пятьсот дней (без) стужи

чай с бергамотом и коньяком, две сигареты подряд. раз — и я снова с тобой не знаком. два — я тобой распят.

ты. иди нахуй. нахуй. черный. небрежный. хохот. рвёт. унитаз как плаха. больно. плохо. похуй.

~~~

344 это полная хуйня, если честно. все эти «давай останемся друзьями», «а моя бывшая поздравляет меня на все праздники», «мы хорошо общаемся». все эти лайки в инстаграме, взаимные подписки и неудаленные фотографии с поцелуями и букетами. «это был такой период, да, мысейчасневместенофотографииоставилимытакрешиливсевпорядкевсевпорядкевсевпорядке». я не в порядке. я смотрю на фотографию в ебучей рамке уже полчаса и не могу решиться отправить ее в мусорный мешок — к прочему мишиному хламу. туда уже улетели две книжки толкина, его старый свитер, носки с далматинцами и простая белая кружка из икеи., а теперь я стою у своего книжного стеллажа, занеся руку над несчастной рамкой, где мы оба улыбаемся, и не решаюсь сбросить ее в пакет ко всему остальному. фотографии было полгода. у миши на ней еще есть силы лыбиться в камеру, положив руку на мои плечи. я тоже улыбаюсь — по-своему, сумрачно, но красиво, так, как всегда шло, вполсилы. у меня дрожит рука и нижняя челюсть. рука — потому что затекла. челюсть — потому что поговорка «с глаз долой — из сердца вон» правда рабочая штука. пока я не видел эту дурацкую рожу, было абсолютно насрать. ну как, абсолютно — мне нечего было жалеть, я просто праведно злился и бросал вещи в пакет так, как будто каждая нанесла мне личное оскорбление. сейчас стало жалко, потому что накатили воспоминания: миша, матерясь, натягивает носки с далматинцами, которые харизматично вываливают языки до самой пятки. миша пьет из кружки воду прямо из-под крана и на шее у него движется острый кадык. миша читает, устроив гнездо из пледа под батареей, и делает пометки черной гелевой ручкой. миша миша миша. противно и скверно. нежное мясо только остывшего сердца снова начали подпаливать — неосторожно и слишком горячо. я сглатываю и морщусь: горло пересохло. безвольно роняю пакет на пол. пинаю его ногой.

