Игры прибоя

Прибой, откат волны... Снова прибой, снова откат... — Ты чувствуешь, как волна тянет тебя назад? Она словно пытается вернуть тебя обратно. Почувствуй же! Гермиона улыбается воспоминанию. Веснушчатые щеки матери, вокруг теплых глаз которой возникают морщинки, когда она улыбается дочери. Должно быть, тогда Гермиона была чуть старше шести лет, когда стояла на песке этого самого пляжа, а ее мать опустилась на колени рядом, и они позволили прибою снова и снова ласкать их ноги. Девочка тогда с удивлением смотрела на пену, поднимающуюся к лодыжкам, а затем возвращавшуюся назад, утопив пальцы ее ног в убегавшем сквозь них песке. Чувствуя, как она утягивает ее обратно, в море. Стоя же на берегу теперь и глядя на волны, Гермиона спрашивала себя: может, мама уже разделила отголоски того момента с каким-то новым ребенком на залитом солнцем пляже где-нибудь в Австралии. Не стоит думать о том, как сильно она скучает по ним. Теперь ее родители оказались в безопасности, в конце концов, Гермиона достаточно много переживала из-за их потерянных за годы войны отношений, но приехала она сюда не для того, чтобы страдать по прошлому. Нет, ее привел на это побережье самый настоящий каприз. Сегодня она заперла свой офис на два часа раньше и аппарировала прямо сюда, пытаясь избежать стресса, который, казалось, сокрушал вокруг нее все. Всю ее жизнь. После того, как война закончилась, Гермионе предоставили бесконечные возможности в самых разных областях. Все последние годы, мечтая о работе в министерстве или же о работе в качестве профессора в Хогвартсе, она изучала исцеление, в частности исцеление самых редких и загадочных проклятий в волшебном мире. Неизвестное пурпурное проклятие, наложенное на нее в Отделе Тайн Долоховым, оставило длительные последствия как физического, так и психологического плана. Раз в несколько месяцев ее ребра начинали нещадно ныть; бока пронизывала жуткая боль, что жарко растекалась по телу и причиняла невыносимые страдания. С тех пор, чем больше она исследовала самые непонятные проклятия волшебного мира — и последствия, которые они вызывали, — тем больше чувствовала: ее цель — это прежде всего попытка понять и исцелить как можно больше из них. Но работа, однако, брала свое. Помимо долгих часов общения и бесконечного лечения, которое взяла на себя Гермиона, эмоциональное бремя свидетеля последствий такого насилия и ненависти с каждым годом становилось все тяжелее и тяжелее. Зачастую проклятия носили беспощадный характер: работа буквально преследовала ее, особенно потому, что она действительно пыталась излечивать своих жертв. Она чувствовала, что устала и жаждет надежды, именно ее у Гермионы и не было уже много лет. Война изменила ее надежду, изменила так, что Гермиона почти перестала верить во что-то хорошее. И именно мелкие, повседневные вещи, накапливающиеся в ней одна за другой на протяжении многих лет ее практики, и пронизывали ее решимость, заставляя ту уменьшаться прямо на глазах. Когда это происходило, зачастую Гермиона искала связи со своими близкими, но иногда даже это никак не успокаивало апатию или боль, как она надеялась. Поэтому-то она и возвращалась на природу — в поисках чего-то жизненно важного, существенного и истинного у этой земли и этого моря. Казалось, что почти каждый год она в какой-то момент оказывается здесь, разыскивая что-то на необработанной линии берега, которое могло бы в очередной раз примирить ее с реальностью. Хотя заповедник и был открыт для публики, она еще никогда не видела ни одной живой души во время этих прогулок. Ей было грустно думать, что люди, как маги, так и маглы, не искали чудес природы так, как это казалось в прошлом. Однажды она пыталась заставить присоединиться к ней Гарри, но тот предпочел городскую суету Лондона. За все годы, что он провел в пригороде, именно шум и движение стали для него настоящим утешением. Гермиона глубоко вздохнула, наполняя свои легкие соленым воздухом. День казался прекрасным: он словно бы касался вашей кожи необычайно теплыми порывами ветерка, заставлявшим море волноваться в своих глубинах. Рабочая мантия была накинута ею на руки, с которых свисали удобные рабочие лодочки, а сама Гермиона все шла и шла, вглядываясь в сине-зеленое море, переливающееся мягким цветом. Она глубоко вздохнула, чувствуя себя почти свободной, и с удовольствием освободила от заколок и кудри, обвивающие ее лицо. Боги, она снова чувствовала себя человеком, погрузившись в блаженное спокойствие знакомым ритмом прибоя. Волна, отлив назад, волна, снова возврат, волна набегает и снова возвращается... Плеск, плеск, плеск... Огромные скалы были разбросаны почти по всей береговой линии, Гермиона неторопливо обогнула их, направляясь к своему наиболее ценному месту. Над ней неспешно плыли облака, а чайки кружили в небе знакомым танцем. Повернув за поворот и попав в свою любимую бухту, Гермиона резко остановилась, натолкнувшись шокированным взглядом на одного человека, уже сидящего на песке. Она быстренько отодвинулась за ближайшую дюну, почти выбитая из своих одиноких мечтаний. А затем видение, в котором ей хотелось бы ошибиться, догнало ее сознание. "Нет — это невозможно..." Но еще один взгляд лишь подтвердил реальность этого невероятного зрелища. Там, в бухте, в одиночестве уставившись в море, на песке сидел Люциус Малфой... "И, Мерлин, он выглядит таким... даже похожим на живого человека..." Люциус небрежно сидел на песке, руки его лежали на коленях, а ноги были совершенно босыми. Ледяные серые глаза сияли от света, отражающегося от бледного песка, он спокойно наблюдал за пульсирующим движением прибоя, и выражение его лица было задумчиво и грустно. Что за откровение — насмешка на его губах так и не исчезла... "Очевидно, его охрана где-то неподалеку, раз он спокойно сидит, совсем не замечая меня. Интересно, сколько павлиньего высокомерия прячется под этой маской?" Гермиона задалась вопросом, что делает такой волшебник, как он, в этом месте. Казалось, его жесткая, формальная обыденность была полностью разрушенной. Да и внешний вид Люциуса не внушал надежд на что-то необычное: скинутая одежда была полностью покрыта песком — манжеты брюк обвивались вокруг лодыжек, а верхняя пуговица рубашки была и вовсе расстегнута. Тем временем, ветер подхватил пряди его платиновых волос. Он глубоко, словно с облегчением вдыхал запах моря. Как-то смутно Гермионе показалось, что экс-Пожиратель Смерти выглядит каким-то несчастным. Неужели ей даже не верится, что он способен на такие эмоции? Неужели она действительно сводит характер человека к такому упрощению? Нет, это почти невозможно превратить его в такого... в такого... Неожиданно в памяти Гермионы вспыхнул образ — пустота в глазах, безвольно связанные руки перед тем, как он предстал перед судом Визенгамота. После краткого взгляда, она почти не могла поверить, что перед ней тот же самый человек. И вот он здесь, глубоко вдыхая морской воздух, как и она, явно погруженный в свои собственные мысли. Первым побуждением Гермионы было взять и немедленно аппарировать. Что хорошего может принести провокация Малфоя, особенно если она удивит его, когда он находится в таком уязвимом состоянии? "Нет, — подумала она. — Лучший сценарий: он решит оскорбить меня. А в худшем случае меня вообще ждут проклятия". Ей совсем не хотелось провести вечер в госпитале Святого Мунго или в министерстве, объясняя все аврорам, если ей понадобится защищаться. И по выражению лица Гарри, конечно, Люциус за все должен был ответить! Она вынула свою палочку, но обнаружила, что не может уйти. Её любопытство было ошеломляющим. Как только она поняла, что уйти не получится, то задумалась, откуда же оно взялось. Хотя между ней и главой рода Малфоев все эти годы не было никакой дружбы или даже приятельства, все же сейчас ситуация немного улучшилась. После того, как срок его домашнего ареста и общественных работ закончился, он продолжал отдавать на восстановление волшебного сообщества очень много средств. Согласно сведениям Гарри (который трудился в аврорате), Люциус даже назвал имена Пожирателей смерти и других сторонников Волдеморта, скрывающихся где-то за границей. Также Гермиона слышала о сотрудничестве Малфоя со многими организациями, находящимися на переднем крае борьбы за равноправие всех членов магического сообщества, — как о финансовой его щедрости, так и о времени или энергии, потраченной им на советы. Министр Кингсли даже присвоил ему звание "Чистокровный реформатор" и в последнее время считал его личность просто примером реабилитированного гражданина из самых стойких радикальных членов чистокровного сообщества, на которого можно было положиться. Гермиона тоже сотрудничала с ним в нескольких благотворительных проектах, хотя по-прежнему и не общалась лично. Однако, ни разу после окончания войны она не слышала, чтобы он отзывался о ком-то как-то уничижительно, как раньше. По общему мнению, даже тех, кто и ненавидел в этом признаваться, Люциус Малфой действительно пытался искупить прошлое. Это, однако, не мешало его пугающему виду некоего самодовольного презрения и все равно порождало некое чувство превосходства, все еще исходившее от него. Изменился ли этот человек на самом деле или просто казался таковым? Может, его убеждения и впрямь изменились благодаря всему, что произошло? Она честно не знала, верить в это или нет. Изменения в этом новом Люциусе так заинтриговали Гермиону, что несколько месяцев назад, встретившись с ним в министерстве, Гермиона преднамеренно кивнула ему в мимолетном приветствии. На его лице возникло несколько озадаченное выражение, и он вежливо кивнул в ответ, склонив голову чуть дольше, чем она сама. И это все. Никаких слов они так и не произнесли, конечно, и никаких разговоров на протяжении этих лет так и не вели. По-прежнему общаясь лишь благодаря каким-то аукционам и обменявшись единственным цивилизованным кивком в атриуме. Однако, учитывая все это, Гермиона все же была уверена, что он не причинит ей никакого вреда. Это был просто безотчетный страх перед тем, кого она знала раньше. Ведь, по большому счету, худшее, что он мог сделать, если б она приблизилась, были просто слова. А словесные битвы оставались, так или иначе, одной из любимых вещей Гермионы. Вздохнув, она снова случайно взглянула на то место, где он сидел. В своем сегодняшнем одеянии он выглядел довольно уютно — легко и свободно, даже будучи грязным, испачканным в земле. Да и выражение его лица тоже было легким и открытым — наверное потому, что это было связано с потоком его мыслей и постоянно изменялось. Казалось, нет больше стен, за которыми он прятался, ничего больше не скрыто. И все же... видеть Малфоя настолько разрушенным — все это внезапно что-то изменило в Гермионе. Что-то явно произошло с ней... "Боги. Неужели я хочу этого мужчину?" Не было никаких новостей о том, что большая часть волшебного мира считала Люциуса Малфоя весьма привлекательным мужчиной. (И он определенно разделял это мнение.) Однако Гермиона поняла, что ее тело как-то с особым энтузиазмом откликается на эти греховные мысли. Внезапно непрошенные видения его вблизи, совсем вблизи... буквально ошеломили ее. Гермиона невольно представила себе его руки на своей голой коже, его губы на пульсе ее шеи, шепчущий что-то на ухо голос Люциуса. И сглотнула. "Ну что ж, неожиданно", — подумала она. Кто знал, что воображение может завести ее так далеко? Нужно было твердо прекратить фокусы своего нового воображения, прежде чем оно преодолеет свое привычно регламентированное самообладание. Конечно, она не хотела, чтобы эти видения стали реальностью? Конечно... Сунув палочку обратно в одежду и решив посмотреть еще раз, она медленно выглянула из-за дюны. И тут же столкнулась с наконечником палочки Малфоя, наставленным прямо на нее. Гермиона замерла, сердце гремело в ушах, а руки импульсивно раскрылись перед ним в знак мира. Ее глаза встретились с его… с этой ледяной серо-синей яростью и намерением защищаться. Холодная угроза в них на мгновение замигала, удивляя Гермиону, хотя через мгновение и плавно исчезла, так, что ей стало интересно, видела ли она ее вообще. Насмешливость помогла Гермионе прийти в себя, а уж маска Люциуса была перед ней просто в полном параде, да и вообще выглядел он эффектно — развернутые широкие плечи, профессиональная