешалось свободно гулять по городу — опасно, мол. Но едва ли Илзе позволила бы ограничивать своё любопытство каким-то правилам.       В одну из таких поездок всё и посыпалось. Если раньше то были тонкие полоски песка, заставлявшие думать, что она просто не предназначена для высшего общества, то с тех пор отваливались целые камни.       Проскользнуть мимо охраны никогда не представлялось особенно сложным делом. Не пройти незамеченной — так бросить несколько монет, чтобы подкупить какого-нибудь не слишком занудного стражника и приобрести несколько часов увлекательной прогулки. В свободное время Илзе веселилась на деревенских праздниках, отплясывала на танцах под лихие мотивы, изучала улочки и людей, не относящихся к аристократии. Они были другие. Иногда Илзе задавалась вопросом, какой бы стала сама, если бы жила среди них всегда. Заставляли бы её амбиции кусать себя за собственный же хвост, или желания упростились бы, как сама жизнь? Чем бы она занималась? Вышла бы замуж? К двадцати трём годам у многих деревенских девушек уже были семьи.       Невероятно, как всё могло повернуться. Илзе с трудом представляла такой исход.       Впрочем, эти мысли задерживались ненадолго. Королевский двор — её дом.       А потом Илзе повернула не туда и вышла на дорогу в поле. Снег смешался с грязью, то тут, то там гаркали вороны, озлобленные от холода и голода. Ей не понравилось то место с первого же мгновения, однако она продолжила идти, заинтригованная чем-то вдали.       В воздухе стоял странный запах. Что-то горело.       Вскоре она увидела что. Четыре деревянные плахи, на которых висели, объятые пламенем, какие-то балахоны. Криков не было. Людей — тоже.       Живых. Они уже догорали; один из них упал вниз, разворошив горящую солому по мерзлой земле.       Илзе подошла ближе, спрятавшись за повозкой с сеном. На пожарище, совсем рядом, стоял человек с ожогом в виде ладони на лице. Нож в его руке побагровел от засохшей крови.       Кошмар поселился в ней в ту самую минуту и застыл, не встретив выхода.       На клетку, стоящую рядом с повозкой, Илзе обратила внимание не сразу. Её привлекли резкие хриплые вздохи, будто существо, издававшее их, с трудом могло дышать. Когда она увидела сморщенные пальцы, вцепившиеся в прутья намертво, отвести взгляд было уже невозможно.       Внутри, на коленях, сидела женщина. Илзе до сих пор видела во снах её перекошенное горем лицо, широко распахнутый рот, изогнутый углами вниз в страдании, так, словно она хотела кричать, но больше не могла, и потому единственным звуком, вырывавшимся из неё, были надсадные хрипы.       Человек, наблюдавший за пепелищем, вдруг направился к клетке, и Илзе пришлось спрятаться. Женщина отвернулась от неё. Звякнули ключи, которыми открывалась дверца, и в тот самый миг, когда она открылась, узница набросилась на мужчину с гортанным рыком. Каждый удар — агония раненого животного; женщине удалось расцарапать ему лицо точно на месте ожога и почти вырвать глаз. Человек схватился за лицо, а она всё била, и била, и била его, одновременно пытаясь причинить ему боль, разорвать его, и вместе с тем — оттолкнуть прочь. Вместо хрипов из её рта теперь уже вырывались вопли отчаяния, от которых кровь стыла в жилах. Илзе вся съёжилась, стараясь не издавать ни звука.       Но человек быстро пришёл в себя и зажал женщине руки, а затем обхватил её со спины, прижимая к горлу нож так, что на снег брызнула кровь. Она захрипела, затряслась, задёргалась в хватке, — бесполезно. Он кинул её в огонь. Одежда загорелась на ней, как спичка. Женщина закричала, и этот неописуемый крик навсегда поселился в душе Илзе.       Это не могло быть реальностью.       — Гори, поганая старая ведьма, — сплюнул человек, но Илзе видела в нём лишь демона. — Я предупреждал.       Воздух пропах палёной плотью — с тех пор Илзе ни с чем не могла спутать этот запах. На земле лежали четыре сгоревших трупа. Двое из них не принадлежали взрослым.       Илзе зажала себе рот ладонью. Она боялась того, что может сделать с ней это животное, если увидит её. А он просто стоял и смотрел. Затем, смачно выругавшись, пошёл куда-то в сторону. Кажется, там был колодец.       Тогда-то она и убежала.       «Надо кому-то сообщить», — лихорадочно думала Илзе: «Он убийца. Психопат. Это незаконно. Это варварство. Гришей больше не сжигают, они подлежат суду, как любые преступники. Их не казнят, только если они не совершили нечто непростительное.»       Наивная, милая Илзе.       Она ещё была недалеко, когда приехали дрюскели, легко узнаваемые по форме. «Арестуйте его», — думала Илзе, прижавшись к ели в лесу. Их голоса не доходили до неё. «Убейте его».       Однако они не сделали ничего из этого. Просто поговорили, осмотрели тела, сделали записи и ушли, пожав руки. Тогда-то Илзе и поняла. Какими бы ни были законы, они готовы принять любую жестокость, направленную против их врагов. Любое действие во имя веры и «воли джелевой» считалось приемлемым.       Мужчина — не демон, он человек, страшный, безумный, уверовавший в свою правоту и безнаказанность, в праведность того, что только что совершил. Но как убийство может быть праведным? Как люди могут совершать такие вещи? Как могут закрывать на них глаза?       И сколько таких, как они, которые знают и предпочитают не говорить об этом? Которые… поддерживают?       «Станет на одного больше», — осознала Илзе. Ведь она тоже не скажет. Ей некому сказать. И неважно, за них она или против. Молчать — значит не делать ничего, чтобы помешать. Молчание — это соучастие.       Один Джель знает — не их кровавый бог, — сколько она тогда просидела одна, в лесу, на снегу, схватившись за голову. После Илзе вернулась на пепелище, чтобы взглянуть на тела. Их стоило бы закопать по обычаю, как они заслужили, но ей не хватит сил на то, чтобы прокопать мерзлую землю. Остаётся лишь помолиться.       Впрочем, не успела она приблизиться достаточно, как увидела мужчину, который стаскивал тела с соломы и тащил их к свежим могилам. Аккуратное, богато расшитое пальто, серьга в ухе и длинноватые волосы, собранные в хвост, выдавали в нём аристократа.       Он увидел её — раньше, чем Илзе успела спрятаться. Но никто не пришёл вытаскивать её из укрытия, и она убежала, не оглядываясь назад.       Ночью, трясясь на своей кровати в лихорадке, пока служанка заботливо меняла ей компрессы, Илзе твердила про себя:       — Это не моё дело. Не моё дело. Не моё дело. Я не участвую в этом. Я просто танцую. Да. Ты со всем справишься, Илзе, если просто будешь танцевать. Не думай об этом. Не думай. Молчи.       А в голову закрадывались другие мысли. Кто был тот человек, закапывающий тела? Кому он расскажет, что видел её, и скажет ли? Как объяснит свой поступок? Милосердие к ведьмам подозрительно.       Может, он из тех, кто пытается что-то исправить? Не безвольный созерцатель зверств?       Есть такие люди?       Эта зародившаяся надежда помогла ей уснуть той страшной ночью.

***

      Когда-то Илзе думала, что Ярл Брум — человек чести, и пользовалась тем, что даже Римма избегала его общества. Это была отличная возможность завести влиятельного друга. Ещё до успеха Уллы, он ценил её компанию. Пытался очаровать, возможно, и Илзе, без зазрения совести, делала то же самое.       Никто не пускал корни в королевском дворе. Чтобы укрепиться получше, нужно влияние. Статус. Уважение. Всё это было у Ярла Брума наряду с пугающей аурой, исходящей от него за версту.       Командир дрюскелей, чьё дело — священно.       Превращённый в безжалостного убийцу, которым был всегда.       Куда проще было бы не видеть того, что она увидела.       Все речи, все уроки истории, которые всплывали в памяти, твердили об одном и том же, потому что жестокие фанатики, преследующие любого, кто отличался от их представлений о должном, выиграли бой и встали во главе. Они не звали себя фанатиками, не признавали своих преступлений, ведь каждое из них совершено «во имя великого блага».       Фьёрда стояла на трупах, и их были сотни, тысячи, десятки тысяч. Многовековое преследование прочно вплеталось в сами корни её истоков, словно ядовитый плющ. Под хладом снегов и хрусталём башен текли реки крови. И все знали это, но предпочитали не замечать.       В конце концов, история пишется победителями.       Мало кто из богатых фьерданцев воочию видел то же, что она. Неприглядные стороны полагалось прятать, не зря же приняли закон. Они же не варвары какие-нибудь.       Знала ли королева? Вероятнее всего. Ордену нужна поддержка короны, а короне — поддержка ордена. Как бы иначе королева выстояла в борьбе за трон, разгоревшейся перед тем, как она взошла на престол? Единственная в роду, сирота с дюжиной мертвых братьев, женщина, ставшая правителем в консервативной Фьёрде, где ей было уготовано быть лишь матерью и женой. Женщина, удерживавшая власть вот уже тридцать с лишним лет. Королева, чьи мужья быстро умирали. Конечно, она знала.       Илзе готова была сквозь землю провалиться и проклинала тот самый день, когда решила завести знакомство с Ярлом Брумом. Иначе ей бы не пришлось вести с ним бесед и терпеть недвусмысленные намёки старого извращенца, который никогда не приводил на приёмы свою жену и дочь. Ему нравились её голубые глаза, бледная кожа и светлые волосы. Роскошные платья, расшитые драгоценностями. Манерность и элегантность. Он поразительно легко очаровывался ложью, которой сам же потворствовал.       — Невероятно красивая девушка, — отзывался он о Римме. — Мне никак не удаётся с ней поговорить. Представите нас, Илзе?       — Мне едва ли самой удаётся с ней поговорить, господин Брум, — не однажды отвечала Илзе, стараясь держать улыбку. Иногда удавалось ни к черту — слишком сильно хотелось уйти, и она намеренно говорила лишнее. — Она больше, чем просто красивая девушка.       — Об этом рано судить, — отвечал Брум и предлагал ей бокал шампанского. Илзе хотелось запихнуть его ему в глотку.       — Ни одна женщина до сих пор не смогла меня удивить. За исключением, может быть, вас.       «Дешёвый ход», — думала Илзе, но вместо того, чтобы одёрнуть его, ей приходилось улыбаться и дарить ему танец, а может, два, и терпеть руку на своей талии, то и дело спускавшуюся чуть ниже. Её чуть не выворачивало.       Взамен своего влияния Ярл Брум явно хотел больше, чем она могла ему дать, и в своей цене не был одинок.       Игру на поиск выгоды она заранее проиграла.

***

      — Выглядишь, как королева.       — Да ей же сто лет в обед!       Когда они с Риммой болтали вот так, ей казалось, что всё в порядке, и она никогда не открывала своих глаз.       Отголоски прежних разговоров часто преследовали Илзе. Такое случается, когда много времени проводишь в тишине, а вокруг ничего не происходит — пропадаешь в пучине собственных воспоминаний. Не то чтобы можно пропустить что-то более интересное в четырёх стенах.       Возможно, забытые части мозг достраивал сам.       Кровать была жёсткой, как доска, и матрас — ничуть не лучше. Всё равно, что лежать на полу. Она привыкла. Иногда воображала летний сад. Ласковый ветер июньского вечера, щекочущий лицо завитками волос.       Но чаще всего Илзе представляла широкую комнату в красном бархате и парой огромных кроватей под балдахинами, захламлённые туалетные столики и разбросанные в хаосе вещи, за что мадам Суси непременно влепила бы им выговор, если бы могла.       Теплый полумрак от маленьких огоньков пламени.       В комнате Риммы всегда было много свечей, и Илзе не понимала почему. Тростинки в высоких вазах, благовония из диковинного Шухана, гелевые формы, напоминающие произведения искусства, ритуальные свечи и декоративные в самых невообразимых формах. Маленькие чайные с десятками разных ароматов, заключенные в металлические подсвечники в виде лепестков лилии и длинные белоснежные конусы, напоминавшие колонны старинного подводного храма, которыми обычно украшали столы на приёмах. В красновато-оранжевом свете Римма выглядела почти нереально.       У неё был особый ритуал, который она проделывала каждый вечер перед сном. Илзе нравилось наблюдать за ней, пока натруженные тренировками ступни размокали в теплой воде с солью и крапивой.       Римма долго лежала в ванной с травами, снимала макияж, используя какое-то мыло для лица, а потом долго сидела перед зеркалом, протирая кожу лосьоном. Плавные массирующие движения ватного диска, звон всяких склянок; иногда Римма замечала взгляд Илзе в отражении и только улыбалась в ответ. После лосьона она доставала маленькую баночку с гиалуроновой кислотой, наносила крем, за ним — масло шиповника или виноградной косточки. Какое-то время смотрела на себя, медленно расчесывая волосы. И шла курить к форточке, выуживая пачку из тайника под ящиком. Тогда ванную занимала Илзе.       В их комнате всегда пахло чем-то приятным. Илзе помнила этот запах, поворачиваясь на бок и вдыхая сырость. В тюрьме особо не наприхорашиваешься.       Наверное, балеринам свойственно некоторое тщеславие. Тогда, в королевском дворе, Илзе подолгу смотрела на своё отражение, ощупывая себя глазами, и уже не казалась себе чужой, как сразу после того, когда сменила цвет волос по указанию балетмейстера. Аккуратно приподнимала уголки губ, репетировала лёгкие поклоны. Яркая, нежная и безукоризненная. Такой ей и стоило являться, если она когда-нибудь хотела быть Одетт, а не Одиллией.       То был иллюзорный образ, наваждение, далёкий сон; та девушка больше никогда не появлялась перед ней в зеркале. Проводя ладонью по гладкой запотевшей поверхности, не имевшей собственного голоса, Илзе скалилась с издёвкой. Проводила смоченными в воде пальцами по векам, кокетливо подбирала подбородок и взирала на впавшие веки и безжизненный оранжевый зрачок. Иногда шутливо кланялась, принимала одну из исходных позиций или делала пируэт. И отворачивалась с горькой ухмылкой. Собирала сизые волосы в хвост и возвращалась к отжиманиям у койки. Или шла пялиться в стену который раз на дню.