~~~

через полчаса была попытка взять реванш — и я снова застыл перед гребанной рамкой, как будто это была какая-то медуза горгона, обращавшая меня в столб. пока не видел мишиного счастливого лица, улыбающегося с фотографии, я был полон решимости «выбросить эту хуйню»., но только на глаза попадались ямочки, веснушки и взъерошенные перья ржаных волос и все. туше. миши тут не было, но он умудрялся звучать отовсюду, ненавидимым мною ехидным тоном. — а что это тут у нас? серж, это просто рамка, она тебя не укусит. — ты такой сентиментальный. — ну не куксись. внутри скололо и затвердело что-то неприятное и горькое. я застыл, потому что вспомнил день, когда они сделали эту фотографию. мы были в питере. это был апрель и погода стояла отвратная: полчаса светило солнце, а потом два часа лил дождь, чтобы потом снова выглянуло солнце и превратило воздух в водяную баню. миша тогда придуривался с кофе из ларька и весь облился. набирал его в рот, надувая щеки, и пытался улыбнуться, и облился. дебил, тыкаю себя я, когда понимаю, что внутри теплеет от воспоминаний: миша, запах латте и дождя и пухлые голуби. потом тепло, пойманное светом внутреннего тюремного прожектора, нервно застывает; облизывает губы, пугливо отшаркивает и убегает обратно, прочь. дебил, тыкаю я мишу, когда тот обливается. в ушах снова его смех. снова улыбка. снова красные от ветра уши. снова снова снова снова снова. это какая-то блядская карусель болезненности, на которую у меня безлимитный абонемент. и не спрыгнешь, потому что она крутится, как бешеная, и тошнит тебя так сильно, что вырвало бы уже своими органами, но не настолько, чтобы тебя буквально тошнило. мишины глаза на фото — очень теплые. у меня начинается мигрень. у меня есть догадка, что я сам себя наебал. что не было никакого миши бестужева-рюмина, и что вся эта квартира, вся эта мебель, все эти фотки, все эти книги и носки с далматинцами — одна большая галлюцинация. только у меня теплым касанием у запястья жжется татуировка и в комнате все еще пахнет мишиным парфюмом. я роняю голову на руки — жалею, что она не может отвалиться совсем, с концами. было бы хорошо. еще было бы хорошо вымыть голову изнутри, чтобы выкорчевать оттуда эти два с лишним года, вырвать с корнями эту ебучую боль и триллиард воспоминаний, выскакивающих в самый не подходящий момент. звонит телефон. надо поменять мелодию звонка — песня слишком ассоциируется с бестужевым. — алло? — сереж? — что? ты хотел убедиться, не вскрылся ли я, да? не вскрылся. еще вопросы, пестель? — что ты делаешь? — собираю вещи. — чьи? сука. — твои, блять, если еще раз спросишь. — ты все собрал? сережа бросает взгляд на фотографию. — да. — квартиру смотрел? — да. я безбожно пизжу. — врун. — отсоси. — он тебе не звонил? блять. блять. блять. — нет. буквы об зубы крошатся и оседают на языке мерзким меловым вкусом. — а ты ему? — я на еблана похож? — ты похож на взрослого человека, — вздыхает паша. — был похож, — поправляется. — ой, да иди ты нахуй. — не вздумай опять напиваться. — да, мам. я бросаю трубку, пока пестель набирает воздуха для очередного вопроса. или очередной тирады. или для того и другого одновременно. я пнул стеллаж и тот упал на пол грохотом из битого стекла, дерева и бумаги. потом я прыгал на одной ноге до кухни за льдом. потом выуживал из холодильника бутылку шампанского и пил прямо из горла, между глотками прикладывая к вискам. мигрень противно волнуется в черепе, то усиливаясь, то ослабевая до такой степени, что я наивно верю, что все прошло. через час снова звонит телефон. снова думаю: надо заменить херову песню*. — алло. — привет. — привет. бутылка пустым пузырем зеленого стекла прирастает к руке. телефон прирастает к уху. бесполезный кусок пластика и металла. — можешь завтра забрать вещи. где-то с часу до трех, меня не будет. — настолько не хочешь меня видеть? — удивительно, но да. — сереж… — хуёж. бестужев явно сжимает губы. как всегда в такие моменты: тормозит, чтобы подумать, жует нижнюю, считает про себя, чтобы успокоиться. — хорошо, я… я заеду завтра. и носом шмыгает. и голос у него не его. ломкий какой-то, фальшивый, нетрезвый, нетвердый, больной. — вот и хорошо. — ты правда уедешь? опять двадцать пять. — да, бестужев, я правда уеду. не выдержу, если не die бог увижу где-нибудь на улице твою рожу. — ты пьян. — а ты гандон. я бросаю трубку. я бросаю бутылку. не фигурально, а буквально — через всю кухню, в стену под кирпич, и осколки во все стороны сыплются, как зеленое конфетти. вытирая глаза тыльной стороной ладони, сдавленно матерюсь. потому что the cure пели, что мальчики не плачут, да? все вещи, которые раньше любились, теперь только раздражают и вызывают приступы агрессии. я ненавижу его ерничества, голос, нос, подбородок, скулы, шутки и привычки. одежда и запах, щенячье выражение глаз, манеру переходить на французский, тонкие руки и любовь к мешковатой серой спортивной одежде. я ненавижу его плейлисты с глупыми названиями. ненавижу его любимый фильм «человек швейцарский нож». ненавижу его веснушки. дурацкие пигментые пятна на его переносице и скулах. если я буду думать об этом всем достаточно долго, то захочется кричать. очень громко и очень долго, на излом. это, нахуй, невыносимо. это невозможно. я закуриваю четвертый раз за день и стараюсь не думать, что вообще-то год как бросил. пошло оно нахуй. пошли они нахуй. прижигая татуировку у сгиба запястья сигаретой, я не думаю, что будет так больно. похоже на укус огромной ядовитой осы, или как если бы на голую плоть лили спирт. маленький рисунок скрывается за красным кругляшом пульсирующего ожога., а помнишь, мы думали, что это навсегда? идиоты ебаные. что вообще движет человеком в такие моменты? гормоны? химия? не понимаю. не знаю. не хочу знать. это противно, осознавать себя жалким влюбленным недоумком спустя так много времени. это противно, пропускать через себя поступки и слова, и понимать, что говорил-то их не ты. хуй знает, кто это говорил. какой-то ненормальный, который караулил тебя после пар на лавочке в соседнем сквере, который добросовестно учил французский и читал гюго, который набил гребанную татуировку, хотя до этого зарекался: «парные татуировки? бред собачий. идиотизм. глупости для сопливых школьников». ты же никогда не думаешь, что именно с тобой случится это ебучее «перегорели». ты же никогда не думаешь, что через два года вы будете орать друг на друга до белой пелены перед глазами. орать так сильно, что потом больно разговаривать. я в тебя рухнул, как в пропасть, и никто не сказал, что на дне у нее острые шипы и ловить меня никто не будет., а ты и рад был. ты мне объятья распахнул и в себя с радостью принял — привет, сережа, я миша. я миша. я разобью тебе сердце. не потому, что мне сильно этого хочется, и не потому, что этого хочется тебе. я сделаю это нечаянно, но так больно, что ты будешь помнить мое лицо до мельчайших подробностей и через два года и через три года. я сделаю это нечаянно и извинюсь, потому что я воспитанный и вежливый молодой человек. может, я даже куплю тебе клей момент, чтобы ты попытался слепить осколки. скорее всего, нихуя не получится, но ты попытайся, ладно? ты постарайся, дорогой, а я пошел. пока. как бы мне хотелось, чтобы при знакомстве над головой у людей загорались датчики. зеленые, желтые, красные. зеленый был бы у паши: друг, кореш, товарищ. желтый горел бы над преподами в универе. красный — миша. я разобью тебе сердце держись от меня подальше проваливай уйди исчезни пожалуйста. хотя, наверное, это бы не сработало. потому что меня тянуло бы к тебе с еще большей силой. как в детстве, когда говорят, что нельзя трогать подошву утюга, когда он включен в розетку. она не выглядит опасной или горячей. она выглядит, как всегда. и поэтому, когда ты кладешь на нее свою маленькую четырехлетнюю ручку, ты не ждешь подвоха. сначала ты даже не чувствуешь., а потом ты орешь, плачешь и падаешь со стула, на который встал, чтобы достать до гладильной доски, и баюкаешь обожженную ладонь еще пару недель. и остаются шрамы — чтоб неповадно было. помни, мол, придурок. дети ничему не учатся. я тоже ничему не научился. потому что выуживаю ебучую фотографию из обломков и осколков и смотрю на фотографию чертовы полчаса, позабыв о боли в обожженной коже.

~~~

1 — миша. — сережа. рука у него теплая и сухая и жмет он крепко, хотя и выглядит сухощавым. я не могу сдержать улыбку. у него симпатичные веснушки и мягкая на вид серая толстовка. у него веснушки на переносице и очень теплые глаза. карие, но не темные, а прозрачные и яркие, как янтарь. как хороший виски или эрл грей. милый, но ничего особенного. ни на запах, ни на вид, ни на вкус, ни на ощупь. обычный. ну, может, только чуть симпатичнее — будто вечно удивленно выгнутые дуги бровей, темные, настороженные глаза, сломанные, да не склеенные веки. будем друзьями, думаю я.

