Одуванчики

Она искренне любила их. Маленькие легкие цветы. И что ей в них нравилось больше всего — возможность улететь. Куда-то далеко, куда уносит ветер. Она любила это. А когда у неё появилась причуда, она искренне радовалась этому. Мама, я как одуванчики! А сейчас она напоминала лишь остатки от своей оболочки. Пустой. Осталась только боль. Урарака знала что это все из-за неё. Из-за ее глупой любви. Она скрывала, мучилась и не понимала откуда эта боль.       А потом появились цветы. Их было много. Она видела под кожей стебли, видела как разрывается тонкая кожа, выпуская наружу отнюдь не прекрасный бутон, испачканный в ее крови. И когда ее стошнило в школьном туалете, она надеялась что хоть там их не будет. Но нет. В луже воды на кафельном полу были сморщенные, безобразные цветы на длинных стеблях. Мама, я ненавижу одуванчики Когда ей больно, Очако идёт на крышу. Когда ей не хочется никого видеть, Очако идёт на крышу. Забирается в укромный уголок, откуда ее не видно и лежит, глядя на небо. И в голове как назло предстаёт картинка из детства. Как она лежит на маминых коленях, сдувая с одуванчика в руке семена. Ветер уносит их высоко в небо и они летят. Но возвращаясь в реальность. Очако выросла, на ней школьная форма, она лежит на плитах, горячих от солнечного тепла и она больше не любит одуванчики. Это ее место покоя, где она может пережить очередной спазм, сплюнуть цветы в пакетик и после выкинуть его куда-то, где его не найдут. Она пропускает уроки, но ей как-то пофигу. Она не может находиться в душном классе, слушать лекции. Не может. Одуванчики не выносят этого. Они любят свободу. Но почему путь к свободе лежит через ее тело? — Очако. — Твёрдый голос останавливает ее. Она крепче сжимает лямку сумки на плече и замирает. — Что происходит? — С каких пор тебя волнует что-то подобное? — Глухо спрашивает она через ткань. — Потому что я хочу узнать с каких пор ты носишь маску и прогуливаешь уроки. — Он еле держится, по интонации и тому, как дрожит голос это прекрасно ясно. Но Очако только втягивает голову в плечи и бежит от него прочь. Она только слышит как он кричит ей вслед, и только ускоряется. Сидя в кабинете врача в плотном бардовом свитере и джинсах, Урарака ждёт вердикта. Молодая женщина с рентгеновским зрением внимательно оглядывает ее. — Пройдите за ширму и снимите одежду. Очако слушается. Тут нет тех, кто мог бы проводить ее взглядом, но все равно на душе липко и неприятно. Прямо как в те моменты, когда ее тошнит от слишком долгого использования причуды. Она стягивает свитер, снимает джинсы и ёжится от холода. Не май месяц, а отопления в этом углу кабинета нет. Но есть и плюс. Холодный кафель под ногами позволяет не забыться и не отключиться от этого мира насовсем. Пока ты чувствуешь боль — ты жив. Пока ты хоть что-то чувствуешь — ты здесь. Зашедшая за ширму врач снимает очки и оглядывает ее тело. Медленно, но у Очако нет никаких ощущений. Она просто проходит процедуру. Процедура которая отсчитает дни до твоей смерти. Через несколько минут женщина одевает очки и говорит что Урарака может одеться. — Что вы видели? — Цветов в твоём теле слишком много. Они растут не слишком быстро, но быстро размножаются и появляются новые бутоны. Они уже не такие мягкие. Кончики стеблей будут достаточно остры, чтобы разорвать твою кожу. Они хотят на свободу. И лучше тебе бы решить проблему с человеком, из-за которого все это началось. — К чему такая спешка? Я читала, что больные этим проживают несколько лет, а моя жизнь под угрозой уже сейчас? — Деточка, в этих книгах зачастую нет ни слова о том, что эти люди сходят с ума от боли, а после кончают самоубийством. Очако замолкла. Эта женщина была права с одной стороны. Но с другой… Очако не могла заставить себя это сделать. — Есть другой способ? — Выход есть всегда. Вопрос в том, понравится ли он тебе. — Вздохнула врач, выписывая ей рецепт на лекарство по замедлению роста. Урарака вышла из кабинета со смешанными чувствами, сжимая в руке листок. Женщина в аптеке посмотрела на неё сочувствующими глазами и молча сунула упаковку. Жалеют. Ее жалеют. Урарака Очако — та, кто хотела стать супергероем, спасать жизни, сейчас ходит под полными жалости взглядами из-за тупых цветов и не менее тупых чувств. Домой