Maybe I made mistake

      Майк ведёт его на встречу с предполагаемым соседом. Джону не особо хочется заводить новые знакомства. Ещё больше не хочется раз за разом просыпаться из-за кошмаров одному в маленькой квартирке. Кто знает, вдруг будущий сожитель окажется неплохим человеком и они смогут съехаться. — Тут всё изменилось. — говорит Ватсон, осматриваясь вокруг, не обращая внимания на человека, сидящего за микроскопом. — Ты даже не представляешь, как! — Майк, могу ли я одолжить твой телефон? На моём нет сигнала. Джон обращает внимание на только что говорившего. Его сердце как будто пропускает пару ударов. В глазах на несколько секунд появляются искры, а дыхание замирает. Это он. Его родственная душа. Доктор узнал его. Всё произошло точно так же, как описывалось в тех книжках про соулмейтов, которые он читал ещё в школе, моментально и невероятно (?). — Городской тебя не устроит? — слова Майка вернули Джона в реальность. — Предпочитаю смс’ки. — Какие чёрт возьми смс’ки? Неужели я один это почувствовал? — мысленно задаёт себе вопрос Ватсон, но вслух лишь предлагает незнакомцу воспользоваться его телефоном. Джон в последний раз спит в этой кровати. У него не получается уснуть. Он думает о Шерлоке Холмсе. Так зовут его будущего соседа и возможную родственную душу. Почему возможную? Да потому что Холмс его не узнал. — Может те книги о родственных душах были неточные, устаревшие? — Думает Ватсон. «А что если он не мой соулмейт, что если я перепутал?» Подобные мысли терзают Доктора практически всю ночь, пока он не отключается от усталости. Семь. Джон уже подошёл к месту встречи. Он находит квартиру с назначенным адресом, стучится в дверь. — Здравствуйте, мистер Холмс. — Ватсон пристально смотрит на стоящего перед ним, пытаясь понять, не почувствовал ли он то же, что и Джон вчера. — Шерлок. — Хорошо. — Не почувствовал… Я наверное обознался. — пронеслось в голове Ватсона. Квартира действительно оказалась приятной, а плата за неё была подъемной для военной пенсии Доктора. Они съехались. Прошёл ровно месяц. За это время Джон перечитал все новые книги о феномене родственных душ. Из них он точно понял то, что почувствовал, когда впервые взглянул на Холмса и вправду означало, он нашёл своего соулмейта. Но он так и не разобрался, почему Холмс не почувствовал того же. В итоге Ватсон решил, отложить этот вопрос. Ещё через месяц Джон понял, что влюблён. Два месяца он никак не хотел это признавать. Ходил на разные свидания с новыми и новыми девушками, но ни с одной из них при первом взгляде он ни разу не испытал хотя бы что-то отдалённо похожее на то чувство, возникшее когда он впервые поднял глаза на Шерлока. Он перестал себе врать. Джон обманывал себя в первую очередь из-за того, что боялся. Боялся быть отвергнутым. Ватсону казалось, что Шерлок свято верит в родственные души, потому-то Джон ни разу не видел его ни с девушкой, ни с парнем. Доктор решил разузнать при первой же возможности об отношении детектива к соулмейтсву. Удачный случай подвернулся после очередного блестяще раскрытого ими дела. Тогда они уже вернулись домой. Холмс рассеянно смотрел в стену, полулежа в кресле и о чём-то размышляя. — Шерлок. — окликнул его Ватсон, присаживаясь в своё кресло, тот моментально сфокусировал свой взгляд на лице друга. — Ты веришь в концепцию родственных душ? Холмс мученически простонал, задумавшись на секунду над ответом. — Не то, чтобы я не верю. К счастью, если у меня и есть соулмейт, то с таким образом жизни я скорее всего никогда его не встречу. Ему так будет лучше. — Получается, что ты ещё не встретил её? Ну свою родственную душу? Холмс кивнул. — А ты бы хотел её встретить? Тебе разве не хочется иметь с кем-нибудь тёплые отношения? — Нет, зачем? У меня же есть ты. — Шерлок перебрался на диван, лёг и уставился в потолок. Ватсон знал, дальше диалог продолжать бесполезно. Холмс опять путешествовал по своим чертогам. Главное, что вынес из этого короткого разговора для себя Джон, Шерлок не особо и держится за соулмейтов. Это его порадовало. Также Ватсон понял, что скорее всего он не соулмейт Шерлока. А это уже не в первый раз разбило его сердце, хоть последние слова Холмса и дали