~~~

123 я люблю его ерничества, голос, нос, подбородок, скулы, шутки и привычки. одежду и запах, щенячье выражение глаз. манера переходить на французский, тонкие руки и любовь к мешковатой серой спортивной одежде. я люблю его плейлисты со смешными и названиями. его любимый фильм «человек швейцарский нож». люблю его веснушки. красивые теплые пятнышки на его переносице и скулах. люблю, как звучит его смех. люблю, как он иногда выглядит по-детски растерянно и наивно. люблю то, как мы похожи — любим одних и тех же исполнителей и авторов, говорим по-французски и имеем «активную гражданскую позицию». люблю то, что он меня всегда понимает. люблю то, что он мне доверятся и что мне хочется доверяться ему в ответ — без оглядки и без боязни. прыгать с головой в эту пропасть с именем михаил бестужев-рюмин и знать, что где-то совсем возле дна меня поймают чьи-то теплые, температурные руки. что он будет рядом. что я буду рядом.

~~~

— что такое любовь? паша: эм. ну. это когда тебе не ебут мозги за то, какой ты трудоголик. и когда ты приходишь домой после восемнадцати часов в офисе, а тебя встречают без претензий, но соскучившись, и обнимают. и когда не надо постоянно думать, что ты недостоин человека рядом с собой. еще это запоминать мелочи, типа что она ужасно не любит лук или не носит каблуки, что она пользуется только определенным брендом косметики, что у нее есть шрамик у корней волос на лбу, что она ответственная, добрая и умная. любовь это удивляться, как она терпит твое ворчание. аня: ну… может, конечно, прозвучать, как вкладыши из лав ис, но мне кажется, что любовь это принятие, уважение и выбор. — то есть, любовь выбирают? аня: всегда. да. я так думаю. многие, конечно, говорят, что мы не выбираем, кого любить, и этот концепт многим подходит — просто влюбляться., но я всегда выбирала своих партнеров. и сережа мишу тоже выбрал. миша: любовь? какая любовь? вам что, девять, вы верите в любовь? — а ты нет? миша: нет. после того, как родители развелись через девять лет брака, я мало во что верю. — но у тебя же были отношения? миша: мне здесь отвечать мемом «вы не понимаете это другое», что ли? отношения не равно любовь. — ты никого никогда не любил? миша: нет. — а сережу?