***

      — Это он, — как-то в панике зашептала Римма и засуетилась по комнате. Хаотичный маршрут весьма ожидаемо завершился у туалетного столика, где перед зеркалом девушка принялась быстро пудрить нос, зажав губами сигарету.       Она собиралась на свидание на ночь глядя. Такое происходило время от времени.       — Ты же знаешь, что не обязана идти.       — Помимо балета тоже есть жизнь, Илзе.       — О чём ты?       Римма красноречиво вздыхала.       — Тебе ведь он даже не нравится, — продолжала Илзе через свидание или два, когда Римма принимала приглашение нового лорда. Она сама никогда не встречалась ни с кем вне приёмов, считая, что долг приличий выполнен.       — У него отличная коллекция вина, — или кеттердамские сигары, или домашний театр, или что угодно ещё. Не за этим Римма туда ходила.       Тогда Илзе недовольно кряхтела и исправлялась:       — Ты не обязана это делать.       Римма обыкновенно молчала. Но не всегда.       — Чтобы получить что-то, нужно вертеться, Илзе. Есть вещи… механизмы, которые мы не можем контролировать. Но можем переиграть. И иногда для того, чтобы сделать это, нужно притвориться, что играешь по их правилам. На время.       Илзе понимала, но не удержалась от вопроса. А может, только подумала о нём в тот день в далёком прошлом.       — Какое время?       Всё равно Римма не отвечала. Но когда-то поведала историю.       — Я рассказывала тебе о Джине Велес? — о, Илзе с радостью готова была послушать о приме, похитившей её душу одним своим существованием в тот миг, когда танцевала русалку, смешавшую воду с огнём.— Невероятный талант, редкий голос и движения ангела. В жизни она была такой же, как на сцене. Ей не приходилось лезть к людям в глаза — они сами бросались ей под ноги. Наш балетмейстер говорил, что такие, как она, рождаются раз в десятилетие.       О Джине Велес Римма говорила так, как ни о ком больше, со странной смесью уважения и печали.       — Без покровительства бывает очень тяжело добиться успеха, Илзе. Джина смогла, но мы другие. Не протяни она мне руку в один прекрасный час, я бы так и осталась никому не нужной девчонкой и жила в нищете.       — Быть бедным — не порок, — возражала Илзе.       — Нет ничего гордого в том, чтобы быть нищим, — резко обрывала её Римма на полуслове, опасно сверкая глазами.       А конец истории Джины Велес был почти трагичен. Прима-балерина особенно ценилась за свой голос — тогда в балете ещё было принято петь, и от этого отходили очень осторожно. Но времена изменились, голос стал менее ценным, балерина постарела, и от неё избавились. Она потерялась замужем и никогда не возвращалась ко двору.       Илзе клялась, что никогда не закончит так же. Когда придёт время уходить из театра, она ни за что не оставит балет. Балет — её единственная и самая большая любовь на всю жизнь.       — Век балерины короток, — выдыхала Римма у окна, кутаясь в одеяло от морозного воздуха. Казалось, стоило приоткрыть окно, пускаешь саму зиму к себе в гости. От стен башен королевского дворца веяло холодом.       Назойливый поклонник обычно стучался как раз в такие моменты.       Илзе лениво переворачивалась на бок, сбивая покрывало и поворачиваясь к соседке лицом, и говорила нечто в духе:       — Сказать ему, чтоб проваливал? Могу добавить, что у тебя ужасные женские боли, и он исчезнет быстрее, чем дым твоей сигареты.       Римма хохотала и выбрасывала окурок в приоткрытую форточку.       — А что мне сказать твоему маленькому чинуше, который любит подглядывать за тем, как ты танцуешь?       Илзе не любила говорить с ней о Йорге. Римма не настаивала и будто забывала о своей шутке.       — Было бы неплохо. Но нельзя. Женщине подобает вести себя скромно и ласково, — затем, взглянув на себя в зеркало ещё разок, финальный и завершительный, Римма поправляла что-нибудь — платье или причёску — и направлялась к двери. Замечала её взгляд.       — На что пялишься?       — Ни на что, — невозмутимо отвечала Илзе.       Прощалась Римма почти всегда неизменно.       — Что ж, пора блистать. Вернусь поздно.       Илзе как-то шутливо бросила ей вдогонку:       — Знаешь, когда-нибудь ты растопишь бескрайние фьерданские снега и сам Ледовый Двор!       Хорошо было иметь подругу.       Илзе никогда не спрашивала Римму напрямую о многих вещах и жалела об этом теперь, когда шанса больше не было, но что тогда, что сейчас размышляла о том, как глубоко в секреты королевского двора ей удалось проникнуть. И от чего-то казалось, что Римма знала куда о большем, чем говорила.

***

      Римма всегда добивалась своего. Любыми способами. Любой ценой. Илзе помнила тот день, когда убедилась в этом собственными глазами, вернувшись в комнату, в которой её не должно было быть, и обнаружив незапертую дверь. Что сделал бы кто угодно другой, оказавшийся на её месте? Наверное, прошёл мимо и выбросил из головы. Скорее всего, это был бы слуга, а слуги не задают вопросов. Женщины — тоже.       Мадам Суси не научила её этому, но королевский двор — хороший учитель.       Из комнаты раздавались стоны. Илзе замерла в полосе света, не успев коснуться двери: в отражении зеркала, висящего на шкафу напротив кровати, она увидела девушку в розовой пачке, расшитой украшениями. Её голова ритмично двигалась вперёд и назад, а во взлохмаченные рыжие волосы, ещё завитые после пучка, зарывалась сильная рука с тяжелым перстнем на указательном пальце. Девушка остановилась на секунду, чтобы заправить прядь волос за ухо, её взгляд скользнул по отражению — и обеспокоенно застыл, увидев в нём Илзе, которая тотчас отступила в сторону. Римма что-то сказала и вышла из комнаты.       — Пожалуйста, не говори никому. Ты сегодня ночуешь здесь? — она утерла рот тыльной стороной ладони. Илзе покачала головой, и Римма ушла, извинившись. В двери повернулся ключ.       На следующий день Илзе места себе не находила, смотря в глаза человеку с перстнем на указательном пальце, блестевшем в свете люстр. Он покачивал шампанским в бокале, снисходительно делился своими размышлениями о семейных премудростях, доказательством которых якобы являлась его жена, делал комплименты спектаклю, в особенности — Римме, солировавшей сегодня, лукаво поглядывал на неё, а она польщённо улыбалась и скромно опускала глаза, принимая его похвалу. Игра стара, как мир, но всё никак не кончится. И если оглядеться, проводилась она не только в их маленьком кружке: к женщинам не относились иначе, а женщины либо мирились, либо и помыслить не могли об ином.       Джель, как же она ненавидела всю эту грязь вокруг, невинную шелуху, под которой скрывались острые шипы; блажь и лесть, мешающие видеть ясно. Фальшью пропитан каждый миллиметр.       — О, Илзе, вы выглядите волшебно.       — Мисс Бёргквист, улыбнитесь. Не стоит портить вечер дурным расположением духа.       Пусто, пусто, пусто.       — Когда вы порадуете нас ведущей партией? Ваша Улла до сих пор навещает меня во снах! Быть ли вам Жизелью?       О, Жизелью будет Римма. Закон суров, но таков закон. Илзе вынужденно расплывалась в улыбке.       — Боюсь, теперь ваша планка слишком высока. Смерть сэра Ульриха — ужасная потеря.       — О да. «Когда вода запела огнём» — одна из лучших его работ. А сцена, когда Улла разрушает дворец! Сколь дивная, трогательная, будоражащая в ней музыка! Контраст звучания и движений поражал воображение…       — Воистину, балет — результат работы гения, увы, нами утраченного. Но не стоит забывать и о вкладе выдающегося мастера либретто, лорда Понте. Смотрите, он говорит с нашей ненаглядной примой…       Со временем выносить приёмы становилось всё трудней. Лесть можно терпеть, если её не приправляют порцией дворцовых слухов и жизненных премудростей, но, увы, в светском обществе подобное неизбежно — кто-то так и норовит перемыть кому-то косточки, отпустить злачный комментарий или дать совет. О, вы так красивы, позвольте вкусить вашей красоты. О, до чего роскошный вечер, роскошный вечер. Еда отменна. Балет хорош. Взгляните на наших бравых солдат, как тяжело им приходится в борьбе. Улыбнитесь, Илзе. Не будьте грубой. Когда вы нас порадуете? …       Илзе бежала от этой какофонии сразу же, как могла.       На приёме после того злополучного вечера Илзе, утомлённая, направилась к выходу из зала, когда все приличия были соблюдены — находиться там более у неё не было сил. В толпе она поймала взглядом Йорга. Он улыбался ей, но Илзе не улыбнулась ему в ответ.       Так или иначе, он такой же, как все они. Хотел подмять её под себя. Просто действовал хитрее. Стремился залезть к ней в душу.       Помимо страсти к подглядыванию, Йорг отличался поразительной неуверенностью в себе.       Почему принц не заметил, что любимую на балу подменила другая? В Одиллии он видел Одетт, ведь привлекало его только лицо.       Фьерданцы любили этот балет. Классика, что сказать.

***

      Другие девушки опускали глаза, ловя на себе внимание фьерданской знати. Римма поступала иначе: смущённо улыбалась, краснела и то и дело возвращалась взглядом к увлечённому ею мужчине, будто не знала, куда деть глаза. Смеялась слишком громко, кокетливо поправляла волосы, касалась молодых господ в разговоре и с таким жаром слушала их пламенные речи, что любому, кто общался с Риммой вне официальных приёмов, становилось понятно, чего она добивается на самом деле.       Илзе наблюдала за ней не первый год, но в последний стало особенно тошно.       — Ты ведёшь себя как шлюха.       Римма не церемонилась с ней.       — Прошу прощения? — Римма давала ей шанс забрать слова назад, но Илзе никогда не забирала. Ей нравилась настоящая Римма, которая появлялась после. Без лоска, но столь же ядовитая. — Девочка, то, что раньше тебя оберегали от грязи мира, вовсе не означает, что так продолжится и впредь. Никто не сдует с тебя пылинки, как мадам Суси в балетном, и не поставит на видное место просто так. Думаешь, сможешь иначе? Ещё не разуверилась в своей детской доктрине? Ты не Джина Велес. Ты не в сказке. Мы все здесь шлюхи, милая, но платят за нас дороже. Думаешь, все эти девчонки из кордебалета проявляют скромность и не хотят оказаться на моём месте? И достопочтимые господа не пытаются пробраться к ним под юбку? В театре нет справедливости. Успешен тот, кто доступен и любим. И ты можешь быть сколь угодно талантлива, но всем на это плевать.       Илзе понимала, почему Римма так жила. Но всё равно не могла ей этого простить.       «Ты можешь лучше», — говорила она, соперница и наставница, тот единственный во всём мире человек, которого Илзе жаждала превзойти. Влюбленная в балет, одержимая страстью, трудилась ради этого не покладая рук. Казалось, Римма восхищена её стремлением. Но всё это было враньём.       Все старания тщетны.       Всё, во что она верила, ложно.

***

      Тёмные времена наступили. Из всего, что произошло с ней до и после, Илзе больше всего не любила вспоминать о том периоде своей жизни.       Моменты счастья вспоминались тяжелее, чем плохие. Они услужливо подбрасывались памятью.       Римма не позволяла себе быть виноватой.       — Выходит, это обмен? И тебя это устраивает?       — Таков мой мир. Я ничего не могу поделать и не хочу утирать сопли на задах.       Илзе всегда поражалась этим; как она может? Почему не рвёт, почему не мечет? Римма, знающая, чего заслуживает. Невероятная и блистательная. Римма, которой она гордилась. Которую уважала.       В любом случае, это была поразительная честность.       — Если и спать с кем-то, то на своих условиях.       — Так ты и делаешь?       О, чего ради она стирала ноги в кровь и стремилась стать лучше, если в конце концов всё сводилось к простой и страшной выгоде, которую из неё желали извлечь? Заплати цену, и твои мечты осуществятся. Что может быть проще.       Шли месяцы. Илзе угасала. Эпизоды расплывались в памяти — всё виделось как в тумане, таком же сером и безнадёжном, как сумятица в мыслях и чаяниях, и единственным ярким пятном был балет. По-прежнему балет. После всего, что ей довелось узнать, он не предал её.       Мама тоже не предавала. Она просто не знала всей правды. Так Илзе думала.       Йорг превратился в призрака, говорившего о повышении.       Отец по-прежнему был плох в общении, но обитал где-то вокруг. В доле с убийцами или в блаженном неведении? Илзе не смогла бы дать ответ даже сейчас, когда прожила те далекие дни.       Она вот была в доле.

***

      Несмотря на отсутствие ярких ролей, ей делали комплименты. Много. Разные люди. Другая бы на её месте углядела шансы. Илзе видела тьму и испытывала отвращение.       — Знаете, Илзе, есть одно интересное выражение: подобное притягивает подобное. Вы на удивление органично оправдываете его, — слышалось среди потока всеобщего восхваления и заискивания, лести, призванной заманить в ловушку с золотыми прутьями. Хотя клетка уже упала на жертву, придавив её своим весом.       Илзе запомнила те слова и то, что ответила:       — Подобное растворяется в подобном.       А может, всего лишь подумала. Вымуштрованная поддерживать светскую беседу, Илзе едва ли позволяла себе грубить. Злость парализовывала её душу, расползалась внутри темным пятном, захватывавшим всё, до чего могло дотянуться, но не выплескивалась наружу.       «Подобное притягивает подобное». До чего забавно, сколько разных смыслов можно придать чужим словам. Невзрачных и глубоких. Имелось в виду, что она на своём месте во дворце: красота притянула красоту. Ничего не значащий лепет.       Она чувствовала, что исчезает в белоснежных стенах Ледового Двора. Тает, как снег.