стойка опытного дуэлянта. — Добрый день, мистер Малфой. Я тоже рада видеть вас, очень, — выдохнула Гермиона. Сузив глаза, Люциус молча кивнул на ее приветствие. Хотя палочка и осталась там же, где и была. — Вы следили за мной? — спросил он. — Нет. Судя по всему, это судьба, что я застала вас здесь, — с негодованием ответила Гермиона, разочарованно глядя на палочку, и справедливо считая ту оружием, направленным прямо на нее. Он издал короткий смешок под нос, и выражение лица едва заметно изменилось. — Надо же, жестокая богиня-судьба... "Странный человек", — подумала Гермиона. Она опустила руки, ожидая, что он сделает то же самое, с каждым мгновением становясь все более раздраженной. — Думаю, сейчас вы в безопасности, мистер Малфой, не стоит меня опасаться. Люциус отметил ее растущую ярость, но удержал палочку на месте, игнорируя ее комментарий. — И как долго вы следите за мной? — А может быть, я просто занималась своим делом — или меня поразила идея найти вещи более интригующие, чем ваше присутствие, а не следить за вами? — с насмешкой сказала она. Люциус усмехнулся в ответ. И наконец и сам опустил палочку. — Оставьте меня. Не глядя на Гермиону, он повернулся и направился к центру бухты. А Гермиона не могла решить, что возмущает ее больше — что он посмел ей приказать убраться из общественного места, или что в первую очередь не захотел среагировать на катализатор ее присутствия здесь. Не будет дальнейших распросов? Не будет оскорблений? И не будет никаких угроз? Она обнаружила, что бежит вслед за ним прямо к морю. Люциус медленно повернулся к ней лицом. Гермиона остановилась в нескольких метрах от него и вызывающе скрестила руки. Не отводя взгляда, он уставился на нее. Несколько минут они так и стояли в каком-то безмолвном противостоянии. Наконец он наклонил голову в сторону, приподняв брови. — Да, мисс Грейнджер? — слова словно тянулись из него, а глаза потемнели от досады. Гермиона подняла подбородок, розовые губы сжались в твердую линию. — Нет. Люциус сердито посмотрел. — Нет? Она держалась. — Я прихожу в это место годами — и не уйду просто потому, что вы мне приказали. Что вообще вы здесь делаете? Кажется, это место несколько обыденно для вашего предпочтения. Люциус продолжал смотреть на нее, теперь напряжение дрожало в его сжатой челюсти. Потом глубоко вздохнул через нос. — К вашему сведению, мисс Грейнджер, мне принадлежит весь этот пляж. Выпрямляясь, Гермиона нахмурилась, уверенная в своем знании этой местности. — Нет... Это не имеет никакого смысла. Такое богатство? Но это же природный заповедник! — Ах, а вы можете читать как знаки, так и книги? И что же там изображено, по вашему мнению? "Вот... То самое... Наконец-то знакомое оскорбление, как я и ждала". Гермиона была сбита с толку. Мысль о том, что Люциус Малфой владеет ее любимым пляжем и самым надежным источником комфорта во всем мире, оказалась просто шоком. Не говоря уже о том, что он сделал этот пляж доступным для простых людей, как магов так и маглов. Впервые легкая понимающая ухмылка дрогнула в уголке его рта. — Я вижу. Вы думаете, что я не в состоянии оценить или действительно защитить мир природы? "И впрямь, получается забавно, не так ли?" — Гермиона нахмурилась. — Нет, мистер Малфой, я обнаружила, что вы вполне способны на все это. Его ухмылка стала еще шире. — Боже ж ты мой... Можно было б принять это почти за комплимент. — Угу... Можно б... — отозвалась Гермиона. После минутного взгляда друг на друга Люциус опять повернулся лицом к морю. — Несмотря на всю его обыденность, — он с отвращением подчеркнул выбранное ею слово, — я ценю это богатство так же, как и все остальные люди. Гермиона заметила, что он, казалось, на мгновение втянулся в гипнотизирующую силу океана, прежде чем оглянуться на нее со своим обычным презрением. — Поскольку вы, кажется, пользуетесь им и разрешенным публичным доступом, я бы сказал, что вы должны поблагодарить меня. Гермиона закатила глаза, сразу привыкнув к тому, что многие мужчины в ее жизни придерживались именно такой версии мышления. Честной. — Я не собираюсь благодарить вас за прибой или песок, мистер Малфой. Ни за целые акры местных зарослей. Они были удовольствием для меня и всех остальных посетителей, увы, задолго до того, как ими "завладели" вы. Нет, конечно же, я очень рада поблагодарить их самих от себя лично, — скрестив руки, она вздохнула. — Хотя, и неохотно, я благодарю вас за защиту этого пляжа для будущих поколений. Хотя его глаза оставались пустыми, он встретил ее замечание быстрой, напряженной улыбкой и кивком. — Вы очень любезны... Как видите, здесь есть целые километры береговой линии, которыми тоже можно наслаждаться, — он указал на простор. — Возможно, даже бухта или две, но еще не занятые. При этом он вернулся к своему предыдущему месту на песке и сел, эффективно игнорируя Гермиону. Та сгоряча и нетерпеливо ожидая последнего слова, последовала за Люциусом и быстро присела рядом. Он снова медленно повернул голову и посмотрел на нее. Она почувствовала себя комфортно, отбрасывая в сторону каблуки и форменную мантию, которые несла с собой все это время. — Я приехала, чтобы провести расслабляющий закат на пляже, и намерена провести его здесь. Это общественный пляж. Кроме того, — принуждение провоцировать его ощущалось будто бы в крови Гермионы и било словно через край. — Вы один. На мгновение между ними повисла напряженная тишина. — Один? Гермиона оглянулась на него, обнаружив кипящее выражение, которое заставило ее продолжить нервировать его. "Мерлин, — подумала вдруг она. — А ведь гнев делает его похожим на зрелого крупного волка". Несмотря на испуг, она уверенно кивнула. — Да... Он наклонился к ней немного ближе — и Гермиона ​​внезапно уловила его запах. Дымный аромат сандалового дерева, каких-то пряностей и еще чего-то очень свежего. — Утешит ли ваше любезное беспокойство, когда я скажу, что одиночество — это не то затруднение, от которого я часто страдаю, мисс Грейнджер? Гермиона почувствовала, как щеки ее невольно вспыхнули от этой все увеличивающейся близости. Слухи за эти годы, что прошли после его развода, в основном возглавляемые Ритой Скитер в «Ежедневном Пророке», довольно часто публиковали список его ведьм-любовниц. Это почти стало шуткой, что регулярно в газете публикуется статья, сопровождаемая какой-нибудь картинкой, и заголовок, рассказывающий об очередном его романе с какой-то женщиной. А еще Скитер любила рекламировать множество идентичных сплетен и о Нарциссе Блэк. Эти двое стали легко придумываемым развлечением для масс — разведенную чету Малфоев часто любили публично обсуждать за обеденными столами. Как правило, Гермиона отказывалась читать такую ​​ерунду, но это не мешало ей внимательно рассматривать фотографии. Она не могла решить, было ли его высказывание пугающим или волнующим. Да и вообще, почему он выбрал именно такое утверждение? И получит ли он тот эффект, который намеревался получить? Несмотря на это, единственным ответом, который она могла дать ему, была еще одна провокация. — Правильно. Одиночество стало бы для вас слишком уязвимой эмоцией, чтобы признавать ее, — осмелела она. "Почему бы не осмелеть ​​дальше?" — подумала Гермиона. — Даже когда вы сидели в камере... Она знала, что решение было весьма смелым — говорить об этом. Он ответил с угрожающим удивлением. Люциус посмотрел на нее, будто она копала себе могилу. Потом спокойно улыбнулся и ответил. — Особенно тогда. В Азкабане действительно реальное одиночество. На самом деле, в то время я готов был убить, лишь бы не оставаться в одиночестве. Она услышала невысказанные слова почти так же ясно, как если бы он их озвучил: — Не так, как сейчас. — Хорошо, посмотрите на это — ваше желание сбылось. Вы находитесь в одиночестве сейчас и в то же время можете использовать мою компанию. — И вы добровольно предлагаете себя на эту должность? Почему-то я чувствую себя менее чем облегченно. Она доброжелательно улыбнулась. — Предлагаю, да, пожалуйста. Состроив кислую мину, Люциус снова обратил внимание на прибой. Каждый из них по-прежнему смотрел на волны, а в воздухе продолжало висеть оглушительное напряжение. С каждой волной пена подкатывала все ближе и ближе, а это означало, что начинался прилив. Небо было темно-оранжево-фиолетового цвета, рассеиваясь от горизонта. — Я мог бы просто прогнать вас отсюда, вы же знаете. Гермиона сдержала улыбку. — Вы, конечно, можете владеть землей этого пляжа, но, как вы сами сказали, она обозначена как общественное пространство. И всегда уйти можете вы сами. Люциус снова повернулся, чтобы взглянуть на нее с новым любопытством в глазах. Он долго и расчетливо смотрел на нее — и взгляд его был пугающим и пронзительным одновременно. Заключение пришло к нему совершенно внезапно, и все его поведение изменилось, новая очаровательная маска сменила первую, которою Гермиона боялась. Он словно собирался сказать: — Ах, вы хотите спасти меня от одиночества? Что ж, дерзайте! При этом внезапном изменении его настроя в животе Гермионы возникла дрожь. Игра теперь, казалось, вышла у нее из-под контроля. Она чувствовала тревогу от осознания того, что чары Люциуса действительно влияют на нее. Даже самое незначительное изменение его тона и лексики заставило ее пульс побежать гораздо быстрее. А Малфой явно наслаждался новым дискомфортом, что навалился на нее. "Возьми себя в руки, Грейнджер, — подумала она. — Измени тему и заболтай его снова". — Что вас беспокоит? — спросила она. — Мы сейчас пользуемся магловской методикой анализа? Я и не знал, что вы такой опытный целитель. — Не, я не такая. Но это явно вопрос, который нужно задать. Итак, продолжайте, ваша очередь. — А вы точно настоящий врачеватель, мисс Грейнджер? — Конечно. Я исцеляю редкие проклятия, как вы, без сомнения, уже знаете. А теперь перестаньте избегать вопросов — оторвите свою глупую гордость, как бинт, — и будет больно только секунду. Люциус явно находил эту метафору неприятной. Он пристально посмотрел на нее с таким снисходительным раздражением, что Гермионе сразу же вспомнилось то же выражение, которое бросал на нее Драко в течение многих лет. А Люциус отвернулся, чтоб посмотреть на море, игнорируя ее. Драко. Гермиона вспомнила, что видела его имя в утреннем "Пророке", когда утром пила кофе. «ОБЩЕСТВО ЛЮБИТ, ЧТОБЫ ПРОДОЛЖАЛИ ЖИТЬ! Астория Гринграсс и Драко Малфой объявляют о своей помолвке. Самая востребованная свадьба этого года!» Кусочки головоломки сложились сразу. — Драко женится, — пробормотала она. Люциус так и продолжал сидеть, не глядя на нее. — Да, женится... А вы, вижу, читаете Пророк, как и все остальные. — Но ведь это повод для праздника? А не повод, чтоб задумываться об этом на уединенном пляже, — задумчиво протянула она. На его губах мелькнула улыбка, пока Люциус продолжал наблюдать за волнами. — Верно. Гермиона наблюдала за ним, осознавая, что же происходит. — Значит, вас не пригласили принять участие в этом празднике? Глаза Люциуса расширились, а лицо повернулось к ней. Гермиона увидела следы шока и неловкости, пронизывающие его взгляд перед тем, как он налился яростью. И она не могла не продолжить. — И несмотря на то, как это должно чувствоваться... вы гордитесь им за то, что он установил границу между вами, — брови Гермионы нахмурились, когда она поняла выражение его лица. — В то же время желая сломать ее. Пронзительная ярость злобным огнем горела в его глазах. Он словно выплевывал слова сквозь стиснутые зубы. — Вы легилимент, мисс Грейнджер? Она видела, как ходят мышцы у его челюсти, когда в Люциусе нарастает ярость. Было невозможно не чувствовать тот гнев, что исходит от него. Но Гермиона отказывалась удивляться этому. — Нет. Просто... — она ​​остановилась, — очень проницательна. Глаза Люциуса сузились, дыхание было тяжелым и глубоким, а мышцы его напряглись. Он наклонился к ней немного ближе. — Ну, уверяю, в данный момент я очень жажду что-нибудь сломать, — прошипел он. — Уходите. Гермиона не позволила его угрожающему движению заставить себя съежиться. Она осталась сидеть, где была, выпрямив спину и сдерживая свои истинные чувства, так и не прервав зрительный контакт с ним. — Поверьте, мне очень жаль, что вам больно, — тихо проговорила она. Он оглядел ее с ног до головы. — Нет, это не так. И я не нуждаюсь и не заслуживаю вашей жалости. Я велел вам