Болезнь

      Одним из плюсов ночной смены была, безусловно, возможность мельком увидеть огни Москвы из чуть грязноватого окна такси, везущего Юлечку прямиком в теплые, ласковые Оксанины объятия. Прохладные порывы летнего ветерка врывались в салон автомобиля, заставляя рыжие пряди чуть трепыхаться, а самого майора — смешно жмуриться. Будь здесь Амелина, она точно бы заявила, что цветные блики за окном потрясающе ложатся на Юлечкино лицо, а потом делала бы красивые снимки десятками. Куда девалась добрая половина кадров (в основном, неудачных), когда старлей отправляла получившееся — загадка. Однако, Соколова могла поклясться, что видела в галерее телефона Оксаны папку с подобным содержанием.       Такси мягко тормозит перед подъездом невзрачной девятиэтажки, и откровенно усталый, злой голос водителя вытаскивает Юлю из состояния глубокой задумчивости. Она ссыпает мелочь в ладонь мужчины, делая это совсем неаккуратно — не случайно, а доказать, что не он один здесь вымотан. Пара монеток с глухим стуком падает на резиновый коврик, но майору уже нет дела до собственной вспышки раздражения. В окне их квартиры (сколько времени уже прошло, а Юлечку до сих пор греет мысль о совместной жизни) на мгновение показывается силуэт Амелиной — она машет рукой и снова скрывается. В груди словно парное молоко разлилось; майор буквально взлетает по ступенькам наверх, начисто позабыв об усталости.       Дверь была заперта. Озадаченно взъерошив аккуратно уложенные волосы, она порылась в сумке в поисках связки ключей. — Неужели так сложно дверь открыть… — беззлобно ворчит Соколова.       Небольшая уютная квартирка, в которой обычно и без майора разворачивается кипучая деятельность, была погружена в полную, непривычную темень. Не шумел ящик, показывая очередное бессмысленное шоу, не было слышно звуков льющейся воды в ванной. Юлечка знает и помнит: она взрослый и рассудительный человек, а потому вдаваться в панику просто глупо. Амелина сидит в другой комнате и смотрит кино. Почему так тихо?       «Просто надела наушники», — успокоила себя Соколова. Даром, что в пустой квартире в них нет необходимости. — Оксана?.. Оксана, я знаю, что ты дома!       Последующий Юлечкин возглас оборвался на середине, заглушенный чьим-то сдавленным, тоненьким всхлипом.       Старлей сидела на диване, комкая одной рукой носовой платок, а в другой сжимая телефон. Худые плечи содрогались, так горько она плакала. Рядом, на табуретке, почему-то лежал градусник и ворох пестрых пачек с таблетками. Вот на эту кучу и уставилась Соколова, силясь понять — что же все-таки произошло за ее отсутствие? Она помнила, как несколько часов назад Оксана провожала ее на дежурство, чуть улыбаясь и заботливо, невесомо касается пряди волос, заправляя их за ухо. Как привычно просит быть осторожнее. — Милая… — выдыхает майор, падая на диван рядом с Оксаной. Ласково кладет ладони на щеки, вынуждая посмотреть на себя. Хоть и догадывается, что уставший ее донельзя вид способен отпугнуть. — Что случилось? Расскажи мне.       Старлей пытается оттолкнуть от себя Юлечку и все плачет, плачет, так, что слова звучат совсем неразборчиво. А на красивом лице такой страх, что майорское сердце екает. Большими пальцами Соколова утирает слезы с щек и с волнительным ожиданием смотрит прямо в глаза. Без давления или строгости — лишь с безграничной любовью и привязанностью. Оксана последовательно не выдерживает: — Т-ты только… не броса-а-ай меня… — просит старлей, тем самым вгоняя Юлечку просто в ужас. Словно не замечая этого, продолжает: — Я болею… Смертельно-о-о-о… — взвыла Амелина и разревелась еще пуще, уже не реагируя на попытки Соколовой ее успокоить. Недолго думая, Юлечка ощутимо встряхивает Оксану, и подвывания затихают. Истерично всхлипывая, старлей круглыми глазами смотрит на майора. А сама зареванная, несчастная, словно уже умирать собралась. И бледная, как…       «Как покойник», — хмыкает про себя Соколова, едва удержавшись оттого, чтобы не дать себе подзатыльник. — П-помнишь, я гов-в… говорила, что у м-меня горло болит, когда я г-г… глотаю? — выдавливает она еле-еле. — И голос с утра хриплый… — Помню, ну. Ты же вчера воду ледяную хлестала на жаре, забыла? Ты из-за этого плачешь? Так сильно болит?       Вместо ответа старлей протягивает Юлечке телефон и кусает губы. Ей явно не хочется показывать то, что скрывается за блокировкой экрана. Но она имеет право знать!.. Несколько секунд пролетают в гробовой тишине. Наконец Соколова решается спросить — голос ее преувеличенно спокойный: — Рак гортани? То есть… Ты серьезно? — перед глазами у нее — первый попавшийся сайт в Яндексе, в котором расписаны симптомы данного заболевания.       Мгновение — и она не выдерживает — оглушительно хохочет, завалившись набок и утирая выступившие слезы. Нет, ну это ведь надо… На лице написано такое облегчение, что Амелина оскорбленно поджимает губы и шлепает несильно Юлечку по вздрагивающему от смеха плечу. Ей, смертельно больной, абсолютно не понять причины такого внезапного веселья. — Оксана… Господи, Оксана, ты же эксперт ФЭС! Рак… Нет, ну надо же..! — восклицает Юля, все еще хихикая. Видя, что старлей все еще упрямо на нее косится, она пододвигается ближе и доверительно сообщает, укладывая голову на голое, неприкрытое майкой плечо: — Ты застудила горло. Всего лишь.       Коктейль из обжигающего стыда, облегчения и непрошедшей еще взволнованности захлестывает Оксану с головой. Она прячет лицо в ладонях, что-то еле слышно бормоча. А потому не сразу замечает, что Юлечка бессовестно задремала, оставив ее одну наедине со стыдом и чувством вины.       Сайт из истории поиска был впопыхах удален.