***

      Даже когда жизнь стала грязной, у неё оставался балет и мать. Но маму забрали.       Сколько бы не пыталась дорваться до истины, сколько не спрашивала отца и других людей во дворце, ей не удалось узнать всей правды.       Илзе знала её как историю. Им даже не удалось попрощаться. Просто в один день отец сообщил ей, что Рагнейд отправили в ссылку, потому что она совершила преступление против Фьёрды, и взгляды вокруг превратились в сочувственные. Поверить в этот абсурд было невозможно.       Мама помешала дрюскелю ударить мальчика-гриша в деревне. Помощь дрюсье каралась смертью. Её спасло происхождение: вместо казни — изгнание. Что стало с мальчиком, Илзе выяснить не смогла.       Со временем она узнала, что мама отбывала наказание на крайнем севере, где каждый день был испытанием из-за погодных условий и непосильной работы. Она нашла человека, который передавал ей письма. В каждой строчке маминого ответа сквозила тоска, но Рагнейд не жалела о своём поступке. Илзе гордилась ею больше, чем кем-либо.       Что произошло бы, брось она всё, отправься к ней?       Что её удержало? Глупая гордость. Амбиции. Пустые надежды. Скупая привязанность к многолетнему труду.       Она не ушла даже тогда, когда от мамы перестали приходить ответы и никто не назвал причину.       Илзе презирала себя за то, что не ушла.       Но нить, привязавшая её ко Двору, истончалась.       — Очень вам соболезную, Илзе. Нелегко остаться сиротой. Конечно, у вас есть отец, но девочке без матери…       Илзе ненавидела эти сочувствующие взгляды, притворные или искренние. Она не сирота!       Взгляд Ярла Брума прилип к ней намертво. Он, кажется, единственный видел, что с ней что-то не так.       Она смотрела в зеркало на тугие светлые локоны, поблёскивающие от лака, накладывала румяна на щёки и — немного — на пипку острого носа, чтобы не выглядеть бледной, замазывала синяки под глазами, добавляла блеска в уголки глаз и репетировала, как поднять уголки губ, чтобы некрасивая морщина не портила её лицо.       Держала эту гримасу, пока танцевала чёрного лебедя; в тени её лицо напоминало плачущую маску. Смотрела с залитой светом сцены в заполненный пустыми зал и внимала их овациям. Ей казалось, она не выдержит, её стошнит; руки и ноги будто скованы были кандалами, но Илзе танцевала, танцевала так, как никогда в жизни, и когда опустились кулисы, она могла бы собой гордиться.       О, Джель, была бы у неё сила обрушить купол на их головы.

***

      Илзе заперлась в ванной. Римма не была от этого в восторге, долго долбилась в дверь, но потом Илзе закричала так громко, как только могла, разъярённо и от души, чувствуя, что внутренности завибрировали от крика.       — Убирайся!       И стуков больше на раздавалось.

***

      Приёмы отлично обличают людские души. На сцене она не видела их лиц, не слышала их слов. Илзе танцевала для воображаемых зрителей, и аплодисменты всех этих незнакомцев служили аккомпанементом её грёзам, молодым и нежным, затем — безжалостно разбитым, дергавшимся в предсмертных конвульсиях. Они же отлично видели её с самого первого дня. Как бабочку, приколотую к приборному стеклу под микроскопом.       Ей хотелось быть Жизелью.       Балетмейстер тянул с решением до самого последнего дня. Илзе знала, что была хороша. Все видели, что она справлялась лучше Риммы. Боль и гнев, выплеснутые в танце, оказались отличными союзниками.       Пусть только попробуют сказать ей, что она недостаточно старалась.       Пусть только улыбнутся в лицо с отказом.       Роль ушла Римме, Илзе осталась во втором составе.       Йорг сам подвернулся под руку. Он смущался вниманием и пустотой её взгляда, но вёлся на улыбку, как влюблённый подросток; уши его розовели, стоило ей лишь погладить его руку.       От того, что было так легко, Илзе почти испытывала муки совести. Он почти ей нравился. Почти смог до неё достучаться.       Она дала ему желаемое. Лучше с Йоргом, чем с кем-либо другим.       «Если спать с кем-то, то на своих условиях». Илзе так и поступила. Но отчего-то после не чувствовала удовлетворения.       Наутро винила себя за то, что использовала Йорга: в его глазах сквозило неприкрытое счастье. Оно ошпарило её, и Илзе постаралась отбросить совесть прочь. Она — трофей. Красивая кукла.       Но кукла со своими собственными желаниями.       Могло бы быть тепло и нежно, словно в тихой гавани дома, но Илзе думала лишь о том, что попросит взамен. У Йорга была власть дать ей то, что она хочет.       У них всё равно не получилось бы ничего хорошего. С таким-то началом.       Однако в тот день, прежде, чем Илзе успела озвучить своё заветное желание, к ней забежала Свеа — юная девочка из кордебалета. Пришлось говорить в коридоре. — Тебе отдали роль, — говорила Свеа, а Илзе моргала, не понимая, о чём она. — Ты Жизель! Тогда в её душе зародилась надежда. «Может, в моей жизни всё может быть не так фальшиво?»

***

      — Пора тебе прекращать танцевать, — сказал отец. — Берись за голову. Хватит. Йорг просил твоей руки. Он хороший, честный молодой человек. Я согласился.       «Я со всем справлюсь, если смогу танцевать».       Илзе падала, и не было никого, кто мог бы остановить её падение.       Она ошиблась.        Может ли всё быть не так фальшиво? Подумай. Холодность двора, его лицемерие. Культ убийства невинных. Сожжённая на костре семья. Человек в деревне. Её мать. Конечно, нет.       Йорг договорился о помолвке за её спиной, решив, что имеет право. Загонял в очередной загон, не потрудившись спросить. Зачем, когда в его руках власть делать, что угодно? Решать за неё, чего хочет она?       Илзе лишалась своей мечты, покорёженной, но светлой. Может быть, ей и нравился Йорг — немного; больше, чем другие. Может быть, она питала надежды. Но когда дело обернулось так, они пошли прахом.       — Всё так не к месту! — простонала Илзе в матрас и накрыла голову подушкой, вернувшись в тот день от отца. Римма странно смотрела на неё. В памяти всплывала одна её фраза: «Не все могут дорваться до любви». Когда она это сказала, Илзе не помнила. В один из вечеров, когда они ещё могли говорить, должно быть.       Потом, в тот вечер, на неё что-то нашло. Поднялось и захлестнуло. Хуже, чем в прошлые разы, когда она впадала в истерики или лежала в молчаливой печали. Вспомнить было тяжело.       Казалось, что каждое событие её жизни извращено и неправильно.

***

Giselle: Act 2: 11b. Appearance of Giselle — Moderato — Andante.

London Symphony Orchestra, Anatole Fistoulari

Илзе была Жизелью.

      Она полна бешеной страстью к жизни, жаждой сладкого дурмана, жаждой опьянения, и это придает ей почти пугающую красоту и очарование. Она восхищает и потрясает. Стремительность, исступление, безумие, говорящее о том, что она уже одна из них. Вилиса. Мёртвая танцовщица. [2]       Она танцевала, она кружила и металась, надеясь забыться в круговороте страстей, порхала легко и непринужденно на балу, где ей не было места. О, раствориться бы в скрипке, исчезнуть в таинственном полумраке!...       Илзе смотрела в зал, улыбаясь, и иногда видела лица людей, которые были ей глубоко противны. Так же, как и ей, эти люди рукоплескали костру, на котором сжигали ведьм. Смеялись на костях.

***

      — Не важно, что я сделаю — никто не последует моему примеру. Может, ты. Этого недостаточно. Мы просто создадим себе проблемы и окажемся на дне, — говорила Римма. Илзе снова не помнила обстоятельств. Должно быть, в очередной раз, когда она обвиняла её и не сдерживалась.       На одном из приёмов один человек завязал с ней разговор.       — Стало быть, подобное воистину растворяется в подобном.       Илзе услышала в этом оскорбление и привычку совать нос не в своё дело. Но его манера говорить отличалась от прочих, может быть, именно этим. Мужчина не пытался произвести впечатление.       — Почему же. Вода слышит и понимает. Но вода — всё ещё вода.       Лицо человека казалось ей знакомым. Потребовалось несколько мгновений, чтобы узнать его по аккуратному хвостику русых волос, изящному камзолу — не тому же самому, что на пепелище, конечно, но крайне похожему в пристрастии к золоту и фасону, — плавным движениям, как у крупного хищника.       — Моё имя Готтфрид, — негромко представился человек, пока они танцевали. Громкая музыка и отдалённость других пар даровали некое ощущение интимности. — Я вас помню. И давно наблюдаю за вами, Илзе. Не хотите помочь своей стране?       Она испугалась и разозлилась, но не могла сказать ему в лицо, о чём думала.       — Боюсь, я сполна плачу свой долг искусству, — она постаралась звучать вежливо, но твердость голоса плохо с этим вязалась.       — Прошу меня извинить, — Готтфрид чуть улыбнулся. Он говорил совсем близко к её уху, и Илзе знала: со стороны это выглядело так, будто он шепчет ей что-то непристойное. — Я не о святой армии кровавой королевы и о ней самой.       — Какую же страну вы имеете в виду?       — Вашу. Мою. Фьёрду, какой она должна быть. Людей, которых должна защищать. Нечто большее, чем армия и королева.       Илзе была заинтригована, но танец подходил к концу. Готтфрид наказал ей приходить увидеться в гостевом доме у дороги, который, Илзе знала, любили снимать для встреч на одну ночь, и попрощался, растворившись в толпе быстрее, чем она могла заметить.       Далее приём ничем не отличался от предыдущих, и она, как всегда, постаралась скорее уйти, игнорируя Йорга. Он не донимал её, хотя выглядел расстроенным.       Его письмо с просьбой о свидании долго пылилось на её тумбочке.