маленькую надежду. Может существуют какие-нибудь соулмейтные треугольники. Это бы всё объясняло. К сожалению, нигде: ни в одной книге, ни в какой-нибудь статье ни о каких треугольниках и речи не было. Ватсон обдумывал это, всё ещё сидя в кресле. Было уже достаточно поздно, поэтому Джон решил пойти спать и поискать информацию завтра. Но ни завтра, ни послезавтра, ни даже через три дня Ватсону это не удалось. Началась большая Игра, так назвал это действо Шерлок. Мориарти, злой гений, постоянно создавал всё новые и новые этапы-дела, которые Шерлок и Джон благополучно раскрывали. О том, что это были именно этапы, а не просто происки Джима Ватсон узнал от самого Джима, когда тот его похитил. Этот собака оказался чрезмерно разговорчивым. Доктор был рад, насколько это было возможно в его положении, тому, что Мориарти ушёл, оставив своего снайпера следить за ним. Бассейн Джим назвал отправной точкой. Он сказал, что здесь всё должно решиться. Наверное для Джона этот бассейн навсегда останется одним из худших воспоминаний. Единственное, что из того дня Ватсон вспоминал с улыбкой — это обеспокоенный переходящий в панику взгляд Шерлока, пока на Докторе был надет жилет со взрывчаткой. Именно тогда Ватсон точно понял, что может Холмс и не влюблён в него, но точно волнуется и переживает. Джон лежит на диване, вспоминая каждое событие с того дня, как он впервые увидел Шерлока. Он больше не плачет как раньше. Слёз попросту не осталось за три месяца ежедневных рыданий. В первую неделю после смерти детектива было проще всего. Разум был как будто под туманной дымкой. Ещё не было осознания, что Шерлок, человек, к которому Ватсон испытывал самые нежные чувства, мёртв. Где-то во вторник Ватсон всё-таки решился осмотреть свои ключицы. Имени не было. Мысль о том, что Шерлок Холмс красуется как знак на чужой ключице, убивала. Да она и спустя три месяца уничтожает то, что не уничтожила пустота, пришедшая после месяца со смерти детектива. Желание выходить в социум, идти на работу с каждым днём становится все ничтожнее и ничтожнее. Хотя миссис Хадсон заходит к нему каждый день, чтобы что-то приготовить, помочь с уборкой или домашними делами, всегда спрашивая о состоянии Джона. Он всё равно нагло врёт ей, что с ним давно уже всё в порядке. Ватсон не хочет перекладывать свои страдания на кого-то ещё. Доктор слишком углубился в воспоминания, лёжа на этом злосчастном диване. Настолько, что теперь процесс саморазрушения закончен. Теперь. Больше нет того прежнего Джона Ватсона. От него осталась только жалкая оболочка, не способная даже на слёзы. Он встаёт и подходит к окну. Весь Лондон спит. Доктор решает прогуляться, ведь спать совсем не хочется, а утром как-то нужно будет вставать на работу. На улице необыкновенно тихо. Никого нет. Нет ни одного запоздалого такси. Нет ни одного позднего пешехода. Единственный звук — негромкое потрескивание фонарей, нарушает идеальную ночную тишину. Он бездумно бредёт по улице. Впервые он просто так вышел наружу и уже не помнит, куда можно пойти. Как будто город стал для него чужим. Ему кажется, что всё сейчас в этом мире для него чужое. Даже милейшая миссис Хадсон, Молли и Лестрейд. Его охватывает странное чувство, будто они никогда не знали друг друга. Он не замечает, как подходит к мосту Ватерлоо. Он доходит до его середины и останавливается. Подходит к забору. Вглядывается в воду. Чёрная Темза больше похожа на кровь при освещении луны. Он не понимает как оказался за забором. Холодный ветер бьётся в лицо, как будто пытается вернуть его к жизни. Но уже слишком поздно. Лишь один шаг и ледяная волнующаяся пучина. Теперь нет ни Джона Ватсона, ни его оболочки. Нет ничего. Шерлок внезапно вскакивает посреди ночи. Одну из ключиц так сильно жжет, будто её прогладили утюгом, а после в это же место втыкнули миллион крошечных острых игл. Холмс быстро догадывается, что произошло. Он подлетает к зеркалу, боясь увидеть в нём имя одного из тех, кого он так сильно любил и оберегал. Надпись составленная из маленьких шрамов гласит: Джон Хэмиш Ватсон. Детектив падает на колени, всё ещё смотря на красиво выполненную как будто от руки написанную строчку. К глазам подступают слёзы.