Любимая шлюха

Стрелки часов мучительно медленно встают на единицу под пристальным взглядом коньячных глаз. Секундная стрелка делает один круг, второй, а полные грусти и почти что осязаемой боли глаза всё ещё глядят на них. Мужчина почти не дышит, только смотрит, иногда моргая и надеясь услышать, как вновь хлопает входная дверь. Где ты, Чуя? Дазай вздрагивает, словно очнувшись от транса, когда слышит, как тихо закрывается дверь, пьяные смешки и тихий шёпот: «Я перезвоню тебе завтра». Поднимает голову на часы. Четыре утра. Он впервые так поздно. Встав с дивана, на котором сидел всё это время, шатен выходит в коридор и облокачивается плечом о стену, оперевшись о неё головой и скрестив руки на груди. Смотрит, как Чуя снимает свою шляпу, плащ, туфли. Как пытается всё это более-менее аккуратно убрать, но алкоголь в крови явно мешает и он промахивается несколько раз мимо крючка, чуть не роняя верхнюю одежду. Чертыхается. И шатен не выдерживает, подходя медленно и забирая вещь, легко справляясь с тем, чтобы повесить её как можно выше и убрать шляпу на полку. Чтобы не достал завтра без стула. — Где ты был? — И смотрит так пронзительно, а голубые глаза напротив только блестят пьяно. Тонкие губы искажаются в жёсткой усмешке, а сползшая, кое-как застёгнутая рубашка открывает вид на покрытые засосами грудь, плечи, ключицы. Да и губы, как подмечает детектив, опухшие от поцелуев и искусанные. За что, Чуя? Накахара молчит, отводит взгляд. Снимает рубашку, кидая её прямо на грязный пол в коридоре, отталкивает легко шатена и шагает в комнату, по пути раздеваясь полностью. Думает минуту, стоит ли принять ванную, и всё же кивает сам себе. Осаму только слышит, как включается вода, вновь выпадая из собственных мыслей, и подбирает рубашку. Запах чужого парфюма сразу ударяет в нос, заставляя поморщиться и с ненавистью откинуть от себя бесполезный кусок ткани. Он думает ещё несколько минут, но обувается только когда слышит, что вода уже не льётся, а из комнаты раздаётся мерное, иногда срывающееся на храп сопение. Выходит из их квартиры, аккуратно закрывает дверь. Прямо на лестничной клетке проверяет пистолет и наличие в нём патронов, а потом медленно спускается по лестнице. Скольких его любовников он уже убил? А ты всё равно продолжаешь прыгать по чужим койкам и стонать на чужих членах. Как долго это ещё продлится, Чуя?