~~~

3 миша выдергивает наушник. — о, я тоже люблю нирвану. это внушает уважение. — курт кобейн был моим подростковым крашем. — ха-ха, да, он классный., но кортни лучше. — никто не предпочтет кортни лав курту кобейну. — в этом и смысл.

~~~

133 — с чего ты решил, что это все — хорошая идея, зай? папа манерничал. паша манерничал, когда начинал злиться. — ты не понимаешь. — что я не понимаю? ты говоришь, как у вас все замечательно, а на следующий день у тебя истерика. потом депрессия все выходные. ты стал куда больше выпивать, почти не спишь и выглядишь как труп. что за ебучие эмоциональные качели? — я понимаю, что с твоей стороны это выглядит так, но ты пойми — мы с ним как две половинки. — какие, нахуй, половинки, муравьев, ты вроде целый. 320 — и что, все, типа, кончено? — типа. — не раскисай только прямо здесь, пожалуйста, — паша морщится. — я тебе говорил, что у вас все было слишком по пизде, чтобы кончиться чем-то нормальным. — ты третий человек, который говорит мне то же самое. — ты драматизируешь. — он меня бросил. — ты должен был сделать это раньше. — он меня бросил. — господи, сереж, тебе надо забыть и забить. это были довольно токсичные отношения, и ты сам много раз об этом говорил. — я не… — я не говорю, что твой миша хуевый, или что ты хуевый. я говорю, что вам хуево друг с другом. такое случается. это не конец света. это конец света.

~~~

32 миша скалит кафельные мокрые зубы. он пьянее меня, облизывает губы и ловит блики от фонарей в свои радужки — как в сетку. я туда тоже попался, как какая-то глупая рыбина, выбившись из сил, стараюсь вырваться, но у меня не получается. не получается. — можно тебя поцеловать? — вырывается у него против воли. — делай, что хочешь. меня ломает.

~~~

345 я ненавижу все. я ненавижу стул, стол и окно. это что, вчерашний чай в кружке? ненавижу чай! и тебя ненавижу. ненавижу!!! господи. телефон разрывается третьим входящим от паши. и в который раз я думаю, что нужно заменить мелодию звонка. — алло? — спускайся. — мне нужно еще… — спускайся, муравьев, — трубку отбирает бельская. пестель, падла, просил же его не брать ее. — или я поднимусь., а вот это уже угроза — если она поднимется, мне хана, как минимум, за разъебанный стеллаж. — обуюсь только. может, это совершенно идиотская идея — везти меня на долбанный обед, но я послушно натягиваю первую попавшуюся толстовку, кроссовки, запираю дверь и спускаюсь вниз пешком. если сосредоточиться на физической заебанности, то душевная боль понемногу отпускает. совсем понемногу., но отпускает. иду, ненужный мише, ненужный самому себе, по подъезду и думаю, что это все — сплошной затянувшийся ночной кошмар. что это мне просто мерещится, и я сейчас проснусь, будет воскресенье, будет теплое солнце в окно мишиной квартиры, белые простыни и одеяла и его вихрастая рыжеватая макушка, торчащая из-под горных хребтов складок постельного белья. будет кофе и бутерброды с сыром, привкус медовой зубной пасты на корне языка. может, ударится головой в стенку и проснуться? а если не проснуться, то глупо умереть, но перестать так тупо страдать по человеку, которому дела до меня нет. может, все катилось в пизду действительно с самого начала. может, паша был прав, а я был просто слепым влюбленным придурком. миша всегда был таким отрешенным. он позволял себя любить. позволял мне быть рядом, целовать, прижимать к себе и ласково гладить его красивую кожу. я всегда думал, что если ты любишь кого-то так сильно, тебе не могут не ответить взаимностью. жизнь оказалась чуточку сложнее. страшнее. как он сказал, он мне никогда ничего не обещал. он мне никогда ничего не давал взамен. он просто п о з в о л я л. снисходил без высокомерия, но все же снисходил. я унижался до его ленивой тоски и телефонных звонков после ссор в четыре часа утра, до его извинений и ночных пробежек через весь город ко мне — виснуть на шее, сопеть куда-то мимо уха и шептать прости прости прости я был не прав я дурак прости прости прости. сейчас это все еще больнее — нахуя это все было, если ты, миша, не хотел ничего серьезного? нахуя?