она бежит, спотыкаясь — цветы, корябая горло, вновь лезли к свету. Спазм скрутил ее, когда она залетела в коридор, хлопнув дверью. Вышедшая на звуки мать лишь ахнула и прикрыла рот руками. Очако вытерла губы от крови и тихо попросила воды. Им с матерью предстоял долгий разговор. В тот же вечер она слышала как мать тихо шептала отцу что-то, а после в дверь ее комнаты постучали. — Очако, доченька. — Пауза. А что сказать подростку который понимает что скоро умрет? — Очако, все будет хорошо. Она вздохнула, снимая с губы желтый лепесток. Да, конечно будет. После ее смерти. Экран телефона мигает; пришло новое уведомление от Тсу. Подруга искренне волнуется за ее состояние. Очако пишет что все отлично и это просто ангина. После перекинувшись парой фраз с волнующимися одноклассниками, брюнетка наконец выключает гаджет и обводит взглядом комнату. И замечает в углу, на стопке книг ту, что еще не читала. Название интригует и Очако, встав с кровати, подходит и берет ее в руки. Твёрдый переплёт, мягкая обложка. Хрустящие, пахнущие хвоей страницы. Очако не очень любит читать, но эта книга тянет ее. Девушка принимает подавитель и открывает книгу. Через две недели она вновь в этом кабинете. Но он уже не кажется палатой в псих больнице. Напротив, Очако чувствует себя живой. А не выживающей. Врач поднимает брови. — Твоё самочувствие улучшилось…ты все же призналась? — Ох, нет. — Улыбается Очако. — Я просто…не знаю почему, мне уже не так больно. Я не принимаю таблетки уже неделю. Спазмов почти нет, да и цветов куда меньше… — Ну, давай на тебя взглянем. — Странным тором говорит женщина, провожая ее за ширму и ожидая пока она разденется. Очако интересно, что внутри неё сейчас. Но увидев как резко изменяется в лице врач, брюнетка холодеет. — Что там? — Они умирают. Внутри тебя. Вот почему их стало меньше. Твоё сердце сейчас занято другой проблемой настолько, что цветы умирают. Чем ты так взволнована? — Эм… — Краснеет Очако, теребя пальцами прядь волос. — Понимаете, я… я хочу умереть Я люблю другого. — Ох. — Врач резко стушевывается, надевает очки и слегка улыбается. — Будь аккуратна. С этим шутить нельзя. Если этот человек ответит тебе взаимностью, цветы полностью пропадут. Но если нет, станет еще хуже. Смерть меня не бросит. — Да, конечно. Домой девушка идёт, слушая музыку и не глядя по сторонам. Пару раз у неё из-за спины выезжали велосипедисты, один из них даже толкнул ее. Но девушка идёт вперёд, с широкой улыбкой. Улыбка пропадает когда из-за угла выходит блондин. Очако мгновенно холодеет, замирает на месте. Сердце начинает колотиться в грудную клетку, а внутри снова шевелятся чертовы стебли. — Круглолицая? Та пятится, и видимо выглядит испуганной, потому что он делает шаг к ней и произносит с ноткой злости — Какого черта? Это всего лишь я. Но девушка лишь закрывает рот рукой, хоть готова закричать. Ее трясёт, она не может поднять глаза, а он сокращает расстояние, касаясь ее плеча. Очако словно пробивает электрический разряд, отчего она дергается, отшатывается, спотыкается и падает на асфальт. — Какого черта? Что с тобой? А цветы уже где-то в горле, лезут, царапают, она не может удержать их. А он трясёт ее за плечо, не обращая внимания на людей на улице. — Черт! — Он легко подхватывает ее на руки, прижимая к себе и бежит куда-то, изредка глядя на неё и крича «Держись, идиотка!». Такой грубый… А она млеет от мысли то он так близко, так переживает за неё. Она где-то внутри понимает что чувства — обман, и потом ей будет хуже…но эта ложь так сладка… Гибкие стебли обвивают ее бешено бьющееся сердце. — Мы рядом с больницей! Не вздумай мне еще сознание потерять тут! Больница, хах… Очако пропускает в мозг мысль о том что он действительно любит ее. Что не плевать ему. Что сейчас они придут и ее спасут…что он спасёт. Но так ведь бывает только в сказках? А жизнь — не сказка, жизнь — дерьмо. Уже когда он заворачивает к самой больнице, забегая за ворота, и спотыкается, один из твёрдых бутонов смещается и рвёт ей горло, проходя через голосовые связки и раздирая начисто. Кровь брызгает, пятная ее одежду, и оставляя маленькие капельки у него на свитшоте. Он резко тормозит, приседая на одно колено. — Круглолицая! Ты что?! А она лишь хрипит бессвязно, тянет руку к