***

— Я… я могу… — Осаму смеётся в лицо полураздетому парню, якобы сочувственно качая головой, а потом стреляет три раза. Найти очередного любовника Накахары не составило ему никакого труда. Тело грузно падает на асфальт, а мужчина и не знает, рад ли он, что избавился от ещё одного, или нет. Он только чувствует, как сердце в очередной раз сжимается от пронзающей его боли, и подавляет свой внутренний вой. Ещё раз проверяет, сколько у него осталось зарядов, ставит оружие на предохранитель и убирает обратно под плащ. Ладони привычным жестом отправляются в карманы, он уходит, совсем не заботясь о том, что какая-нибудь старушка, увидев завтра труп своего соседа прямо на пороге дома, завопит. Ему плевать. Он просто хочет избавиться от этого тупого отчаяния, что раз за разом впивается тонкими иглами прямо в душу, прямо в сердце. Что раз за разом заставляет молча смотреть на чужие отметины на родном и любимом теле. Что причиняет ужасную, во всех смыслах, боль. Что вызывает желание смерти, вот только чьей — не важно совершенно. Он не помнит, скольких уже успел убить за время, когда узнал, что Чуя ему изменяет. Только то, что каждый раз по внешности они напоминали самого Дазая. Чего ты добиваешься, Чуя? Шатен устало падает на какую-то скамейку в парке и упирается локтями в колени, ладонями закрывая своё лицо. Он не помнит, с чего всё началось. Почему Чуя так внезапно начал изменять ему, никогда не скрывая этого. Не скрывая, с кем и где был. Всегда оставлял открытыми переписки, где представлялся сам и его очередной любовник, где был написан адрес. Некоторые особо смелые ещё и писали, что собираются с ним сделать, когда он переступит порог их квартиры. И каждый раз детектив чувствовал себя грязным после этого, но никак не мог понять, почему таковым себя не чувствует его любимый, который это всё и испытывает. Который напивается, бегает по мужикам и приходит домой только ночью или под утро. Который криво ухмыляется на вопросы своего, вроде как, парня, раздевается в коридоре и уходит. Молча, без лишних слов. Очередной раз оставляя Осаму без ответа, зачем он это делает. Что я сделал, Чуя? За что ты мне мстишь? В голове нет ни одной мысли, которая могла бы хоть немного намекнуть, чем же он так обидел мафиози. И почему он, обычно всегда рассудительный, выбрал путь чёртовых измен, а не нормального диалога. Почему он, клявшийся в своей непоколебимой верности, предал его уже бесчисленное количество раз. Почему, в конце концов, просто не пустил ему пулю в лоб, раз Дазай так сильно его ранил, сделал настолько больно, что Чуя просто не хочет его видеть, касаться. Настолько, что он ищет утешения в других, чужих, ужасных людях. А главный вопрос, который мучает мужчину всё чаще последние несколько месяцев, никак не может слететь с его губ. Ни днём, когда в их отношениях всё, вроде бы, нормально, ни вечером, когда Чуя уходит в очередной бар, ни ночью или утром, когда он возвращается. Почему ты позволяешь мне убивать их, Чуя? Дазай сидит так до тех пор, пока не ощущает противный утренний холод и не чувствует жалящие солнечные лучи. Совсем не согревающие его, наоборот, только более леденящие, заставляющие продрогнуть ещё сильнее. Вздыхает тяжело, выпуская облачко пара, и всё же поднимается с безумно холодной скамейки. Он почти не чувствует пальцев, только убирает ладони в карманы, надеясь хоть так их согреть, и медленно бредёт в сторону дома. Проснулся ли Чуя? Ждёт ли его? Конечно же, он уже знает ответ. Вот только тот режет сердце ещё сильнее, почти до конца. Остаётся только тонкая нить, что не позволяет ему упасть и окончательно разбиться вдребезги. Хотя парень уже и не уверен, хочет ли удержать ту небольшую, до сих пор связывающую их ниточку. И от этой внезапной неуверенности резко останавливается, широко распахивая глаза и качая головой. Нет. Нет, боже, что за глупости? Конечно же, ему нужен Чуя, нужно его присутствие, его любовь, его взгляды. Нужен он сам, пусть даже он и… Я от тебя зависим, Чуя?