~~~

319 не такой я ждал реакции, пока нес домой новость о переезде и новой работе в питере. вообще, нахуй, не такой. ожидания: я приду домой. миша откроет дверь — заспанный, как всегда, после дневной дремы, лохматый, уютный. полезет целоваться, клюнет в щеку и сразу отстранится. я буду улыбаться, и он в итоге оттает — поцелует еще раз, уже нормально. потом я покажу пакет с продуктами и вином. буду делать загадочный вид, пока накрываем на стол, и ни слова не скажу, что за повод, а потом случайно оброню, что мы переезжаем в питер. кадр — мишино счастливое, лучащееся лицо. реальность: я пришел домой весь заторканный и облитый из лужи и из неба, но, тем не менее, сохраняющий добродушный, радостный настрой. миша открыл мне дверь удивительно бодрый и совсем не сонный. и совсем не уютный — такой же мокрый и задолбанный, как я. где он был? у него же выходной? не стал спрашивать, разулся и, улыбаясь, отдал ему пакет. ничего не спросил. не удивился. был где-то в своей голове, далекий-далекий, как звезды и счастье. — мне дали работу в питере. — а? вдох. — мне дали работу в питере. — о. правда? — да. сегодня сказали. — я… ты поедешь? — ты? я думал, мы поедем. морщится, как морщится, если молоко скисает. — какие тут мы, сереж? какие мы. ну да. — мы с тобой… — мы с тобой просто друзья… — охуенная у нас с тобой дружба, миш. поцелуи под дождем, секс в душе, ебучая совместная квартира. друзья, блять, не разлей вода. я вот с пашей дружу, но мы с ним почему-то не спим, не объяснишь? это у нас с ним ненастоящая дружба какая-то? — прекрати кричать, — снова поморщившись, сказал он. я и не заметил, как повысил голос. — это довольно сложно. — а ты попытайся. и вот опять. обычно меня и окружающих забавляло, что мы оба — ехидные придурки, и каждый раз стараемся друг друга переспорить, но сейчас было не смешно. у меня внутри бензином пахло и полыхало зеленым сердце, которое миша поджег одной неаккуратной фразой. — я же сразу тебе сказал, что не хочу ничего серьезного. я не хочу бросать учебу и переезжать с тобой в питер. — то есть, это всё? — я не говорил, что мы теперь должны расстаться. — а как ты, блять, представляешь наши дальнейшие отношения, друг? я с тобой дальше дружить в губы не хочу. и не могу. ты бы определился уже. я давал тебе время подумать, миш. меня заебала эта толкотня невнятная. мы друг другу кто? мы друг другу зачем? тебе вроде вполне заебись и мне всегда больше всех надо. поэтому мы либо расстаемся, либо остаемся вместе. решать тебе. он набрал воздуха, чтобы выдохнуть короткий ответ: — тогда мы расстаемся. стеклянная скорлупка моего сердца, перегретая бензиновым огнем, треснула и осыпалась прямо на нежное, кровоточащее мясо. мое сердце все еще билось в ритме его имени, но в этом больше не было никакого смысла.

~~~

345 ½ небо с циррозным солнцем заглядывало в окна кафе беспрестанно и нагло, вперяя в меня одноглазый взгляд. ну как, сереж, жив еще? не вскрылся? а я вечером вскроюсь, да. вскроюсь и расплещу кровь по небесной коже, чтобы стекало до самой ночи. чтобы ты пугался каждый раз, проходя мимо окон. я вяло ковыряюсь в пасте вилкой. аня смотрит на пашу агрессивно, мол, поговори с ним. паша молчит. я молчу. молчит мое сердце, переставшее отбивать ритм чужого имени. к ожогу, спрятавшему татуировку, добавилось два новых. пестель выглядел расстроенным больше, чем я. меня это бесило. — я посмотрел вчера квартиры в питере, — выдавил я, чтобы только заполнить чем-то этот хрусткий вакуум вокруг наших голов. — нашел пару вариантов, на следующей неделе поеду смотреть. — о, можно с тобой? — вскинулась аня. — я давно хотела в питере подругу повидать, как раз вместе смотаемся. — ага, — кивнул я. — давай. во рту завяз противный кисло-сладкий помидорный вкус соуса и пресное тесто. — мы так и будем делать вид, что все в порядке? — подал голос паша. — или обсудим факт, который так и висит над этим столом: вы с мишей расстались. — мы это обсуждали, — тон моего голоса понизился в градусах где-то на уровень северного полюса. — не так, как надо, — а его тон был мягкий и адекватный. без наезда. — что ты хочешь обсудить? — в первую очередь, твою татуировку. что ты сделал? — выжег, — спокойно ответил я. стоило сказать это таким тоном, чтобы посмотреть на их лица. — не надо так. — по-хорошему, не надо было ее набивать. — ты был влюблен, — аккуратно начала аня. — это неважно. — я махнул рукой. — неважно. он сегодня заберет вещи и, я надеюсь, мы больше не увидимся. — ты его ненавидишь? — я к нему ничего не чувствую.