***

      Ей полагалось стать новым шпионом внутри двора, поставлять слухи и грязь, рассказывать то, что другие не могли.       От Готтфрида она узнала, что при дворе имеются лаборатории, о которых редко говорят вслух. Проникнуть туда человеку стороннему, гостю, пришедшему на приём, представлялось трудной задачей. Но что насчёт обаятельной красавицы, живущей во дворце, словно цветок? Где бы она ни оказалась, всюду — на прогулке. Конечно, это прикрытие работало только при определённых условиях.       Илзе решила попробовать что-нибудь выяснить в день Рингкеллы. Фьерданская королевская семья устраивала пышный приём, на который приглашались гости изо всех стран, и помимо грандиозного шоу это также означало, что внимание обороны и безопасности особенно уделялось угрозам внешним. Охрана повышена на территории посольства — и понижена внутри двора.       Илзе ни в чем не была уверена тогда, но расчёты оказались верными. Она ощущала непоколебимую решимость.       У неё имелось задание, адрес места встречи, код посредника и Цель.       — Милый Йорг! Я как раз искала вас, чтобы принять предложение о свидании.       Так план и начинался. Илзе снова использовала Йорга. Слишком часто злоупотребляла этим. Одного раза было более, чем достаточно.       Но вина притуплялась решимостью. Йорг — враг, как бы мил с ней ни был. Предатель и слепой верующий. Использовать против врага любое доступное оружие — не зазорно. И Илзе использовала его чувства, жажду доказать серьёзность своих намерений. Он был готов пойти на любые безумства. Она попросила показать что-то необычное, секретное, то, что дозволено видеть немногим. Поведать тайну.       — Я думал, что нравлюсь тебе. Прости.       Прости, Йорг. Чувства — хороший рычаг, и вина — не исключение.       Он провёл её в секретную часть Ледового Двора. Пока они бродили вдоль приборов и установок, оглядываясь, как преступники, невесть откуда раздался крик — душераздирающий и полный боли. Лишь раз Илзе в своей жизни слышала подобный до той поры. Женщина на пепелище.       Она сомневалась в своём будущем поступке. У Йорга могли быть неприятности, которых он не заслуживал, но тогда Илзе сочла это достойной платой за его карьерный рост. Он просто винтик в ужасной машине, перемалывающей невинных.       «Я не знаю, что это», — сказал Йорг, столь же напуганный, как и она. — «У меня нет допуска». Илзе ему не поверила. А когда не захотела уходить, сомнение зародилось и в нём.       Кулак врезался в нос Йорга с силой, которую он не угадал. Илзе не гордилась этим. Впрочем, тогда ей было всё равно. Она просто прижала к его лицу тряпку с хлороформом.       Руки не тряслись, когда складывали в ранец журналы с десятками имён, какие-то планы и карты.       Сирена заставила её поторопиться — Илзе испугалась, что попалась. Погорела, хренова воительница. Но не по ней мигали лампы и заливался сигнал.       Легко играть в прятки в месте, которое знаешь, как свои пять пальцев. Выбраться из лаборатории ничего не стоило — почти вся охрана сосредоточилась во дворе, где был какой-то переполох. В хаосе затеряться просто. Оставшихся стражей несложно избежать, скрываясь в тенях. Илзе дружила со слугами во дворце и знала все тропинки, которыми они ходили.       Но, конечно, удача не могла благоволить ей так уж откровенно.       Стеклянный мост оказался разрушен, и Илзе в панике пришлось возвращаться назад. Путей отступления больше не было. «Что делать?» — лихорадочно билось сердце. — «Меня разоблачат. Журналов хватятся. Комнаты обыщут.» Ранец на спине казался мишенью, смертным приговором. Решимость таяла.       И в конце концов Илзе напоролась на солдата. Вероятность выпутаться из болота, в которое она сама же себя и затянула, и без того призрачная, казалось, лопнула, словно мыльный пузырь.       Но когда солдат в чёрно-серебристой форме шагнул навстречу, кто-то за её спиной сказал:       — Не торопись.       Римма зажгла сигарету и выдохнула облачко дыма ему в лицо. Дрюскель остановился и сделал шаг назад, смотря на неё, словно на второе пришествие Джеля. Губы его беззвучно задвигались, словно он бормотал молитву, а рука потянулась к кобуре на поясе, которая никак не хотела раскрываться. Вероятно, из-за того, что при Римме не было спичек — вместо них она использовала средний палец, на котором плясал огонёк.       — Беги, — бросила она Илзе. — Не возвращайся. Всегда есть способ смыться.       И Илзе побежала. Тогда она вспомнила единственный оставшийся ход, который мог вывести её из дворца, и в конце концов, пройдя по канализации, оказалась в стоке из лаборатории, текущем куда-то за стены. Кровавое месиво мешалось с грязной водой в нечто красно-бурого оттенка. Спасение не могло выглядеть так, но другого шанса не было. Шага назад — тоже. Ей некуда было возвращаться. Так, как раньше, уже никогда не будет.       И быть не могло.       Она погрузилась в жижу по пояс и пошла на свет. Потоком её понесло вперёд, и всё смешалось. Илзе больно ударилась спиной о стены трубопровода, но изо всех сил старалась не раскрывать рта. Ход вынес её к обрыву, и она зацепилась обеими руками за каменистый край, чтобы не упасть в бушующую внизу реку. Подтянуться не выходило. Ноша тянула вниз.       Дышать получалось с трудом, зрение подводило, рот мерзостно кривился. Она вся была покрыта кровью; её казалось невообразимо много, дурно пахнущей и густой. Далеко наверху, у разрушенного моста, шумели солдаты.       Бороться и искать иной выход не было сил. Рано или поздно её заметят; не важно: она не дотянет до этого момента. Но если наверх путь закрыт, всегда остаётся дорога вниз.       Илзе разжала пальцы, думая, как же глупо умереть вот так.       Впоследствии её часто посещали подобные мысли.       Она постаралась вытянуться по струнке за мгновения до падения; помнится, подумала: похищенные бумаги наверняка размокли в ранце. Лямки больно впивались в кожу, но с поклажей их легко разлучит течение. Может, кто-то найдёт похищенное за мили отсюда. Может, сведения попадут в нужные руки. Может, кто-то соберёт информацию с её вздутого трупа.       Она потеряла сознание при ударе о воду, а очнулась уже на берегу, куда её вынес холодный поток. Время встречи со связным осталось далеко позади.       Что ж, не того ли она хотела? Свободы. Не приспособленная к жизни вне теплиц дворца балерина вкусила её сполна, пытаясь не околеть в пути, прокормиться и разыскать повстанцев. ***       Вода служила напоминанием.       Умываясь, Илзе, бывало, набирала полные ладони и смотрела, как вода переполняет их, льётся через край, пока не кончается. Кран начинал капать, когда её подавали в камеру. Утром и вечером.       Иногда, стоя в душе спиной к другим девушкам, Илзе стояла дольше, чем требовалось, просто чтобы почувствовать течение. Оно успокаивало. Вода заливалась в уши, создавая ощущение тишины, застилала глаза. Она представляла, что плывёт по реке, и холодный поток окутывает её со всех сторон; куда она не взглянет — всюду одинаковый искаженный пейзаж, пронизанный светом. К небу бегут пузырьки воздуха. Поток затихает, и она в невесомости, где-то посередине между поверхностью и глубиной. Спокойно и тихо. Может быть, она тонет. Это не страшно.       Лёд трогается на поверхности озера. Первая весна на воле. Холодная, суровая фьерданская весна. Хрупкая жизнь ненадолго посещает её страну и оживает близ моря, откуда дуют теплые ветра.       Влага плещется в сапогах. Ноги совсем продрогли. Вдова пускает её в дом переждать бурю.       Руки покрываются бороздками от щелока. Драят посуду, в раковине стоит мыльная вода. Илзе берётся за любую работу за еду и крышу над головой. Крадёт одежду, задубевшую на морозе после стирки.       По полу разливается лужа, которую распределяют шваброй, чтобы получился ровный лёд. Они тренируются на скользкой поверхности. Бока покрыты синяками, Берг — крепким матом. Не из её рта, конечно.       Котёл кипит на огне в иглу. В чашке — еловые иголки.       Корабль качается на волнах, и Илзе не может надышаться морским воздухом. Душа устремлена вперёд.       Скитаясь, словно айсберг в открытом море, она много чего повидала. Из дворца попасть в деревни и леса, приспособиться к новой жизни, где никого не знаешь и ничего толком не умеешь, не было просто. Илзе долгое время никак не могла согреться, даже когда скопила денег на теплую одежду. Желудок не привык к грубой жирной еде, и она лежала вечерами на кровати, согнувшись пополам и не имея возможности заснуть от боли.       Стать из балерины чем-то иным не было просто, но Илзе и помыслить не могла о возвращении. Её портрет висел на досках объявлений с пометкой «Пропавшая без вести», но за неё не обещали вознаграждения, так что это никого не интересовало.       Да и не хотела она возвращаться. Рада была, что, наконец, ушла.       Илзе двигалась на крайний север, к городу М, о котором рассказал ей Готтфрид, не дав, впрочем, карты, и подумывала о том, чтобы узнать о судьбе мамы.       Голод, холод, никакой уверенности в том, что будет завтра. Слабый огонёк надежды и тяжелый труд. Наверное, только из-за надежды Илзе и не замерзла до смерти, не умерла с голоду, только ею и шла на север, продолжала жить. Она видела поражающую, лишенную всего бедность, людей, чьи трупы лежали прямо на улице, — никто не хотел заниматься ими в буран, и слушала, что говорили деревенские работяги, подрабатывая во всевозможных забегаловках. Становилась свидетельницей поножовщины и бежала прочь. Слышала женские крики из соседнего дома и жмурилась на печи, куда её селили сердобольные женщины, у которых она снимала койку на несколько ночей.       С ней особенно не церемонились, и Илзе больше ни с кем не любезничала. Новая опция — иметь возможность сказать, что покрепче — освежала. Иногда её увольняли, потому что она проливала кипяток на штаны мужику, который приветствовал деревенскую девушку свистом. Иногда она получала по лицу, потому что от неё ожидали, что она будет молчать.       Но она была усталой, как собака, и боролась за чертово выживание, поэтому больше не собиралась держать язык за зубами.       «Хиленькая», — хмыкали ей в спину, и Илзе, признаться, была рада тому, что никого не привлекает.       Она старалась внимательно слушать местные толки и обращать внимание на слухи; странности и легенды — указатели, за которыми нужно следовать, чтобы разыскать потенциальных заговорщиков. Она ходила по следам побоищ и своими глазами видела разорённые поселения, сожжённые деревенскими дома.       Как-то на пепелище деревни Илзе встретила человека, который отказывался уходить. Он продолжал жить в руинах с пустым лицом и кровоточащим сердцем.       — Пойдём со мной? — звала она.       А человек смотрел так, как никто не смотрит. Он не был зол или отчаян, он был, скорее, словно очищенный пламенем клинок, и говорил с каким-то неземным выражением равнодушия, просто и без всего лишнего, включая интонации. Словно дерево, корнями вросшее в землю, он не представлял, что может занимать мировое пространство где-то ещё, а потому на его веское: — Куда?       Илзе не нашлась с ответом. Как крик той женщины, как сожжённые трупы, как лицо её матери, этот человек прочно залёг в её памяти.       Если такое происходит повсеместно, не может быть, чтобы люди не злились.       Дрюскели, военные и королева сами рыли себе могилу. Рано или поздно каждый поймёт, какое зло они творят и кого на самом деле нужно бояться.       Им можно показать это. Убедить. Открыть глаза.       Великое сокровище любой страны — это народ, и если народ недоволен — горе этой стране.       На другом пепелище она встретила Джун. Дрюскели обнаружили, что её семья, занимавшаяся кузнечным делом, использует магию, и забрали их; начался переполох, что-то загорелось, а затем вспыхнула и вся деревня. Кого-то забрали вместе с братом и отцом Джун, другие убежали сами.       Джун жила в развалинах каменного дома и не отличалась приветливостью; Илзе позвала её с собой, но в ответ получила пожелание засунуть сострадание себе в задницу.       Потребовалось время, чтобы заслужить её доверие. Илзе приносила хворост, здоровалась каждое утро и приходила к печи варить похлебку. Джун отвечала коротко и резко; в один из визитов Илзе видела, как она меняла форму кружки мановением руки, и Джун, заметив её, выгнала прочь раскалённой кочергой.       Мрачная и хмурая, Джун пришла к ней сама на следующий вечер и молча уселась у костра.       — Почему не забрали тебя?       — Отец наврал, что я никчемная. Девчонка с лицом-кирпичом потрогала меня и ничего не сказала, только нахмурилась, будто ото сна очнулась, но они не заметили. Взяли моих и утащили. А я ничего не сделала. Вообще ничего. До того перепугалась, что мозги потеряла. Только за кувалду хватилась, но не за неё хвататься надо было. Из-за этого в снегу избитая валялась, когда их увозили. А потом уж было некого спасать. Нет рецепта, как укротить человеческое горе. Илзе не нашлась с ответом. — Что ж… Предложить могу лишь сыр, ржаной хлеб и кипяточку, — кажется, сказала она тогда после долгого молчания. — И, может, возможность что-то изменить. — Звучит как Джелев промысел, — откликнулась Джун, и дальше они пошли вместе.

***

      Сегодня кормили картофельным пюре с хлебом и куском сала; Илзе так часто видела подобную стряпню у мятежников, что отвыкла жаловаться. Правда, мяса давали больше. Им нужны были силы, чтобы выживать в лютый холод.       Оленина и медвежатина, лосось, чашка тюленьей ворвани раз в день; на такой пище, привыкнув, Илзе быстро уплотнилась и окрепла. Хотя жидкий тюлений жир постоянно украдкой выливала в общий чан, до тех пор, пока едва не отморозила себе ноги.       Два хилых заморыша, которыми они с Джун нашли логово восставших, едва ли могли принести большую пользу.       Ковыряясь в картошке, как в первый день среди мятежников, Илзе вспомнила слово, которое часто относила к себе. Никчёмная. Такой она и была, оказавшись в среде бойцов. Провалившая надежды, которые на неё возлагали, потерявшая похищенные сведения и утратившая всякую ценность без своей приближённости ко двору.       Пришлось потрудиться, чтобы к ней начали относиться серьёзно. Но она умела прилагать усилия.       Смуглая северянка, местный врач, как-то протянула ей чашу с тёплой тёмной жидкостью; Илзе сделала глоток и сразу же его выплюнула.       — Что это?       — Оленья кровь, — ответила ей женщина. Многие её соплеменники так же, как она, особенно выделяли букву «о» в своей речи, немного проглатывали остальные гласные и четко выделяли согласные. Илзе убила дни, чтобы имитировать этот акцент. — Средство от цинги.       Она ужаснулась, но уже видела жертв этой болезни, ослабевших, с выпавшими зубами, страдающих от кровотечений. Они не могли драться, потому что постоянно чувствовали усталость и рисковали получить переломы больше остальных. Зажав нос, Илзе выпила всю чашку.       Пока она шпионила, местные прозвали её Вилиса. Никто не звал её так, стоило им познакомиться лично.       Может, потому, что она не умерла.       Через руки мятежников проходило множество беженцев; в основном, этим они и занимались — помогали людям, которые не могли здесь жить, покидать пределы Фьёрды. В основном, это были гриши, но встречались и обычные люди, чья история в чём-то походила на её. Пока они стекались к убежищу, чтобы дождаться своей очереди, Илзе всеми силами пыталась их утешить, помогая с уходом. Играла с детьми, рассказывая им сказки со счастливым концом. Иногда танцевала, и лучшей музыкой ей был радостный смех.       Она хотела делать больше.       — Примите меня в ваши ряды, — говорила она десятки раз за неделю, пытая Берга — их негласного лидера. Лёгкий нрав сочетался в нём со стальной волей и безграничным умом. За ним хотелось следовать. — Знаю, я не солдат, никогда не была на войне и в целом произвожу впечатление наивной девчонки, у которой молоко на губах не обсохло, но тяжелая работа мне знакома не понаслышке, и я понимаю, за что борюсь.       Берг лишь посмеивался и отправлял её раздавать еду.       Однажды, когда она перестала напоминать хрупкую балеринку в пузыре из ужаса, он хмыкнул, и Илзе, набравшая в грудь побольше воздуха, вдруг поняла, что решение принято.       — Машину водить умеешь?       Разумеется, нет. Но она быстро училась.

***

      — Так кто ты у нас, балерина? — небрежно, но вместе с тем участливо спросил её напарник Гудлейв, молодой парнишка, с которым им поручалось доставить в штаб провизию и другие поставки. Похоже, у него особая способность такая была: выглядеть одновременно беспечным и доброжелательным.       — Угу. В тесной пачке, — отзывалась Илзе, выруливая на просёлочную дорогу.       В конце концов, все с чего-то начинают.