его лицу, проводя по щеке. Бутон на горле начинает распускаться, а за ним, к желанному свету лезут ещё и ещё. Она корчится от боли, слёзы застилают глаза, не позволяя ей увидеть его лицо четко. Они лезут изо рта, а вместе с ними тонкими ручейками льётся кровь, а кашлять она не может. Очако чувствует что задыхается. Стебли обвились вокруг органов плотными коконами. Она попалась в свою ловушку. Чувства — обман. Он не любит ее. Просто чертов самообман. — Твою мать, Очако! Держись кому сказал! — Он вновь встаёт, прижимая к себе ее голову и вбегает в приемный покой. — Сестра! Врача! А дальше для неё все превращается в круговорот. Но она четко ощущает себя у него на руках. Цветы тянулись к нему. Для ее одуванчиков он был светом. Ее сажают на койку, сестра выбегает за врачом а Бакуго остаётся с ней. Кофту с неё сняли, и теперь отчетливо видно как под кожей ворочаются стебли которым явно тесно. Как тяжело вздымается ее грудь. Они уже прорвали кожу на запястьях и щиколотках, выползая наружу словно паразиты из фильмов ужасов. Очако пыталась говорить, но ее рот наполняется кровью. Она берет его руку и пальцем медленно выводит буквы. Она должна признаться, пока ещё жива. Я Тебя Люблю Она видит как он округляет глаза, беззвучно шевелит губами, а потом смотрит на неё. — Это по моей вине? Она слегка кивает, о чем тут же жалеет: узел бутона, ещё неокрепшего, натягивает кожу около лимфоузлов. Он сдвигает брови к переносице, хмурится. — Очако, я… Вновь мысль: он не любит. Она задыхается от этого, но он резко хватает ее за щеки. — Не смей умирать! И от этих слов внутри все превращается в круговорот. Ее сердце, слабое такое в последние несколько минут, резко стучит сильнее, несмотря на тугой кокон вокруг него. Она тяжело вздыхает, кашляет как может, напополам с кровью и лепестками. Они засыпали уже всю койку, и руки Кацуки, которые лежат на ее щеках. Как бы она замереть в этом моменте. Вот так, глаза в глаза, чтобы он держал ее за щеки своими тёплыми руками. Чтобы в его глазах не было этой тонущей печали. Очако любит. Кацуки же…она не знала что он видит в ней. Он только открывал рот, не в силах сказать ни слова. Тут открылись двери палаты и на пороге появился Айзава. — Мне позвонили из больницы, сказали что тут моя ученица…вижу, проблема куда хуже. Разбирайтесь, я пока задержу ваших одноклассников, они в коридоре. Кацуки кивнул, а учитель с вечным «Боже, с этими детьми такая морока», вышел в коридор. И тут Очако ощутила как стебли сжали ее органы. Сердце затрепетало, словно маленькая птичка в руке у человека. Трепетало, не хотело умирать. Очако теперь тоже не хотела. Подумать только…от счастья жизни к смерти один шаг. И от смерти к тянущему желанию прожить ещё немного…и того меньше. Но когда она увидела как скукоживаются распустившиеся бутоны, ее охватил липкий страх. И смерть, так недавно желанная, взяла ее за пробитое горло холодной рукой. А бутоны все падали и падали. Так и рвались внутри девушки все ее надежды и мечты. На мелкие клочки, которые облили бензином и подожгли. Если бы сердце разлеталось на куски от боли, то ее наверное, разлетелось бы сейчас. Цветы летели, а Очако, прикрыв глаза, смотрела куда-то в открытое окно, за которым ветер гонял листья. Хотела бы и я улететь так. Она склонила голову к плечу, чувствуя как стебли сжимают ее сердце в тиски. Хотя это больше напоминало капкан который вот-вот закроется. Кацуки убрал руки, после взял ее за руки и прижал их к своему лбу. Очако искоса смотрела на него. А он беззвучно затрясся, сжимая ее руки. Он плакал. «Дурак, плакать будешь на моей могиле» — так и тянуло сказать, но она сдержалась. Да и говорить не может. — Знаешь, Очако…я вёл себя как мудак. Тот ещё, если честно, — он говорил, не глядя на нее. Взгляд был устремлён на заляпанную кровью койку. — Я даже не мог подумать что такая…светлая девушка полюбит кого-то вроде меня. Очако улыбнулась, как могла, хоть и было больно. Но цветы умирали. Значит и ее очередь. — Знаешь, Очако, а я ведь… Что было дальше, она не узнала. Стебли резко сжались, капкан захлопнулся. Кровь брызнула отовсюду: из глаз, ушей, носа. Девушка упала на бок, и последнее что запечатлел мозг перед окончательной своей смертью — красные и воспалённые от слез глаза ее любимого.