~~~

— ну и зачем ты расхуярил стеллаж? — раздался вопрос, как только я перешагнул порог и закрыл за собой дверь. квартира из-за заката стала аквариумом, залитым апельсиновым соком. — и тебе привет. миша сидел на диване в комнате. глядел молча. волосы у него теперь доставали до бровей и отбрасывали нежные тени на его лоб и глаза. — я его нечаянно уронил. — нечаянно уронил, а потом пинал ногами? — это неважно. твоих вещей на нем не было, чего ты переживаешь? — я за тебя переживаю. — а у тебя больше нет права за меня переживать. его как отрезало. зажмурился, как от пощечины, опустил голову. и ушел.

~~~

500 мы столкнулись у той самой кофейни на набережной. столкнулись практически нос к носу, до последнего не узнавая, не замечая. недоношенное: — привет. — здравствуй. он все такой же — только кроссовки новые, яркие и чистые. зная мишу — ненадолго они такими останутся. в руке — стакан с американо. наушники. все так же похож на тинейджера. все так же смотрит по-взрослому и настороженно. — а ты какими судьбами тут? я думал, что если мы встретимся, то я и слова из себя не выдавлю. что мне будет больно и тяжело, но мне было удивительно нормально. — к девушке приехал. брови поползли вверх. — ты? к девушке? в другой город? да вы, никак, романтиком заделались, мишель. он засмеялся. — возможно. странно это все, да? в смысле, это ты всегда меня убеждал, что романтика существует, и любовь тоже, а я отнекивался. — я любил тебя. сверился с собственными ощущениями — верно ли, что в прошедшем времени? более, чем. его не задело. меня тоже. — знаю. мне жаль. — а мне нет. в конце концов, ты мне не изменял и не пользовался. и с самого начала предупредил, что не хочешь ничего серьезного. — я разбил тебе сердце. — это неважно, — отмахнулся я. на запястье светились белой тонкой кожицей шрамы от ожогов. — ты был прав, — между прочим сказал я. — любви нет. — эй, — серьезно сказал он. — пойдем-ка. утащил меня в какой-то сквер. — помнишь? мы тут тогда и сидели. пухлые голуби, как будто те же самые (а может и правда те же самые) топтались по асфальту цвета гнилой сливы. — и что ты хотел сказать? — я понял, что был глупым. знаешь, я правда не верил в любовь, и в чувства, и в романтику. с тобой расстался и думал, что никогда никого больше к себе не подпущу., а потом появилась она и… не знаю. если ты чувствовал то же самое ко мне, то я безмерно благодарен и мне все еще очень жаль, что я не смог дать тебе этого в ответ. — не надо извиняться за то, что не смог полюбить меня. — ты в порядке? — я в порядке. — тогда ладно. на прощание он стиснул мне ладонь — руки у него были такие же теплые и сухие, сильнее, чем кажутся. я глядел на его удаляющуюся макушку, пока его не проглотила толпа.