***

      В вентиляции завывал ветер; этакая буря могла сделать пребывание снаружи невыносимым даже близ моря, где климат был ласковей, чем в глубине страны. Минус тридцать могли превратиться в минус пятьдесят, если дул сильный ветер. Кожа замерзала, покрывалась инеем. Илзе видела, как выглядят люди, замерзшие до смерти, с пузырями и трещинами на лицах.       Ураганы порой достигали такой силы, что гнули металл. Всё вокруг заносило снегом за часы. Приходилось передвигаться по-пластунски, связавшись верёвками. Они всегда старались переждать бурю.       Многие общины предпочитали скрываться там, где условия были тяжелы, потому что никто не стал бы рисковать людьми ради их поиска. Но группы раскалывались, их члены умирали, жителей косили болезни, на них всё-таки выходили дрюскели; наступало время, когда они больше не могли оставаться там, где жили. Некоторые населённые пункты на дальнем севере разорялись проезжавшими мимо военными. Не все могли добраться до помощи самостоятельно.       Труднее всего приходилось с детьми: даже несмотря на то, что они сызмала жили на суровой земле, они не осознавали опасности. На холод выскакивали дети, дымясь разгоряченными телами, пока матери не затаскивали их в яранги и чумы, сооруженные на скорую руку. Многие люди, привыкшие к морозу, спали прямо на земле, подложив под головы попоны и накрывшись дохами; уши и нос они затыкали кусочками меха.       Илзе сама привыкла к холоду и часто ходила с непокрытой головой, когда температура не опускалась слишком низко. Кухлянки, малицы, совики, одевавшиеся через головы, водонепроницаемые сапоги и шерстяные носки хорошо помогали сохранять тепло. Она научилась охотиться на оленей и зайцев и иногда обучала этому тех, кто изъявлял желание, пока они останавливались на привал.       Но даже морозоустойчивость не мешала смерти. Кто-то обмораживал ноги и подхватывал смертельные болезни, не успев вовремя просушить одежду и обувь, слеп или терял слух. Кого-то им не удавалось найти в буране. Кого-то они теряли в битвах. Кого-то не могли нести дальше с собой.       Гудлейв боялся запачкать руки, когда необходимо, и придерживался непоколебимой философии Берга: насилие — не выход. Илзе тоже верила, но после того, как они потеряли пятерых, которых должны были спасти, потеряла сомнения и неизменно нажимала на курок.       У них нет времени медлить.       Гудлейв впадал в тоску намного легче, чем она. Ей было легче ненавидеть.       Ей приходилось следить за тем, чтобы страх не проникал в их круг у костра, возле которого собирались беженцы и повстанцы. Страх и уныние — их злейшие враги, чей перст указывает холоду и голоду сильнее вгрызаться в уставшие, изнуренные тела. Илзе заводила старые фьерданские песни о полярном сиянии и диких волках, обо льдах, хоронивших прошлое, и их постепенно подхватывали остальные. Кто-то вытаскивал бубен или другие музыкальные инструменты. Иногда они танцевали. Иногда учились резать по кости.

Не хмурь бровей из-за ударов рока, Упавший духом гибнет раньше срока. [3]

      Илзе следила за тем, чтобы все были заняты. Постоянно.       Но скольких бы они не спасали, им не удавалось выиграть у смерти. Двадцать в конце концов уплывало на корабле — тридцать погибало в пути. Беженцев ловили во фьерданских или кеттердамских портах, продавали в рабство или возвращали назад.       Однажды одна из их экспедиций, отвозившая еду в маленькое поселение, подверглась преследованию, и им пришлось задействовать взрывчатку, чтобы обрушить лавину на военных. Никто не выжил.       Погибли близкие друзья Гудлейва, и он сорвался.       Илзе никогда не видела, как плачут мужчины. Но слёзы его были такими же, как её собственные.       — Они никогда не позволят нам жить, — с этими словами в нём будто трос оборвался, и осознание его правоты морозом прошлось по её коже.       То был не единственный их плохой день. Повстанцы тонули в скорби. Со временем ненависть потекла по её венам вместо крови.       Илзе обращалась к Бергу не единожды. Он не хотел говорить.       — Всё зря! Бесполезно! Мы просто откладываем неизбежное.       — Если удаётся спасти хотя бы одного — не зря.       — А что насчет остальных? Пусть умирают? Что насчёт нас? Жертвовать собой, пока не разбомбят или не повесят? — Илзе часто говорила сгоряча, не понимая инертности Берга, но всегда пыталась взять себя в руки. — Мы должны ответить.       — Отвечать на насилие насилием — не выход, Илзе. Никто от этого не выиграет.       — Но не мы выбрали правила! Королева и дрюскели уничтожают всех, кто с ними не согласен. Всех неугодных. Мы должны ответить. Атаковать. Они формируют связи с другими государствами, посол Шухана уже добрый гость на королевских приёмах. Блуждающий остров тоже вскоре поддержит их. Новый Зем слаб. Кеттердам — продажный союзник для всех, включая нас. Сколько времени пройдёт до тех пор, пока бежать станет некуда?       — Равка никогда не заключит союза.       — Равку можно завоевать. Она расколота.       — И всё же даст отпор, если потребуется.       — А что Фьёрда, Берг? Почему на своей родной земле мы вынуждены скрываться? Бежать?       — Отступить, чтобы спастись, не зазорно. Что ты предлагаешь, Илзе? Убить всех наших врагов? У нас нет средств для этого. Нет солдат. Я не отправлю своих людей на войну, в которой нам не выиграть.       — Мы уже на войне! Ты не хочешь даже попытаться выиграть её.       — Что мы будем делать, если они закроют границы? Как спасём беженцев?       — Фьёрда никогда не закроет границы, потому что тогда придётся отказаться от торговли.       — Мало уничтожить — нужно уметь построить. Если начнётся полномасштабная война, люди будут голодать. Умерших станет больше. Этого ты хочешь, Илзе? — Берг не отступал, а потом и у него, наверное, сдали нервы, потому что он сказал ей: — Ты всего лишь бывшая балерина. Что ты можешь знать? Чего ты вообще когда-либо хотела от жизни?       Яд разливался у неё внутри.       — О, я многого хотела от жизни. Славы. Признания. Денег. Любви. Но больше всего — справедливости. А получила одно сплошное разочарование и боль. Детская сказка превратилась в ночной кошмар. И черта с два я оставлю всё, как есть. Я разрушу эту страну до основания, если потребуется, кирпичик за кирпичиком, и плевать, если буду погребена под обломками. Нам нужна новая Фьёрда. И она восстанет.       Илзе было странно вспоминать о том моменте, но помнила она его на удивление хорошо. Почти не затемнённым яростью.       Берга ей никогда не удавалось переубедить.       — Я ценю твою отвагу, Илзе, но ты не думаешь, что говоришь. Мы гораздо больше пользы можем принести, оставаясь здесь, в тени.Я понимаю, это тяжело, и если ты чувствуешь, что не справляешься, отступи. Ты можешь уехать отсюда, если всё это для тебя слишком. Ярость — плохой союзник. Она никогда не даст тебе того, что ты хочешь. Не становись одержимой.       Она правда пыталась, хотя тогда и отступила от него, будто от удара. Это Илзе тоже хорошо помнила.       — Выходит, прятать голову в песок — твой выбор? Позволить тиранам править.       — Изменения не вносятся за один день. Мы победим милосердием и гордостью.       Забавно. Римма однажды сказала ей: «Ты не сможешь сохранить и жизнь, и гордость». Сколько погибнет, если она послушает Берга?       Сколько выжило бы, если бы она послушала Берга?

***

      После всех провалов, несложно было найти людей, которые желали уйти. Джун оказалась в их числе.       — Я говорила Бергу, что хочу уехать. Он собирается отправить меня в Равку.       Она вечно пропадала в кузнице или мастерской, изготавливая оружие. Косилась на толпы беженцев. Илзе верила, что ей надоела такая жизнь, и полагала, что бесполезно просить Джун пойти с ней.       — Но Равке нужны рекруты, гриши для её армии, а я не хочу воевать за чужой народ. Как и копаться в грядках под знойным земенским солнцем, — многозначительно продолжила Джун, заставляя Илзе изумиться.       Но она не хотела принуждать её рисковать своей жизнью.       — Ты хочешь жить среди тех, кто тебя ненавидит?       — В Фьёрде есть хорошие люди, ради них, ради их будущего, ради гришей, которым не повезло встретить повстанцев, стоит остаться и попытаться что-то изменить. Я пойду за тобой куда угодно, Илзе, пока смогу. Но помни: я делаю это не ради тебя.

***

      Они обосновались в заброшенном убежище гриш, о котором поведал Гудлейв. По какой-то причине у него оказались старые карты с отметками по всей Фьёрде.       С ними ушло несколько человек, и все — девушки. Гудлейв стал их связным. Рут — проливная, способная выжить в любых обстоятельствах; некогда соседский мальчик, лучший друг, сдал её дрюскелям, заинтересовавшись их идеологией, и превратился в сущего монстра, не считавшего Рут за человека. Она была беженкой, оставшейся бороться. С ней пришли Сара, Ева, Идунн и Люкке. Каждая — мятежница по своему выбору, а не по стечению обстоятельств. Храбрые и стойкие. Илзе не знала их судеб, но и сама не рассказывала больше того, что уже было известно. Меньше слов — больше дела; таким оказалось их негласное кредо.       — Чем меньше вы знаете обо мне, тем лучше.       — Как же мы можем тебе довериться?       — Вы вольны судить обо мне по моим действиям.       Катарину нашли на отшибе маленькой деревни в пустом доме, пропахшем сыростью и смертью. От горя её глаза глубоко впали, лицо осунулось, и казалось, что она постарела досрочно, хотя ей было всего тридцать лет. Любой малейший шорох заставлял её дрожать. Дрюскели забрали у неё сына-гриша и мужа, бросившегося на его защиту. Она отравила командира бригады, который вернулся за ней, и прятала его труп в сарае, ожидая расплаты. Они закопали тело и забрали её оттуда, подумывая отправить к Бергу, но Катарина отказалась уходить. Надеялась, что сможет разыскать близких. Взяла себя в руки. Ей хорошо удавалось ориентироваться на местности, она не боялась крови, и у неё всегда было множество трав со всевозможными эффектами. Илзе помнила вкуснейший лесной чай из сосновых шишек и грибов, который заваривала Катарина. Она ушла после того, как нашла могилы.       Туве происходила из богатой семьи и знала всё о море. Её отличали мудрый взгляд и немногословность, хотя она имела, что рассказать, легко ладила с людьми и вызывала у них доверие. Тысяча историй жила у Туве в голове, и столько же всевозможных фокусов, подкреплённых природной ловкостью и гибкостью ума. Её продали старому чиновнику, превратившему их дом в притон. Как она выбралась, Илзе не знала. Туве подслушала множество любопытных разговоров в кабинете своего мужа.       Хельга постоянно бросала вызов и интересовалась наукой. Ей долго удавалось мириться с философией своего отца: какая разница, если колкое замечание можно пропустить мимо ушей, а разговор о жизни неизменно превращается в его монолог. Слова только воду баламутят; вот Хельга и не слушала, закопавшись в книжки и изучая медицину. Но со временем отец призвал её к ответу. Из маленькой девочки Хельга превратилась в девушку, и назидание стало упрёком, замечания — издёвками, советы — приказами. «У тебя до сих пор нет мужа, что ты собираешься делать?» Преисполняться в познании. «Где твоя грудь? С такими бёдрами тебе не выносить дитя». Я не хочу ребёнка. «Это ты называешь пользой?» Я стану отличным врачом. Но отца не беспокоили её желания и ум. Женщинам не полагалось иметь образование лучше поверхностного. Поэтому однажды Хельга пропала, оставив дом, где ей не было места, и нашла пристанище с ними.       Приходилось иметь дела с разными людьми и разными историями; некоторые будоражили душу, другие вызывали отвращение. Илзе встречала людей, которые отчаянно нуждались в помощи, но предпочитали ей агонию; людей, отчаявшихся настолько, что не могли уйти. Она знакомилась с лидерами многих общин, заключала договоры, вела дела с продажными торгашами и выродками черного рынка, чтобы собрать информацию и нарастить силу. Указывала беженцам путь к Бергу, который мог им помочь.       Их миссия не была благотворительной.       Они наблюдали, изучали и планировали. Собирали крупицы информации о каждом чиновнике и военном объекте. Пробирались в умы простых людей, чтобы понять их желания и недовольства. Искали точки, по которым можно ударить, чтобы система посыпалась, как карточный домик.       Они хотели нанести рану, от которой не оправиться. Рассеять внимание, отвлекая от беженцев. Разрушить укрепления и связи. Пошатнуть веру народу в корону, уничтожив парадигму, навязываемую им столетиями.       Нехилая выходила задачка. Верх самонадеянности.       Кое-что работало.       Прислушиваясь и приглядываясь, они многое узнали о теневой стороне короны. О торговле и опытах над людьми. О лицемерии дрюскелей. О приходе королевы к власти. О том, как чиновники ставили подписи и разменивали благополучие народа на собственное, не скупясь на взятки, устраивали оргии и пышные приёмы, пока людей мучили бури и голод, а весенний паводок губил посевы из-за разрушенных плотин. О том, как сыновей забирали на никому не нужную войну во имя безымянной цели.       Бывали бессонные ночи, когда Илзе беспокоил вопрос: «Как объединить кучку перепуганных беженцев в армию?» Но они не были перепуганными беженцами. Если поначалу казалось иначе, то потом не осталось сомнений: они бойцы. У них есть цель, как и у неё. И сила воплотить её в жизнь.       Не нужна армия, чтобы посеять смуту. Смуты достаточно, чтобы народ восстал. Когда народ восстанет, всё изменится.       Берг был прав: разрушить проще, чем построить. Но Илзе не желала лишь хаоса. Она верила во Фьёрду, какой она могла бы быть. Желала, чтобы у людей был кров и хлеб, возможность стать лучше, чем они были, и они не подвергались гонениям или притеснению со стороны богачей и власти. Могли образовываться и просвещаться, а не гибнуть на опасных предприятиях от непосильного труда или без продыху рожать новых солдат для безразличных сражений. Простые люди боялись и ненавидели, придерживались жестоких традиций и слепо верили в монарха, но они просто не знали ничего иного.       А чтобы узнали — нужно избавиться от старого. Прогресс начинается с толчка.       Стоит срезать прогнившую верхушку — и Фьёрде будет, куда расти. Рыба гниёт с головы.       И Илзе трудилась, не покладая рук. Джун, Рут, Туве, Катарина, Хельга, Сара, Ева, Идунн, Люкке, Берг и его люди, те, кто помогал им по мелочи, выходцы из простого народа и из аристократии — все они верили в идею лучшей страны, в которой могли бы жить. И надеялись однажды её построить.       Доверие между бунтарками формировалось медленно, но верно. Они приглядывались друг к другу и со временем поняли, как оптимально использовать все их острые углы, обратить несовершенство в оружие. Окрепли и стали на ноги; каждая из них превращалась в важную единицу группы, уверенную и опасную.       Илзе не стремилась быть лидером, но как-то им стала. Просто девочки начали стихать, когда она говорила, и смотрели на неё, когда им предстояло что-то решить. Высоко ставили её слова и планы; может быть, Илзе взяла что-то от Берга, что заставляло людей следовать за ней. Эту готовность стоило ценить.       Они не клялись друг другу в верности, но всегда прикрывали спины союзниц. Не боялись запачкать руки, но знали, когда остановиться и где пролегала черта.       — Что же, мы должны бороться за тебя? — иронично спрашивала Сара в самом начале их знакомства, пока остальные прислушивались.       — Не за меня. За себя.       Илзе часто вспоминала их, своих девочек. И надеялась, что больше никогда не встретит их вновь. Люди вроде неё, порожденные хаосом, не годились для мирного времени; такие выползали из жаровни ада и должны вернуться назад, когда работа сделана. И нет им покоя.       Девочки — не такие. Война оставит их, и никогда — её.       В душе Илзе звучали крики, взрывались бомбы и выли сожаления.       Были девушки храбрые, которые не примкнули к их делу, но боролись каждый день. Намного больше, чем Илзе знала.       Янника, которую забили камнями, когда у неё случился десятый выкидыш. «Проклятая» Янника, обнимавшая живот и рыдавшая у их костра. Ей не стоило возвращаться.       Петра, спрятавшая их, когда они не успели вернуться в убежище до бурана. Со злобой говорившая о заводе, из-за которого в реке всё гибло, и безразмерно любившая своего жениха-военного. Она была влюблена и ждала ребёнка, уверяла, что монахини позаботятся о ней.       Их лица навечно поселились у Илзе в голове.       Многие другие она посмела забыть.