уйти. Кровяное давление Гермионы стало повышаться. Она вернула ему взгляд. — Вы правы, не так. Вы достаточно хорошо знаете, что это все навлекли на вас ваши собственные решения. Это не значит, что я не испытываю сочувствия к вашим страданиям. Люциус поднял брови. — Сочувствия? Хотите сказать, что испытываете именно его? — он недоверчиво покачал головой. — Вы, мисс Грейнджер, так высоко сидите на своем столпе добродетели. Должно быть, вам и впрямь доставляет огромное удовольствие наблюдать, как я разрушаюсь здесь перед вами. Гермиона возмущенно вздохнула. — Это вы так думаете, а не я. Вы просто не желаете, чтоб вашу боль кто-то понял и согласился бы с тем, что она есть, хотя б на мгновение, — раздраженно выплюнула она. — Оставьте это, Грейнджер, — прорычал он, предупреждая ее. — Или будет что? — Гермиона осмелилась встать. Люциус тоже поднялся, возвышаясь над ней. — Или... — он остановился на полуслове, сильно выдохнув через нос. Потом отступил на несколько шагов, явно заставляя себя промолчать. — Мерлин, помоги же мне… — пробормотал Люциус про себя, пытаясь обуздать эмоции. Он сжал кулаки, отворачиваясь от нее, и зашагал прочь, в уходящей спине виднелась жесткая враждебность. — Без сомнения, именно поэтому Драко не хочет, чтобы вы были там. Когда вас просто даже подозревают в какой-то уязвимости, вы начинаете запугивать и угрожать. В одно мгновение Люциус обернулся к ней, кипя от ярости. — Вы ничего не знаете о том, о чем смеете говорить, — прогремел он. Что-то привело Гермиону в восторг от его реакции. И она прыгнула вперед: — Тогда скажите мне, вы, высокомерный засранец! Люциус посмотрел на нее так, словно у нее неожиданно выросли рога. — Вам? — он горько рассмеялся: — Сказать вам! — взревел Малфой. Начался прилив, который приближался к берегу, почти дошел до них, и брызги уже попадали им на ноги. Гермиона сделала еще один шаг, высоко подняв подбородок. — Не можете признаться в своих слабостях перед грязнокровкой, да? — бросила вызов она. Люциус заметно поморщился, когда Гермиона произнесла именно это слово. Он отвернулся, и голос его понизился: — Не используйте это сло... — О, значит, мне нельзя его произносить? Ответьте же мне! — прокричала Гермиона. Он вернул ей взгляд, но отвечать отказался. Настроенная агрессивно Гермиона дожидалась, уперев ладони в бока. — Я сказал, это… это... Подталкивания ее, как ни странно, сработали. Люциус рванулся вперед, чтобы схватить ее за плечи с раздраженным рычанием, стиснуть зубы и уставиться с сердитыми и рваными вздохами. И как только он это сделал, сразу же увидел вспышку радости в этих янтарных глазах. Люциус застыл. Дыхание его все еще было неровным, но брови уже нахмурились, и он медленно откинулся назад, глядя на нее. — Грейнджер... — его глаза внимательно уставились на нее. — Вы… — он посмотрел еще пристальней, — …намеренно пытаетесь разозлить меня? Она посмотрела в ответ, теперь уже со слегка паническим негодованием. — Что вы себе напридумывали? — несколько неубедительно возразила Гермиона. Его глаза сузились. — Именно это и напридумывал. Я задумался: почему вы — современный гениальный образец, — наклонился он, сокращая расстояние между ними и угрожающе шепча ей на ухо, — нянчитесь здесь со мной, теряете свое время, да и вообще совершаете подобную глупость? Ее тело задрожало рядом с его. И Гермиона услышала, как с губ невольно слетает какой-то почти тоскливый вздох. Люциус медленно отодвинулся, пребывая в шоке от этого звука. Ему потребовалось время, чтобы придти в себя. — Я вижу. И отошел от Гермионы. Они неловко смотрели друг на друга в тихой тревоге, застыв от этого шокирующего откровения. Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла издать ни звука. Она чувствовала, как горят щеки, превратившись, несомненно, в ярко-красные. Люциус же выглядел так, будто мысли его мчались со страшной скоростью. Наконец он спокойно произнес: — И снова спрошу: ты следила за мной здесь? — Нет, — быстро ответила Гермиона. — Для меня это тоже стало полной неожиданностью, — пробормотала она. Люциус слабо кивнул, внимательно наблюдая за ней. Прилив приблизился еще сильнее. Когда ударила самая большая из волн, пена даже окатила их ноги. — Как давно... — начал он голосом, лишенным своей обычной самодовольной гордости, — …ты желаешь меня? У Гермионы перехватило дыхание. Это было давно... Но теперь не время прятаться. — Я не уверена, — выдохнула она. Ладони судорожно разглаживали ткань юбки. — Я не думала, что... позволю себе осознать это, пока не увидела тебя здесь. Люциус наблюдал за движением ее рук, брови его нахмурились, а рот слегка приоткрылся. На короткое мгновение показалось, что смятенный шок в его глазах сменился недоверчивой радостью. Правда, и ушел в следующее же мгновение. Сердце Гермионы стучало, словно в адреналиновой гонке. "Он был рад этому моему желанию? Нет... Мне наверняка показалось". Она сделала опрометчиво уверенный шаг к нему. — А как долго ты желал меня? Люциус встретился с ней взглядом, и его смущенная улыбка внезапно возникла вместе с неверием в его прищуренных глазах. Он покачал головой, не торопясь, отвечать. — Со времени моего суда — ты всегда казалась мне невыносимо проницательной всезнайкой. Но теперь маленькая всезнайка выросла. И стала совершенно обворожительной женщиной. Мои слова тебя шокируют? Да. Слова Люциуса и впрямь привели ее в состояние шока. Это действительно было так. Гермиона ощутила, как все тело начинает дрожать. — Да, — она запнулась. — Это было много лет назад. Я едва видела тебя в тот день, а потом мы больше никогда не общались... — О, зато я видел тебя, — Люциус шагнул к ней, и их тела оказались на расстоянии фута, достаточно близко, чтобы коснуться друг друга. Внезапно выражение его лица окрасилось какой-то болью, и он перевел взгляд на землю. Гермиона едва могла понять его внезапное изменение. Эмоций было так много, и это помимо всего, что она когда-либо видела у Люциуса, даже в тот день в Визенгамоте. А он молчал, так и не понимая того, что же пытается наконец озвучить. Гермиона застыла в ожидании, дыхание ее учащалось. Наконец раздался его шепот. — Почему ты простила меня? Я позволил