Цветок померанца

Тяжёлый венец опустился на голову Лизаветы. И хотя он был сделан из серебра, впивался в затылок словно терновый. Свеча таяла в руках — воск стекал слезами, обжигая пальцы. Уже свершилось непоправимое — раба Божия Елизавета навечно связана с Петром Ивановичем, и ничто не разлучит их. Спокойно и холодно взирал из-под купола Вседержитель, точно говорил: «Всё так и должно быть, то воля моя». Лизавета же готова была взроптать, возмутиться, и гнев Божий бы не испугал бы её. Но она молчала, покорная родителям, и лишь иногда вздыхала — да и то выбирала мгновения, когда голоса певчих раздавались громче. Два долгие месяца прошли с тех пор, как она убежала на деревенский праздник — Лизавета провела их почти взаперти, под неустанным надзором нянюшки. Родители запретили ей выходить со двора: что, мол, она ещё вздумает — и с оборванцем этим сбежать может, с неё станется. То безразличие — ничего теперь не изменишь, то желание взбунтоваться овладевали тогда Лизаветой. Она проклинала и свою судьбу, и ненавистного Петра Ивановича, и тот солнечный жаркий день, когда она впервые повстречала Николу. Пожалуй, именно этот день и был корнем всех её несчастий. Когда бы не красавец-плотник, навечно поселившийся в её сердце, Лизавета смирилась бы со своей участью: стерпится — слюбится; родители её живут и горя не знают, а ведь мать выходила замуж тоже не по своей воле. От горько-сладкого запаха благовоний кружилась голова, и поэтому мятежные чувства понемногу покидали Лизавету, сменяясь совершенным равнодушием и отрешённостью. Вот священник взял её руку, положил на руку жениха — холодную, как лягушка, — и пальцы Лизаветы бы дрогнули, не будь она так безучастна. Будто сомнамбула, шла она вкруг аналоя, ничего не замечая и ни о чём не думая. Так же потом она дошла до кареты. Солнечный свет резал глаза, привыкшие к полутьме церкви, но Лизавета лишь немного опустила веки. Ей совершенно всё равно. Карета тряслась, неуклюже проваливаясь в ямки и взбираясь на бугры. Лепестки цветов, украшавших причёску Лизаветы, падали хлопьями снега — увядали недавно сорванные с апельсинового дерева цветы. Они были красивы совсем недолго, и больше никогда не вернётся к ним прежний облик. Когда въехали в деревню, — ту, с которой было связано одно из самых сладостных и в то же время самых горьких воспоминаний, — Лизавета слегка оживилась и принялась смотреть по сторонам. Вдруг ей посчастливится, и она хоть издали увидит Николу? Отец не согласился продать его Петру Ивановичу, и плотник всё ещё жил здесь. И правда, возле одной из изб она заметила его, окружённого другими людьми — должно быть, родственниками. — На кого же ты нас оставляешь! — плакала прильнувшая к его груди старуха. — Горе-то какое, улетает сокол наш ясный! — Прости! — крикнула ему Лизавета. — И прощай! Он промолчал — а Лизавета утешала себя тем, что, верно, просто не расслышала его слов в грохоте колёс. Миг — и карета пронеслась мимо крестьян; Лизавета почти не смогла как следует рассмотреть Николу. Но что-то в нём показалось ей не таким, как прежде. Он был всё таким же коренастым, лицо — как могла заметить Лизавета, — тоже не изменилось. Не было только мягких кудрей, ниспадающих на загорелое лицо. Переднюю часть головы обрили, и лоб казался ещё крупнее и выше. Они не свидятся по меньшей мере четверть века — но срок этот был для Лизаветы почти равен вечности. Да и кто знает, вернётся ли Никола — или погибнет где-нибудь на чужбине, в Австрии или Пруссии? А она сама принуждена жить с Петром Ивановичем, устраивать скучные приёмы, бывать на вечерах, — и единственным её счастьем будут драгоценные воспоминания о коротких встречах и о почти неизведанном, но таком прекрасном чувстве, пожаром вспыхнувшем в её сердце и, как и огонь, оставившем пустынное пепелище.