***

      Илзе никогда не умела молиться, но часто думала о богах и святых, о том, что заставляло людей верить, и вспоминала Фрею.       С ней приходилось тяжелее всего. Они отогнали от неё волков. Брошенная в лесу сестрами-монахинями, Фрея верила, что на ней метка Дьявола, как и на всех гришах, на девушках, посмевших предать бога из-за плотских утех. Её поцеловал юноша-пастух. Когда монахиня хотела исхлестать её розгами, лёд приковал орудие пытки к земле. И наказание превратилось в отречение.       Никакие увещевания не могли убедить Фрею в том, что она — не ошибка, не мерзость.       Её присутствие угнетало.       А ещё она часто молилась, особенно, в первые недели.       Складывала руки в мольбе, думая, что никто не видит, и бормотала отчаянно и рвано. Но её слова менялись вместе с ней.       — Чрез муки и воздержание проходят благословленные Джелем. Пусть я ведьма, пусть мой жизненный путь лежит среди льдов, буйных рек и хладных горных пиков, с которых мне суждено упасть, я готова падать, — пусть, — если пройдя сквозь страдание я окажусь ближе к божественной длани.       Бунтарки как-то все притихли и замерли на своих местах, даже те, кто был занят работой; что-то одновременно смиренное, отчаянное и решительное повисло в убежище, и с его приходом стало даже жутко. Но это чувство развеялось, стоило встать душе их бедной компании. Стоило ей встать, страх спрятался в тенях у стен, в темных линиях керосиновых ламп, а отчаяние вылетело прочь в звездную ночь. В иглу не было стен, и ему негде оказалось спрятаться. Никто как будто не слушал, что она сказала девушке-гришу; каждый как будто вернулся к своим делам.       — Милая, — ласково провела ледяной рукой по её щеке Илзе. — Перерождение болезненно, но всякое страдание должно кончаться музыкой.       Прошли месяцы, прежде чем Фрея приняла решение остаться с ними. «Цветы растут благодаря дождю, а не грому», — повторяла она, ухаживая за растениями Катарины с помощью своего дара.       Илзе не понимала, что подталкивает людей к столь слепой вере. Ошибки, за которые пришлось платить большую цену? Хтонический ужас жизни? Стремление души к чему-то непостижимому? Отчаянное желание свалить свои беды и горести на милость высшего существа? Природная склонность к коленопреклонству? Лишь догадки окутывали этот феномен.       Но в тюрьме она, кажется, понимала.       Ей тоже отчаянно хотелось верить, что на всё воля божья, а не её собственная; в то, что все грехи будут прощены.       Было бы легче.       Религия — удобный рычаг, чтобы управлять народом. Его использовали дрюскели.       — Больше всего проблем с фанатиками, — говорила Илзе, она помнила это, как собственное имя. — Истинно верующими. Они действительно верят во всю эту хрень, и их не переубедить. Безмозглые верные солдаты. Их нельзя щадить.       О, она была беспощадна. Решительна. Холодна, как сталь. Как луна, с которой её сравнивала Римма.       Всё, что поступало к ним в руки, Илзе использовала.       Когда в народе заговорили о новых святых, Санкта Адриане и Санкта Леони, она диву давалась:       — Эти люди готовы верить во что угодно и презирать любую правду. Создавать новых святых, лишь бы только не признавать, что гриши не так уж плохи.       Так и было — невозможно вот так сразу вытащить из людских голов идеи и верования, руководившие ими с рождения. Но это можно было использовать: святые творили чудеса, магию, которая приносила благо. Святые были гришами. Может, Джель тоже был.       Чудеса окутывали каждый уголок Фьёрды и сам Ледовый двор. Их закопали и прикрыли ложью.

***

      Илзе нападала на крепости, считавшиеся неприступными, наносила удар за ударом; неуловимые, бунтарки сеяли хаос, провоцировали командиров совершать глупости, которые злили народ.       Стоило ей узнать о командоре Бёнингсоне, Илзе подумала: «Его продажность может сыграть нам на руку».       Он пользовался уважением и прочно стоял ногами на земле. Пошатнуть его значило подорвать доверие к любому чиновнику вроде него, к самой королеве. И он попался, как все другие. Стоило врезаться в его резиденцию и разграбить стратегические данные, подорвав пару наблюдательных башен у шахт, он начал нервничать, поднял налоги и ввёл в городе А. военный режим, как и в ряду близлежащих поселений под его контролем. Забрал часть скота и урожая якобы для нужд войны: Фьёрда собиралась воевать с Равкой. О беспокойствах внутри страны предпочитали молчать, хотя до каждого доходили слухи, кто-то видел воочию.       Конечно, люди были на взводе.       Но недостаточно.       Тогда она похитила его дочь. Бёнингсон начал устраивать публичные казни и порки, облавы, надеясь найти похитителя. Люди озлобились ещё больше.       Катарина и Туве говорили с девочкой, чтобы не пугать её, но неуверенность читалась в их лицах, как и у других бунтарок, и у самой Илзе. Она посчитала, что внутри зашевелилась неуместная мягкость, слабохарактерность, и не прислушалась к зову.       Они отдали девочку, когда город потонул в женском горе — мужчин забирали в армию или на предприятия, и их семьям грозил город, потому что женщин не брали на работу. Но всё закончилось перестрелкой, и девочка погибла. Её звали Лиса.       Командор, убитый горем, стал их пленным. Люди ополчились на него, потому что пуля принадлежала его солдатам. Но не на них лежала вина. Не они впутали в это маленькую девочку.       Он отказывался сотрудничать.       — Вы же понимаете, что я застрелю вас, если вы мне не поможете? Или надеетесь, что кишка тонка?       — Почему же. Я верю, что вы нажмёте курок, но я не стану предавать свою страну.       — Что ж, кое-что о чести вы знаете.       Впрочем, Бёнингсон сдался через несколько дней и рассказал им о пещерах неподалеку, которые раньше использовали полярники, чтобы укрыться от непогоды.       — Не доверяю я тем, кто так легко падает ниц, — с беспокойством думала Илзе. Но в конце концов они осели в той пещере.       Она смутно воспринимала происходящее и содеянное. Отложила сожаления в дальний ящик. Ковала железо, пока горячо.       Твердила про себя: жертв на войне не избежать.       Но они преследовали её в тюрьме. Её демоны. Ошибки. Длинная череда, лежащая за гранью дозволенного. Илзе не знала, когда надо было остановиться. Но явственно видела, что пошло не так.

***

      На площади собралась целая толпа людей. Озлобленных и жаждущих правосудия. Они уже не верили словам, которые им скажут, и хотели лишь расправы.       Илзе помнила, каково было стоять на постаменте перед разгневанной толпой. Она старалась пробудить в груди те же чувства, и это было несложно. Сжать трясущиеся пальцы в кулак и затолкать поглубже воспоминания о кровавом пятне, расползавшемся на груди Лисы Бёнингсон.       — Хватит! — закричала Илзе. Люди опешили. Воцарилась тишина.       — Хватит. Это не должно продолжаться. Хватит с нас лжи, которой пичкают день ото дня. Хватит повинностей, которые с каждым месяцем становятся только выше. Хватит относиться к нам, как к мусору! — толпа гудела. — Военные нам не друзья. Королеве плевать на простой народ. Дрюскели — не священная армия Джеля, как и корона — не верная его слуга. Они забирают мужей, отцов и сыновей ради того, чтобы вести непонятные войны, которые нужны только им. Забирают наше зерно, скот, и даже жизни, а мы им позволяем. Учим дочерей смиренности, учим их молчать, чтобы они не могли сопротивляться таким людям, как командор Бёнингсон.       На сцену вытащили человека в расшитом камзоле и сняли мешок с его головы. По толпе прошёлся удивлённый гул. Конечно, они узнали его.       — Тиран! — закричала толпа. — Детоубийца!       Мужчина держал голову низко.       — Я тоже верила в таких людей, как он. В сильную Фьёрду, которую они якобы защищали. А потом увидела бедность. Голод. Поняла, как повезло мне, что я смогла получить образование, ведь за пределами Джерхольма школы для девочек есть только при монастырях, и не все могут их себе позволить. Меня учили лишь для того, чтобы использовать. Так же, как используют вас.       — Королевский двор — клубок змей. Эти змеи управляют и вами. Если не верите — спросите командора Бёнингсона. Вспомните, как он обходился с вами. Вспомните, куда пропали все его обещания процветания и благополучия. Любовь к людям.       В толпе разразилась очередная волна негодования.       — Правда в том, что всё это — ложь. Они не хотят сильную страну и сильный народ. Они хотят стадо, которым могут управлять. Стадо, которое верит в святых и притом ненавидят людей, которые творят чудеса. Стадо, которое отрицает просвещение в угоду традиции. Стадо, с которым можно обращаться, как с пушечным мясом.       Толпа ревела, и Илзе навела на командора Бёнингсона пистолет.       — Но больше мы не будем стадом, а он — нашим пастухом.       И застрелила его, заляпавшись в крови. Внизу, среди ревущей площади, закричала женщина — жена командора Бёнингсона, но её крик потонул в голосе сотен других людей. Илзе не знала, было ли это на самом деле или это достроило её воображение.       Илзе с площади дрожала, и слова лились из неё рекой.       — Вас пугают монстрами и ведьмами, считая за идиотов. Пока вы боитесь, королева и её чиновники могут вершить свои тёмные дела ради личной выгоды и корысти. Пока вы голодаете, они обжираются на пирах в стенах дворца. Пока вы страдаете, они купаются в роскоши. В ответ на ваши жалобы они бросают вам лишь крошки хлеба. И если вы пытаетесь воспротивиться, вас обвиняют в сговоре с ведьмами, сажают в тюрьму или карают смертью. Они без суда и следствия заставляют вас работать в жутком холоде, когда сами используют труд гришей, которых призывают вас ненавидеть. Так им проще искоренять целые поселения и забирать их к себе. Мы можем жить, только пока мы удобные.       — Военные молчат о повстанцах — людях, которые вытаскивают девушек из чиновничьих борделей, спасают детей, обреченных на смерть, и препятствуют сжиганию деревень. Они отказались от собственного благополучия ради того, чтобы что-то изменить, и их гораздо больше, чем может показаться. Это люди из самых разных сословий, из простого народа и из аристократии. Среди них есть и гриши тоже. Они так же, как и вы, любят Фьёрду, и просто хотят жить. Борются и девушки. Я — одна из них. И мне нужна ваша помощь, чтобы что-то изменить. Восстаньте. Перестаньте быть рабами, которых из вас делают. Отриньте ложь.       Руки Илзе дрожали; она спрятала пистолет, казавшийся тяжелее, чем на самом деле, назад, чтобы хоть немного скрыть это.       — Хватит жить в тисках страха и ненависти. Перестаньте слепо следовать за людьми, которые этого не заслуживают, верить в страшные сказки правительства вместо того, что видите своими глазами. Вы знаете, что ведьм не существует, знаете, что гриши — те же самые люди, что и вы. Они ваши соседи и ваши родные. И они несвободны так же, как и вы.       Прямая, как доска, Илзе возвышалась над затихшей площадью так, словно бросала каждому вызов.       — Вы делали вид, что не замечаете бед других, думали, что они вас не коснутся. Но они уже здесь. Командор Бёнингсон показал вам это. Вы можете не верить мне, обвинить в ереси, закидать камнями, но в следующий раз, когда вам плюнут в лицо, разрушат вашу жизнь до основания, прикрываясь несуществующими монстрами, в следующий раз, когда заберут всё ради войны, не вспоминайте меня. И если мои слова — лишь красивые речи, вспомните его.       Труп лежал у неё в ногах.       — Пока мы позволяем разделять нас, мы никогда не освободимся от гнёта.       А потом полетели камни. Не так много, как могло бы быть, но, честно, достаточно было лишь одного.       Спустя какое-то время Рут вернулась с известиями о том, что речь нашла отклик. Поднимался бунт. «Долой дрюскелле», — слышалось с улиц. «Долой королеву!»       Вилами и огнём местные жители гнали прочь солдат.       Когда Илзе шла по улице, не скрываясь, люди срывали со стен плакаты с её лицом и шептались.       Процесс начался.