Беллатрикс мучить тебя, позволил ей издеваться над тобой... — напряжение в его голосе было почти невыносимым. — Я позволял, чтобы из-за моей трусости случалось, конечно, разное. Но то, что случилось тогда... Потребовалось время, чтобы понять, о чем он говорит. Что именно спрашивает. Гермиона не могла поверить. Он нес в себе это все годы. Все эти годы. Сколько же всего стоило сказать ему сейчас. Гермиона потерялась в мыслях, блуждая в поисках какой-то надежды, и вдруг поняла, что именно скажет ему сейчас. Она подняла голову, и он был вынужден встретиться с ней взглядом. — К тому времени ты тоже был заключенным. В своем собственном доме. Что хорошего может быть в том, чтобы снова напомнить тебе об этом? Когда собственная ненависть к самому себе по-прежнему не дает тебе жить? Люциус взглянул на выражение ее лица. — Тебе так ясно это? — спросил он, пораженный. — Да, — сказала Гермиона. — Мне, во всяком случае, — и обнаружила, что улыбается. — Но не беспокойтесь, мистер Малфой. Ваша маска безразличия так же непроницаема, как и всегда. И насмешливые улыбки начали сиять вдруг у обоих. — Хорошо, — ответил Малфой. — Это может даровать комфорт. Пожалуй, я перестану беспокоиться. Он ухмыльнулся, и глаза скользнули к губам Гермионы. — У меня есть еще одно имя, ты знаешь? — теперь его голос был низким, а новый тон вызывал волну жара, охватившую все ее тело. Гермиона кивнула, удивленно подняв брови. — Ты будешь удивлен, узнав, что у меня тоже есть еще одно. Люциус медленно кивнул в ответ. — И как? Есть ли у нас шанс узнать их? Они неловко улыбнулись друг другу: было странно стоять так близко, но не касаясь друг друга глазами. "Что происходит? Своеобразный мир между нами словно бы полон какого-то тревожного ожидания". Через несколько мгновений, когда она по-прежнему стояла не шевелясь, Люциус прислонился к ней всем своим телом. Ужасно теплым телом. Он поднес рот к уху Гермионы, а по ее руке осторожно пробежала тыльная сторона его пальцев. Дыхание Люциуса на ее коже заставило Гермиону задрожать. — А какую часть меня ты хочешь найти сейчас? Человека, сидящего в клетке в своей ненависти к себе, — он нежный поцеловал ее ухо. — Или Пожирателя смерти? — при этом он жестко куснул ее за шею. Гермиона захныкала. — Всего тебя, — она услышала, как сама тяжко дышит в его грудь. И недолго думая, потянулась к его рубашке. — Всего... Она притянула Малфоя к себе, закинула руки ему на шею, и потянула его вниз, чтобы встретиться губами. Несмотря на всю предварительную игру, их поцелуй был совсем не ожидаемым. Он грубо схватил ее за руки, а их губы начали словно бы бороться друг с другом, требуя, чтобы точно так же хватались и ласкали тела и их руки. Волны неуклонно бились в лодыжки, поднимая вокруг них пену. Губы Люциуса искали ее рот, и она приоткрыла его, с тихим стоном, что скользнул с ее губ, когда он углубил поцелуй. Гермиона почувствовала, как горячая спираль внутри ее нарастает. Чувствуя себя почти ошеломленной, она резко укусила его нижнюю губу — и приглушенный стон Малфоя стал ей наградой. Она разорвала на нем рубашку, как можно скорей практически отрывая с нее пуговицы, стягивая с его плеч и рук и открывая скульптурную грудь Малфоя, поднимающуюся и неуклонно опадающую при тяжелых вдохах. Его же сильные руки подхватили ее за ягодицы и сильно потянули на себя — жесткая эрекция с тут же с какой-то жадностью врезалась ей в живот. Именно тогда Гермиона и поняла, что не может остановиться. Она хотела его прямо сейчас. Здесь и сейчас. Срочно! Когда он начал бешено целовать ей шею, Гермиона вдруг обнаружила, что тащит его на песок. Он последовал за ней, и их тела оказались залитыми набегом волны прилива, пропитав обоих песком и соленой водой. Никто из них ничего так и не заметил. Люциус продолжал целовать челюсть и шею Гермионы, уткнувшись носом в кожу, а его пальцы проворно расстегивали кнопки на ее блузке, когда она таяла от его прикосновений. Потом она нетерпеливо стянула в сторону свой бюстгальтер. Он удивленно посмотрел на нее сверху вниз, по-прежнему дразня и лаская ее, когда его нога скользнула меж ее бедер. Она почувствовала, как он силой натянул ткань ее юбки. И горячо прошептал на ухо: — Это то, чего ты хотела? Его пальцы отодвинули женские трусики и нашли ее уже совершенно промокшей. — Да, — ахнула Гермиона. — Пожалуйста, да… Он начал ласкать ее — сначала мучительно медленно, почти с каждой секундой наращивая давление и темп движения, пока она не почувствовала себя в отчаянии от охватившего все тело желания. Из горла Люциуса раздался тихий смешок, когда на них налетела новая волна. Гермиона почувствовала, что ее терпение кончилось — мучительно божественная прелюдия заставила ее немедленно захотеть близости. Потрясенная собственной смелостью, Гермиона толкнула его, перевернула на спину и быстро уселась сверху. Потом она сразу начала расстегивать ему брюки. Люциус смотрел на нее почти с благоговением. — Знаешь, ты слишком легко простила меня. Это опасно. Она улыбнулась, расстегивая его ремень. — Кажется, я переживу это. Кроме того, — она ​​отстегнула еще пуговичку на брюках, раздвигая и молнию, — я тебя еще не простила... — Разве, нет? — вздохнул Люциус, и его глаза покрылись похотью, наблюдая, как она расправляется с его брюками. — Совсем наоборот, — сказала она, облизывая ладонь и медленно принявшись гладить его по головке. — Я еще жажду мести. Малфой откинулся назад, и с губ сбежал тихий стон. — И как же, — спросил он между вздохами, — ты собираешься ее добиться? Гермиона злобно улыбнулась. А затем расположилась на нем, наблюдая за любой его реакцией. — Хочу заставить тебя поклоняться мне, восхищаться мной, — и она медленно, дюйм за дюймом, опустилась на член, пока не наполнилась полностью. Люциус застонал, глаза его закатились, а руки крепко сжали ее бедра. Гермиона задохнулась от всепоглощающего чувства, что он полностью проник внутрь нее. — Осторожнее, ведьма, — мрачно предупредил он, — мне не очень нравится, когда надо мной царят, — но сумасшедшее счастье в его глазах несколько противоречило сказанному. Она поднялась до самого кончика члена, энергично покачиваясь на нем и тем самым