***

      Близ города А. в убежище с ними ожидали грузовика два десятка беженцев из разоренных общин — гриши и просто люди, оставшиеся без крова. Деревенские знали, где они прятались.       Совершенно очевидно, что к ним наведались солдаты королевы. Их привели верные мученики Фьёрды, которым не пришлись по вкусу повстанческие речи. Какие-то подростки в том числе. Очень удобно было прикрываться гражданскими: военные полагали, что бунтарки не станут стрелять. Илзе не придумала бы хода лучше.       Но у неё был подвал, полный людей, искавших защиты.       Бунтарки открыли огонь, но лишь для того, чтобы не подпустить солдат ближе; они отказались стрелять точно по ним, боясь попасть в кого-нибудь ещё.       Тогда Илзе взяла ответственность на себя и подорвала ущелье. Они заминировали его накануне.       Никто из нападавших не выжил под камнями и снегом. Но люди под её крышей остались в безопасности.       Девочки всё больше смотрели на Илзе так, будто перестали узнавать.       — Единственное преступление, которое мы можем совершить, — это проиграть.       Джун неизменно вздыхала.       — Настанет время, когда все они будут так сильно бояться тебя, что не подадут руки.       Илзе видела это. Страхи, сомнения в их глазах.       Но тогда из поселения в поселение руки тянулись к ней, будто она чего-то стоила, благодарили за помощь.

***

      Информацию из королевского двора долгие месяцы поставляла Свеа — они узнали об этом от Гудлейва, передавшего послание Берга соколом. В нём также сообщалось, что девушка повесилась, не оставив предсмертной записки. Вероятно, её разоблачили, потому что неделей ранее родителей Свеа прилюдно казнили за государственную измену. Такие казни происходили по всей стране.       Илзе могла бы быть на её месте, если бы осталась.       Но это не спасло бы маму от лавины, накрывшей город, в который её отослали.       Не заставило отца стать другим человеком. Илзе ничего не слышала о его судьбе, но не сомневалась, что он нашёл лазейку. Может быть, отрёкся от неё сразу же, как на плакатах с её лицом появилась головорезка, больше не выглядящая, как невинная овечка, и надпись «Пропала без вести» под её именем сменилась на «Разыскивается живой или мёртвой» с обещанием щедрого вознаграждения от короны.       Готтфрида тоже взяли — он не выходил на связь, как некогда произошло и с сэром Ульрихом, придворным композитором.       Чем дольше Илзе занималась войной, тем больше узнавала о борьбе, которую вели люди десятилетиями до неё.       Они редко брали пленников, предпочитая добывать сведения иным образом. Слишком жестоко, слишком похоже на дрюскелей, считали бунтарки. Если отпустить пленных после, они могут рассказать что-то и о повстанцах, поэтому их нельзя отпускать живыми. Илзе проводила допросы сама и первое время была никудышна в них. Но всё менялось, как менялась и она сама. Боль стала меньшим из рычагов, которыми можно добиться желаемого. Ложь с легкостью выходила из её рта. Илзе старалась пробраться к пленнику в голову, чтобы убедить его помочь им.       — Тело не лжёт, — повторяла мадам Суси много лет назад. Илзе усвоила это назубок. Она следила за малейшими движениями в лицевых мускулах и упивалась ими. Понимала, как поймать эмоции. Знала, когда ей лгали.       Она помнила щуплого мальчонку с жиденькой бородкой, в глазах которого горела вера.       — Наша война священна, — твердил он.       — Едва ли хоть одна война может быть священна, — отвечала Илзе.       Им нужно было знать то, что он знал. Местоположение лагеря дрюскелей или коды, которые они использовали, чтобы пробраться на их базу. Хуже всего, что Илзе даже не помнила, почему убила его.       И не только его.       Вопреки всему, чему учили, паренёк боялся смерти, желал от жизни большего, чем умереть в подвале привязанным к стулу.       — Думаешь, твой бог желал бы твоей смерти? Именно ей всё и закончится, если ты не начнешь говорить.       Но именно так он и умер, рассказав им всё, что знал. Истощённый и сломленный. Она игралась с ним, заставляя слушать крики и верить, что они принадлежат его братьям по оружию. Медленно тушила в нём огонёк веры, пока он не стал напоминать тлеющую лучину. Пока мальчик не засомневался во всём, что знал, но не перестал бороться за жизнь.       Йосеф Бёргстрем. Одно из многих имён в списке людей, которых Илзе убила.       Девочки странно смотрели на неё после этого. Понятное дело. Илзе была жестокой.       Оправданная цена., думала она.       И теперь не могла спать. Бывали вещи похуже тюремного заключения и смерти.       Она вспоминала и других пленных, в особенности, одного, которого звали Эйрик.       Илзе не помнила, сколько тянулся допрос, но знала, что ходила к нему далеко не единожды. Иногда он молчал. Иногда говорил пару слов. Иногда молился. Илзе запомнила его лучше всех, потому что пленный, несмотря ни на что, вызывал уважение. Даже в то время, когда Идунн и Ева погибли на операции, а люди Берга доложили, что проиграли аванпост, который бунтарки помогли им заполучить. Когда отчаяние и злость надели на её лицо непроницаемую маску и, казалось, остановили сердце.       Все их встречи в воспоминаниях слились в один разговор. Ей не стоило увлекаться беседами с пленником и вдаваться в полемику, но выходило само собой.       — Даже если ваш бог существует, он жесток и беспощаден, а вы его жнец; верить в такого бога, подчиняться ему — преступление. Вы ведь осознаёте, что делаете, кому верны?       — Не трогайте моего бога. Я не всегда верил в дело дрюскелей. А потом оно коснулось меня лично. У вас когда-нибудь забирали всё, что у вас было?       Он часто угадывал. Иногда после допроса Илзе выходила такой, словно допрашивали её, а не она.       — Гриши забрали у меня всё. Вы же не дрюсье. Почему вы их защищаете? Они на всех нас держат зло, потому что мы не такие, как они.       — Вы делаете то же самое.       — Мы следуем за разрушением. Если есть сила, когда-нибудь она нанесёт вред. И когда это происходит, приходим мы. Виновные платят по счету.       — Многие из них виновны лишь в том, что родились.       — Скажите это тем, кто сжёг мой дом, пока я работал в поле. Со всеми, кто был в нём.       — Я сожалею о вашей потере, Эйрик, и не говорю, что все из них невиновны. В этой бесконечной войне многие наделали ошибок; боль порождает боль, на насилие отвечают насилием. Это порочный круг. Помогите нам разорвать его. Страдают простые люди, которые никогда никого не убивали. Ваш суд несправедлив, а методы преступны.       — То же могу сказать и о ваших. Вы скажете что угодно, лишь бы услышать то, что хотите. От меня вам ничего не получить.       — Я говорю правду. Просто она неприглядна для вас.       — Я не поддамся на ваш яд.       — Уже поддались. Признайте. В глубине души вы знаете, что я права. Королева…       — Ну вот, снова королева. Вы думаете, если посадите на её место кого-то ещё, всё изменится? Ненависть уйдёт? Истину не изменить. Прошлое не вернуть. Что есть человек против демона с силой бога? Букашка на их пути. Мы должны защищаться. Дело дрюскелей — великое сокровище Фьёрды.       — А должен быть народ.       Его изощрённая логика не была слепой верой, поэтому Илзе верила, что сможет его обратить. Напрасно.       Эйрика искали. Они допрашивали его в пещере, ставшей им временным лагерем, и не исследовали её, как следует. Там был лишь один вход. И когда их нашли, бунтаркам не хватило сил обороняться.       — Они знают, что здесь есть повстанцы, просто не в курсе, как много.       — Если схватят кого-то из вас, решат обыскать убежище. Вы не успеете эвакуироваться. Если схватят меня, возможно, обрадуются крупному улову. Я смогу потянуть время, отвлеку их внимание.       — У меня к тебе вопрос на засыпку, — заявила Рут.       — Ну?       — Почему они поверят тебе?       — О, это очень просто. Они думают, я одна из них. И я знаю капитана.       — Но ты наш лидер.       Илзе беспокоилась, что девочки слишком сильно цепляются за неё.       — Вы сами себе лидеры. Вы знаете, что делать. Сражайтесь за себя, не за меня. Помните?       Капитаном оказался Йорг. И да, они обрадовались крупному улову. И взяли её в плен.

***

      Много страшных поступков было на её счету. Но не всё, что она сделала, было плохим.       Не всё ведь?       Илзе вспоминала фьерданских детей.       Вот девочка зажигает на ладошке огонь и испуганно его гасит, когда видит Илзе. Потом, немного осмелев, снова зажигает. Илзе устраивает маленький театр теней и рассказывает девочке истории о времени, когда вокруг жили одни драконы.       — Даже во Фьёрде?       — Да, прямо при королевском дворе.       — Всё это неправда.       — Каждая история, которая рассказывается, — чистая правда.       Девочка смеётся.       — Не может такого быть! Твои концовки ненастоящие. Смелые девушки всегда находят хорошего мужа и живут с ним долго и счастливо.       — Ладно, возможно, все сказки о любви — ложь.       Бунтарок забавляли подобные сцены. Туве, проходившая мимо с пледами, подмигивала ей, Рут ухмылялась у котла с похлебкой, Идунн, ещё живая, сажала девочку себе на колени, щекотала ей нос и говорила, что Илзе просто скряга. Катарина рассеянно вертела в пальцах браслет из грубо выделанной кожи, слишком маленький для её запястья. Джун спрашивала:       — Какой была бы сказка о тебе?       — Упрямая девочка проходит сквозь суровые снежные пустоши, успешно поборов несчётное множество испытаний на своём пути, и воплощает мечту.       — Какая-то земенская сказка.       Еда попадалась разная — им не полагалось привередничать. Бывали дни, когда удавалось раздобыть или приготовить что-нибудь вкусное.       Как-то раз Катарина сделала ароматную выпечку — среди беженцев, которых они помогали переправить к Бергу, оказалось много детей. Огоньки в их глазах почти потухли.       Выпечки было немного, но уже неплохо, а главное — как раз вовремя.       — Будешь? — спросила Илзе мальчика, который отказывался есть, если она не будет. Щуплый, со впалыми щеками, он следил, чтобы ему не доставалось больше, чем остальным.       Он упрямо хмурил брови, но потом согласился.       — Отломи мне чуть-чуть.       Илзе протянула ему половину.       — Я же просилчуть-чуть.       — О, прости. Похоже, у нас с тобой разные понятия о маленьком, ты маленький — и твоё маленькое меньше.       — Я не маленький, это ты большая, — бухтел мальчик в ответ. Но булочку съел.       Другая половинка, которую оставила Илзе уходя, тоже пропала.       Ещё было другое воспоминание, о корабле, на котором она отправилась Кеттердам проследить, чтобы всё прошло гладко. Тогда участились облавы в портах, а беженцам нужно было пересаживаться на другие суда, отплывающие в Новый Зем и в Равку. Джун и Люкке плыли с ней, в экипаже — люди Берга.       Джун отсыпалась в каюте после встречи с людьми, забравшими её семью; она едва не убила их гвоздями из ящиков с рыбой в порту. Илзе остановила её.       Ей случилось учить девочку балету, чтобы отвлечь от воспоминаний об отплытии. Вместо станка они использовали перила на палубе. Девчонка долго набиралась уверенности, но в конце концов осмелилась спросить у Илзе, правильно ли, что она не скучает по отцу. Дрюскель, образцовый семьянин, запирал свою дочь-гришу в погребе, чтобы её существование не опозорило его.       — Знаешь, Эмма… Некоторые люди как облака. Намного лучше, когда их нет. [4]       Мать девочки оказалась поблизости и услышала ответ Илзе; возмущенно взглянув на неё, унесла дочь подальше.       Образ Илзе в глазах людей отличался — не всем нравилось, как она расправлялась с неприятностями.       Вместе с ними на корабле плыл пленник; Берг договорился с Торговым советом о его передаче, но всё должно было пройти без лишнего внимания. Когда берега замаячили впереди, Люкке доставила сообщение.       — Сокол принёс весть. В порту обыскивают корабли. Каждого мужчину забирают. Что нам делать с пленником, Илзе?       Она помнила ужас в его глазах. «Вы обещали, что не убьёте меня». Тело они выбросили в воду.       Нельзя рисковать.