срывая с губ Люциуса еще один гортанный стон. Прибой откатывающимися волнами продолжал и продолжал биться об их ноги. — Ну, конечно... Как скажешь, — прошептала она, бедрами повторяя движения прибоя. — Значит, это все, чего ты от меня хотела, не так ли? Прибой, откат волны... А скоро прозвучал и собственный стон Гермионы. — Ну, что-то, вроде этого... Ой, погоди! Совершенно неожиданно Гермиона оказалась на спине, пригвожденная к песку. А Люциус теперь со страстным рычанием с силой врезался в нее, уже скоро они почувствовали себя почти слившимися в экстазе. И внутренности их теперь будто плавились, превращаясь в расплавленный мед. Его зубы впились ей в шею, когда он врезался в нее. А она в ответ сильно впилась ногтями в его спину. — Ты станешь моей погибелью, ведьма, — яростно прошептал он ей в шею. Затем его руки ласково провели по ее телу. А потом Люциус отодвинулся и прижал рот к ее груди, языком щелкая по соскам и посасывая их. Гермиона не могла контролировать исходящие из нее звуки, голова ее откинулась назад, а пальцы запутались в его теперь мокрых и наполненных песком волосах. Малфой же поднял ее ноги себе на плечи и снова толкнулся, еще сильней — до упора. Гермиона словно потерялась — новый ракурс бредового блаженства, каждое волнующее ощущение было сильнее предыдущего. Затем Люциус крепко прижал ее запястья к голове — и удовольствие Гермионы выросло еще больше, когда она беспомощно скорчилась в его объятьях. Его глаза блестели, наблюдая, как Гермиона выгибается под ним, когда он снова и снова берет ее. Наконец она жалобно выдохнула его имя. И этот просительный звук словно бы подстегнул Люциуса, а злая ухмылка скривила уголок его рта. Они не отрывали глаз друг от друга, и движения их становились все быстрее и быстрее. А морской прибой — так и не оставлял их в покое... — Кончи же со мной, Гермиона, — он протянул между ними другую руку и погладил нежный комочек нервов в самом центре ее тела. Дамба прорвалась. Гермиона почувствовала, как ее охватывает восхитительный всепоглощающий оргазм, она выкрикнула его имя, ее бедра толкнулись навстречу, чтобы встретить его снова и снова, когда она упала в некий почти спазмирующий восторг. А Люциус впал в собственную эйфорию, застонав от неконтролируемого удовольствия. Наконец их движения замедлились, и он отпустил ее... Так они и лежали, переплетясь конечностями, тяжело дыша и уставившись в небо, пока прибой продолжал окатывать их соленой морской водой. Изредка Гермиона чувствовала короткое, нежное прикосновение его губ к своему плечу. И было совсем непонятно, сколько же времени уже прошло. В тяжелом оцепенении Гермиона даже не могла вспомнить, как они встали на ноги. Внезапный разрыв объятий стал для них просто шоком. Гермиона начала судорожно застегивать свою блузку, наблюдая, как Люциус отвернулся от нее, чтобы найти рубашку, теперь уже промокшую и испачканную в песке. Она уставилась на его спину, когда он накладывал заклинание на их одежду, прежде чем натянуть ее. Когда Люциус отвернулся, платиновые пряди, тянущиеся по плечам, внезапно вывели ее из транса. Тяжесть всего, что только что произошло, вдруг реально обрушилась на нее. У нее только что случился незапланированный, страстный секс в общественном месте — у нее был лучший оргазм в жизни — с мужчиной, которого она едва знала, с человеком, достаточно взрослым, чтобы быть ей отцом, с экс-Пожирателем Смерти, который когда-то боролся за все, что она ненавидела. Теперь она вдруг почувствовала головокружительную бурю растерянности и страха, омрачивших ее блаженство. Это был не просто секс — она ​​чувствовала какую-то связь с ним. Она уже могла чувствовать опасную тягу к чему-то гораздо большему за пределами этого момента. Но как их связь могла бы существовать за пределами этого пляжа? Они никогда не смогут — она никогда не сможет. Мир с обеих сторон просто разорвет их в клочья. Несмотря на то, что она всегда ценила независимость, Гермиона всегда жаждала чьего-то одобрения. Подтверждения и принятия ее поступков всем магическим сообществом. И этот старый, глубоко укоренившийся страх почти пронзал сейчас ее живот. Недолго думая, она услышала, как с собственных губ слетают слова... — Это… — Гермиона сделала паузу, неспособная обработать бурю мыслей, бушующих в ее голове. Однако это случилось — как бы чудесно оно ни было. Со всем, что удерживало их в тех ролях, которые они играли, — как вообще они могли попытаться выяснить, что это было на самом деле? Она успокоилась и продолжила: — Этого просто не может быть. И не должно было случиться вообще. Мы никогда не должны говорить об этом снова. Люциус по-прежнему молча стоял спиной к ней, потом спокойно застегнул пуговицы рубашки. Она и понятия не имела, как он реагирует на ее слова. Еще пара секунд прошли в полной тишине, пока он продолжал бороться с пуговицами. Это сводило с ума. — Люциус, ты согласен? Я сказала, что мы больше не можем говорить об этом, — она смотрела ему в спину, ожидая, что он повернется, встретится с ней лицом к лицу и что-нибудь ответит. Когда Малфой наконец добрался до последней пуговички, он повернулся. Маска снова была на месте — он стал закрытым, холодным и царственным в своей тщеславной элегантности. Но взгляд его был уперт в землю. Через секунду он вопросительно поднял глаза на Гермиону. — О чем же, мисс Грейнджер? Он абсолютно легко и с полным самообладанием смотрел на нее, как будто все, что произошло между ними, никогда и не случалось. Возвращение ее фамилии. Возвращение его маски. Было такое чувство, что он хочет стереть все, произошедшее между ними. "Что же я наделала?" Люциус склонил голову. — Всего вам доброго. Наслаждайтесь закатом. И ушел с пляжа прочь. ___________________________________________________________________________________ Прошло две недели с момента неожиданного приключения Гермионы в бухте. С тех пор она окончательно потеряла сон и едва могла уснуть. Разум Гермионы кричал ей, жаждая поговорить с ним обо всем. Тело мечтало о его прикосновениях. Но больше всего мучило то, что сердце ее хотело вернуть свое холодное заявление, которое она сделала, превратив все в позор и тайну. На следующий