***

      Кеттердам преподнес ей сюрприз. Передав пленника в руки властей, Илзе сидела в столовой отеля Гелдреннер. К ней подсела Римма.       Любое известие о прибывающих в страну торгашей проходило через её руки, окольцованные бриллиантами. В дорогом пальто с воротником из лисьего меха она выглядела как дама из высшего света. Улыбка сверкала на её лице ярче кристально чистых камней в крупных серьгах. С шампанским в руке, чуть загорелой кожей и россыпью веснушек на носу, с волосами, которые казались рыжее, чем когда-либо, Римма напоминала бронзовую статую древней кеттердамской богини лукавства. Столь же невероятная, как и раньше, Римма казалась сном и совсем не походила на мёртвую.       После той заварушки она бежала в Керчию, где просила убежища в обмен на сведения о фьерданских чиновниках. У неё была прорва информации.       — В свет Керчии я влилась, разумеется, блистательно, — разливалась Римма в своей привычной манере. Она стала женой богатого керчийского торговца.       Будущий муж очень волновался, когда говорил с ней, и, по её словам, это было видно и забавило. Илзе вспоминала Джину Велес и слова о том, как та потерялась замужем.       Потерялась ли Римма? Ей пришлось отказаться от всего отнюдь не по собственному желанию. Замужество не казалось тем, чего хотела амбициозная душа примы королевского театра.       — Ты счастлива?       Лёгкость, с которой говорила Римма, успокаивала.       — На самом деле, мне претило пресмыкаться перед ними. Тем более я чувствовала, что начинаю приедаться. Не за горами маячил конец моего бытия фавориткой. Не важно, как много цветов мне дарили, сколько знаков внимания оказывали, я была лишь одной из многих, так, временным увлечением. Бабочкой-однодневкой. Потом на смену пришло бы новое поколение, и от меня бы избавились. Я рада, что ушла.       — Спасибо, — произносили они одновременно и погружались в молчание. Сотни раз, когда Илзе думала об этом.       Казалось, Римма понимала, почему Илзе не улыбалась, смотря на человека в белом кафтане, её мужа, но об этом они не говорили даже во снах.       — Он равкианец, — поясняла Римма, проследив за её взглядом. — Родился там. Хорош, вот только я никак не пойму его любви к селёдке.       Воспоминание о Римме и о том, что с ней всё хорошо, грело душу. Как и память о бунтарках, о вечерах в построенной Рут иглу с горячим лесным чаем Катарины, о моментах, когда они были просто девушками и не вели войну, смеялись вместе, пока всё не стало слишком грязно.       Как и маленькая балерина, вырвавшаяся из кандалов, которую подарила ей Джун.       Она единственная осталась с ней.

***

— Расскажи мне историю. Мне так они нравятся.

Йорг шмыгнул носом раз, два, а вместо третьего он уже плакал. Слёзы лились рекой, он плакал сильно и с надрывом, и скоро, как то обычно бывает, пришёл в себя, вместе с тем чувствуя стыд и растерянность.

— Точно ливень неожиданно разразился над полями в Новом Земе, — улыбнулась Хильде, ласково поглаживая его по голове. Её нежные мозолистые руки обняли мальчика, будто всё будет хорошо. — Тучи не обещали ничего хорошего. Ну-ну, поплачь.

      Худшей пыткой для человека, совершившего нечто ужасное, порой является он сам. Оставь его наедине с самим собой — и услышишь вой, страдание, подобного которому нет на белом свете. Это демоны, нагнавшие его в темноте.       Лишиться сознания — роскошь, которая была недоступна в пыточной королевской армии. Как оказалось, пытки замечательно оживляют, но она уже уверилась в этом с другой стороны. Кричать от боли и плакать — не слабость. Молчать — всё-таки, выбор, за который приходится платить сполна.       Иногда, если везло, удавалось впасть в транс. Шаткий и недолговечный. Стоило тому, кто проводил допрос, выдернуть ноготь, реальность возвращалась во всей жестокой красе действительности.       Ей задавали множество вопросов о множестве вещей; как лидер анархистской группировки, Илзе могла стать ценным информатором, если расколется. Она оказалась болтливой, но не в том ключе, которого от неё ожидали.       — Где находится ваша база?       — Во Фьёрде.       Удар.       — Где именно?       — Везде и нигде сразу.       Психологическое давление было не только её любимым рычагом для допроса пленников. На ней испробовали всё то, что когда-то делала она, и порой истощенный разум играл с ней злые шутки; Илзе казалось, что голос за стеной, надрывающийся от муки, действительно принадлежит тому, кого она знала.       В такие моменты она напоминала себе, что будь здесь кто-то ещё, пытки бы прекратились; ей бы показали лицо второго пленного вместо клока волос и одежды. Неведение — хороший знак. Боль — тоже. Пока боль есть, они беспомощны.       Мысли, которых Илзе избегала месяцами, настигли её в плену. То была расплата. Кара божья.       Джель над ней посмеялся.       Он смеялся каждую ночь в углу камеры, пропахшей выгребной ямой.       Над ней и тем, что она сделала. Что совершила.       «Ты такая же», — хохотал он. — «Такая же, как все они».       — Никогда не поздно остановиться, Илзе, — говорил ей Берг, но она была уверена, что это произошло уже после плена.       — Знаю. Но если я остановлюсь сейчас, всё, что уже сделано, не будет иметь значения. Пройдёт зря. Всё, во что я верила, превратится в ничто. Снова.       Хор их голосов повторял в голове: «Одержимость никогда не принесёт тебе того, что желаешь».       Ей всё припомнили. Тогда и сейчас.       Каждый маленький грешок. Каждую большую катастрофу.       Расплата настигает рано или поздно, Илзе. Уж ты-то должна понимать.       Ярл Брум взглянул на неё в камере и скривился. Вместо левого глаза, небесно-голубого, как у коренной фьерданки запада, на красивом лице, грязном и покореженном злобой, лице, которое когда-то вызывало в нём постыдные желания, зияла кровавая дыра. Глупая девчонка.       Илзе помнила, как осторожно щупала кончиками пальцев веко, моргала, пытаясь осознать, надеясь, что темнота — это просто пелена крови. Она потеряла что-то важное, и это был не только глаз.       «Я собираюсь взорвать это место к чертям, если только не получу желаемое, джентльмены.»       «По старой дружбе я позволю вам унести свою голову отсюда. Пока что.»       «Не пристало вашему положению не признать бомбу, лорд Эйре.»       — Эт-т-то переворот?       — Хуже. Революция.       Бойкий голос принадлежал кому-то другому, не ей.       Повторяя прикосновение, Илзе смотрела в зеркало на протез с пугающим оранжевым зрачком, столь разительно отличающимся от второго, настоящего глаза. У Джун не оказалось материала для такого же цвета; тем лучше, решила Илзе, вернувшись: теперь её облик отражает огонь и ярость, бушующие в душе.       Сейчас это было напоминанием.       Илзе ничего не ждала, кроме смерти. Не скорой. Не лёгкой. Просто — смерти. Все дороги вели её туда.       А потом пришёл Йорг. После долгих дней пыток, Илзе не понимала, зачем он развязывает ей руки, почему снимает цепи с ног, для чего уводит прочь поздней ночью. Почему извиняется перед врагом, почему плачет, что не пришёл раньше.

— Следуй зову сердца, Йорг. Следуй зову Джеля.

— Не становись просто солдатом, который выполняет приказы. Не будь безмолвным винтиком в чиновничьей машине. Смотри внимательно, как бы не стать одним из них.

      Он выходил её, спас и, очевидно, дезертировал из армии. Ради неё, предавшей его в последнюю их встречу в королевском дворе. Некогда командир, теперь — предатель. Ухаживал за её ранами, следил, чтобы они оставались чистыми, не позволял уснуть, когда было слишком холодно, и бормотал какие-то нелепицы, укутывая её в одеяла своими нелепыми трясущимися руками.       — Серьёзно? Рассказываешь мне о своей бабушке? — рассеянно бормотала она. События тех дней в плену и после представали расплывчатыми, воспоминания о них путали все суждения Илзе о Йорге.       Он вернул её повстанцам и исчез, а Илзе снова подмяло колесами машины, которую она столкнула с горы.       С тех пор она знала: расплата не заставит себя ждать. Расплата уже была здесь. Вопрос времени, когда накроет с головой.       Вода напоминала о неотвратимости кармы и невозвратности времени. Илзе тонула каждый день.       Между ней и остальным миром пролег разлом. Девочки были рады видеть её даже после всего содеянного, но они помнили о милосердии, а она сделала слишком много.       Столько жизней оказалось загублено, и к стольким из них приложена её, Илзе, рука. Столько крови. Никогда не отмыться.       Пламя революции горело ярко, дело оставалось за малым. В её отсутствие бразды правления взял Берг; вернувшись, Илзе продолжала воровать, взрывать и убивать, строила планы, как и раньше, и отдавала приказы, но теперь — иначе. Не ей одной осколок попал в душу. Не одними бунтарками свергалась королева.       Фьёрда восстала.       И Илзе была во дворце, когда он опустел и королевская семья в спешке бежала из страны. На улице раздавались крики победивших.       Корона катилась вниз по лестнице. Илзе остановила её ногой, подняла, повертела в руках.       Берг ещё не говорил, как планирует править, но пусть придумает что-нибудь получше. Корона исчезла в ущелье. Может, вниз по течению кто-нибудь обрадуется.       Ей доверили последнюю работу, как человеку, который всегда добивался того, чтобы дело было сделано: отвезти Магнуса Опьера в Равку без казусов и молчать об этом после. Илзе не видела смысла говорить о том, как похожи друг на друга отец и сын.       — Ты предала свою страну! — прорычал Опьер ей на прощание.       — Вы и моя страна — разные вещи, — с чувством и холодностью отвечала она.       Его сын, король Равки, производил более благовидное впечатление.       Её собственный отец пережил войну и даже избежал суда; оказалось, он оставил должность, когда Илзе обличила себя как революционерку. Она видела его мельком; между ними ничего не изменилось. Он не пришёл, когда её судили.       Новое правительство, представлявшее собой парламент, нечто вроде торгового совета Керчии, установило Конституцию и выпустило свод законов с параграфом о военных преступлениях. Они должны были быть непредвзяты, а Илзе — отличный прецедент.       Берг сообщил ей об этом прямо.       — Тебя будут судить за всё, что ты совершила. Терроризм, пытки, убийство гражданских, похищение. Прости, Илзе. Ты героиня революции, но революция закончилась, и это — цена порядка.       Так было правильно.       Бывших членов королевской армии и дрюскелей тоже ждали судебные процессы. И тюремная клетка. Илзе предпочла бы видеть их мертвыми, но она много чего видела в искаженном свете.       Бунтарки меняли имена и оставались во Фьёрде. Берг постарался. Фрея уезжала в Новый Зем — за новой жизнью «туда, где тепло»; «Ненавижу холод», — бормотала она, садясь на корабль. Джун посмеялась над ней, когда Илзе спросила перед заключением, свидятся ли они ещё когда-нибудь.       — Будешь передавать посылки?       — Обойдёшься. Помнишь, как я сказала? Твоя сторона — не моя. Спасибо за всё. И удачи. Надеюсь, не свидимся.       Илзе отступила, будто обожглась. Сложно было сказать по её лицу, о чём она думала. Джун ушла, и мгновением после Илзе рассмеялась.       У них не было слезливых прощаний; девчонки легко простились с ней на веки вечные. Война уходила из их жизней, и они шли дальше. Каждая — своим путём.       Стоит полагать, они всё-таки прислушались к совету.

***

      Фьёрда росла. Менялась. Крепла. Некогда задубевшая и возмужалая, застывшая, как вода в озере, теперь она напоминала молодое дерево, трепетное, нежное и ещё совсем зелёное. Однажды оно могло превратиться в огромный ясень, чьи корни расползутся по всей земле.       Традиции не менялись так быстро, но люди учились жить иначе, чем раньше.       Города отстраивались.       Виновных всё ещё судили.       Девушки получили право голоса и свободу, могли устроиться на работу, отказаться от замужества и самостоятельно распоряжаться своей жизнью.       Гришам больше не нужно было прятаться. Чтобы их дети учились управлять своими силами, парламент приглашал учителей из Равки.       И пусть иногда во Фьёрде ещё горели костры прежних идей, жить в ней стало безопаснее.       Когда Илзе вышла из тюрьмы по амнистии спустя шесть лет, её поджидал Йорг. Он больше не походил на мальчишку. От жидкой бородки не осталось и следа, руки покоились за спиной, а в прямом взгляде читалась пугающая искренность и живой ум. Камзол, который он носил при дворе, сменился простой, толково пошитой одеждой без излишеств. Забранные в хвост волосы придавали ему возраста, а может, дело было в чём-то ещё.       — Джель не одобрил бы этого, — сказала она ему.       — Что ж, у каждого свой Джель и свои святые, — пожал плечами Йорг и бросил ей ароматный рогалик с корицей. — От бабушки.       Он никогда не спрашивал её о прошлом.       Илзе почти вспомнила себя, какой была до всего этого, в то время, когда только ступила в кордебалет. Закрывая глаза, на мгновение она могла вообразить себя той юной девушкой. Её волосы снова были цвета воронова крыла, как у матери, не тронутые лоском света, мысли — чисты и непорочны, движения — изящны и точны. Но из отражения на неё смотрел рыжий глаз яростной девушки, променявшей пачку на патроны.       Илзе уже не была ни ею, ни той далекой танцовщицей, мечтавшей стать великой.

***

Много лет спустя матери у колыбелей и путники у костров будут рассказывать истории об охотнице, которую увидели среди деревьев. Она была бледной, как луна, с зажатым в ладони луком, в мехах и с колчаном за спиной, словно древняя воительница. Её фигура по обыкновению являлась бедствующим всего на мгновение, однако разноцветные глаза девы смотрели прямо на них. Она подносила изящную кисть к губам и молчаливо призывала их к молчанию. А затем на её месте оставались лишь сугробы, словно она была миражом в снежной пустыне. Кто-то говорил, у девы был спутник — такой же молчаливый древний воитель. Иные утверждали, что она не так проста, и за девой тянулся длинный след крови, а в раскосых глазах плескалось безумие. Жилы девы гудели, требуя боя. Иногда она спасала от голодной смерти, иногда выводила из глуши. Но кое-что объединяло эти истории. Убийцы, шедшие по следу, никогда не появлялись снова.

Но куда дальше расходилась молва о школе, управляемой строгой директрисой, молодой девушкой, которую обожали ученики; каждому находилось занятие по его силам и таланту. Сын дворянина или дочь крестянина, одарен в философии или чудесами прелестен, — двери были открыты для всех, кто желал дорваться до знания и искусства.