день после того, как произошли эти роковые события, она обнаружила, что рано утром прогуливается по квартире, пронизанная чувством вины и не способная думать ни о чем другом. После безумного размышления и нескольких списков "за" и "против" Гермиона проглотила свою гордость и послала сову. Это была короткая записка с просьбой поговорить. Но не получила никакого ответа. Оглядываясь назад, наверное, она должна была написать извинение за свое поведение. Но, возможно, она все еще слишком высоко сидела на этом "столпе добродетели", и так или иначе не смогла изгнать свою гордость куда-то подальше. Две недели спустя стыд за это второе преступление против Малфоя уже охватывал ее почти так же сильно, как и за первое. Приближался конец рабочего дня. Часы на стене тикали с каждой минутой все громче, словно целенаправленно мучая ее. Возможно, так оно и было. Гермиона вздохнула, расправляя завитки, висевшие перед лицом, прежде чем продолжить заполнять отчет, который ей нужно было завершить. Она не могла дождаться, чтобы закончить его и аппарировать домой к отвлекающему роману и чашке чая. Тиканье часов внезапно перебил какое-то посторонний стук. Глаза Гермионы метнулись вверх. "Ой!" На подоконнике, нетерпеливо стуча в стекло, сидела самая прекрасная амбарная сова, которую она когда-либо видела, с посланием, свисавшем с ноги. Гермиона открыла окно — сова подлетела к самому центру стола и стала ждать, глядя на нее, чтобы поторопиться и улететь прочь. Если Гермиона и думала, что сова не может выглядеть высокомерной, она ошибалась. Теперь она не сомневалась, кто ее хозяин. Она быстро потянулась к письму, уклоняясь от попытки клюнуть ее нетерпеливой птицей. — Малфой... — пробормотала она. Ужасно волнуясь и с полным отсутствием грации развернув записку, она прочитала: "Уважаемый целитель Грейнджер, Я в тупике. Кажется, я был безжалостно проклят. И смею мечтать о невероятных вещах. Эти видения приходят ночью, пробуждая меня ото сна. И по правде говоря, их частота продолжает стремительно нарастать. Они, кажется, готовы продолжиться и в мои бодрствующие часы, к чему раньше был не склонен, поскольку никогда не сталкивался с таким проклятием, Я посчитал целесообразным проконсультироваться со специалистом в этой области. Если, в вашем, без сомнения напряженном графике найдется окно, я бы очень хотел обратиться к вам за помощью и опытом в таких вопросах. Хотя, по общему признанию, и не стану самым поддающимся из ваших пациентов, Уверяю вас, вы найдете меня готовым принять любой способ лечения, который назначите. Кстати... Оторванная повязка тоже причиняет боль. Моя сова будет ждать вашего ответа. С уважением, Люциус Абраксас Малфой PS. Познакомьтесь, это — Прометей. Дайте ему что-нибудь для перекуса или он может укусить". Ощущая редкое для себя легкомыслие, Гермиона вдруг почувствовала в животе какое-то яркое волнение. "Это — оливковая ветвь... Хотя, и врученная мне с некоей хитростью". Закусив губу, она быстро достала перо и пергамент. Прометей снова попытался клюнуть ее в палец. — Хорошо, хорошо! Сейчас покормлю... — она порылась в ящике стола в поиске совиного угощения и протянула его птице. Он клюнул то и отвернулся от Гермионы, чтобы насладиться едой в уединении. Через несколько же мгновений он выскочил из кабинета, чтобы доставить ее ответ. ___________________________________________________________________________________ "Мистер Малфой, Как неприятно. Надеюсь, это не очень сильное проклятие. Я должна быть только рада помочь в лечении вашего недуга — за вознаграждение или, скорее, за некую сделку. Я имею в виду кое-что, что будет иметь для меня большую ценность. Жду вашего ответа. С уважением, Целитель Гермиона Дж. Грейнджер". ___________________________________________________________________________________ Она не могла поверить в скорость, с которой Прометей вернулся к ней, снова взлетев в маленькое окно к столу с необъяснимой грацией. Она разорвала письмо: "Назовите ее. Согласен". ___________________________________________________________________________________ Еще одно угощение для Прометея и еще один отосланный ответ: "Пообедайте со мной. Гермиона". ___________________________________________________________________________________ Вернувшийся Прометей выглядел довольно уставшим. Нагруженный, он тащил не только письмо, но и маленькую черную коробочку. Гермиона налила ему немного воды и приготовила новое угощение, прежде чем быстро открыть письмо: "Годится. Кстати, вам нужен урок по стратегии торга, мисс Грейнджер... Чувство долга — это беспрецедентная возможность. Представьте себе — вы могли бы потребовать что-нибудь у меня. Актом щедрости и доброй воли, несмотря на ваше плачевное отсутствие хитрости, допустим, я должен вам три желания. Готов исполнить первое: сегодня, в шесть вечера. Люциус". Она покачала головой, улыбаясь и уже жаждая продолжения дуэли, в которую они, казалось, так естественно попали друг с другом. Гермиона открыла коробочку. Внутри была красивая кремово-персиковая раковина. Она посмотрела на часы. Пять двадцать. "Эй. А не слишком ли мы нетерпеливы?" Гермиона хитро улыбнулась. — Что ж... посмотрим, что ты сделаешь дальше... Наскоро набросала ответ, и сова снова отправилась в путь. ___________________________________________________________________________________ Ошеломленный, увидев, как Прометей несется в окно с черной коробочкой, снова прикрепленной к ноге, Люциус поднялся из-за стола в кабинете. Часы деда из красного дерева показывали пять пятьдесят две вечера. Открыв коробку и найдя ракушку, все еще находящуюся внутри, он быстро достал и серебряный нож для писем с печатью на пергаменте. "О, ты неправильно меня понял, Люциус. Обед. Не у тебя и не у меня дома. А в ресторане по моему выбору. И да, теперь ты должен мне уже три, видимо, желания. Я повторно заколдовала портключ, чтобы доставить тебя, куда захочешь, в выбранное тобою время. После, мы сможем обсудить твое лечение... и урок предстоящего торга для меня. Гермиона". В глазах Люциуса сверкнул блеск. Он взял раковину, потирая большим пальцем ее гладкий край. И улыбаясь при этом совершенно по-дурацки...