***

— Ты в этот раз слишком долго, — бросает равнодушно Накахара, стоя у зеркала и стараясь закрепить портупею на рубашке. Он даже не посмотрел в сторону вошедшего, прекрасно зная, что это мог быть только один человек. Его с утра мучает головная боль, но сейчас стало уже легче и он смог даже поднять голову, заметив на верхней полке свою шляпу и недовольно скривив губы. — Достань мою шляпу, Скумбрия, — фыркнул почти что в приказном тоне и всё же повернулся, глядя на Осаму чуть сощуренными глазами. Ждёт. А шатен не может ни одной эмоции из себя выдавить, только осматривает парня перед собой, где-то в глубине души радуясь, что сейчас все отметины скрывает рубашка и поднятый воротник, что ему не приходится вновь и вновь представлять, как они появлялись на его теле. Почему ты жесток со мной, Чуя? Дазай делает несколько шагов вперёд, не глядя берёт шляпу и протягивает её Накахаре, а затем сам снимает его плащ и накидывает на тонкие плечи. Чуя на это только отмахнулся от мужчины, как от назойливой мухи, и, обувшись, махнул рукой, не оборачиваясь. Когда входная дверь хлопнула, шатен впервые почувствовал в глазах влагу. Закрыл себе рот руками, чтобы вот-вот не закричать, и опёрся спиной о стену, медленно съезжая по ней вниз. Задушенные всхлипы так и рвутся наружу, словно если он их выпустит, то ему станет легче. Но не становится ни на йоту, даже когда он знает, что Чуя не услышит его, и позволяет себе хрипло закричать от раздирающего изнутри отчаяния, гадко царапающего внутри повсюду. Не становится, даже когда он перестаёт сдерживать слёзы, дрожь по телу. Не становится. Ему всё так же больно, обидно. Всё так же хочется узнать, чем он заслужил такое отношение, такую жестокость к своей любви. Всё так же хочется убить каждого, кто прикасается к Чуе. Почему ты делаешь моей любви так больно, Чуя? Он не знает, сколько так просидел. Помнит только, что когда всё закончилось и он поднялся, за окном было темно, а на окна то и дело попадали капли дождя. Будто даже погода отображала его состояние, его страдания, метания из угла в угол в собственной клетке. Бежевый плащ летит куда-то на спинку дивана, а взгляд устремляется на часы. Надо же, всего одиннадцать вечера, а ощущение, будто бы он просидел в коридоре минимум два дня. Осаму тяжело вздыхает, но воздух только будто бы обжигает лёгкие, которые ещё не пришли в себя от недавней истерики и нехватки кислорода в те моменты. Так что в следующий миг он заходится хриплым кашлем, опираясь руками о подоконник и жмурясь. Почему-то болело горло, но никак не удавалось вспомнить, кричал ли он настолько громко, что мог сорвать голос. Словно последних часов его жизни просто не существовало. Усмехается. Нет. Он помнит. Помнит, как после ухода Чуи только и мог, что дать волю скрываемым эмоциям, а они в свою очередь сжирали его изнутри, не оставляя ни миллиметра. Хлопок входной двери стал полностью неожиданным, и мужчина даже повернулся, чтобы посмотреть на время. Прошло всего полчаса, почему он вернулся именно сейчас? Гулко сглотнув, шатен спрятал руки в карманы брюк и вышел в коридор. На Чуе не было рубашки, в которой он уходил утром, только чья-то жёлтая футболка, открывающая плечи и шею. На которых добавилось чужих отметок. — Где ты был? — Осаму знает, что не получит ответа на свой вопрос, но он стал своего рода привычкой, вместо «с возвращением». Интересно, когда это стало чёртовой привычкой? — Тебе правда нужен ответ? Словно бьёт пощёчину, отвечая, жёстко усмехается и немного склоняет голову в сторону, открывая искусанную шею, всю в кровоподтёках. Видимо, сегодня с ним не были столь нежны. Что же ты творишь, Чуя? — Смой кровь. Я обработаю твои раны, — и даже не смотрит на него. Не видит, как раскрылись голубые глаза, как в них блеснули слёзы, а тонкие губы задрожали. Сегодня от Чуи не пахло алкоголем, так что было тяжело просто ухмыляться, глядя на побитого, словно щенок, заплаканного Дазая. Но он не спорит. Проходит молча вглубь квартиры, в комнату, оттуда в ванную. Смотрится в зеркало, тихо, словно сумасшедший, смеётся. Упивается их общей болью, вот только и сам не может ответить на вопрос: «Зачем?». Когда он выходит из душа, повязав полотенце только на своих бёдрах, Осаму уже сидит на кровати, бережно перебирая аптечку. В голове проносится мысль, что как только он, Чуя, уснёт, то шатен прочтёт, где и с кем он сегодня провёл время. И убьёт. Он всегда так делает, а Накахара только и может, что просто находить новых любовников. Парней, девушек — не важно. Просто в какой-то момент ему очень захотелось сделать Дазаю больно. Помнится, одну девушку, какую-то иностранку, он убил разговаривая с Чуей по телефону, издеваясь над ним. Словно бы говорил: «Смотри, что ты натворил!». — Садись, — тихий голос Дазая будто бы кнутом ударил по его телу, заставив вздрогнуть. Но Чуя лишь послушно подошёл, сел рядом, повернувшись лицом к нему, и сжал зубы, чтобы не зашипеть от прикосновений смоченной чем-то вонючим ватки. Никто из них не засекал, сколько они потратили времени на то, чтобы обработать каждую метку, заклеить её очередным пластырем. Чуя только в какой-то момент понял, что очень устал, и, когда шатен тихо оповестил об окончании, боком свалился на кровать, прикрывая глаза. И сам не понял, почему не одёрнул руку, когда Осаму мягко коснулся её своими пальцами, поглаживая костяшки и не отрывая взгляда от его лица. Он чувствовал это, даже глаз не нужно было открывать. — Не противно касаться шлюхи? — Накахара сам не понимает, зачем плюётся ядом сейчас. Ему нравятся эти лёгкие касания. Нравятся касания Осаму. И от осознания этого почему-то сердце внезапно сжимается, словно в отместку за все те мучения, что он испытывал от собственных измен, и которые заставлял испытывать сидящего рядом шатена. — Ты моя любимая шлюха. Почему мне должно быть противно, Чуя? От его голоса горло пересыхает тут же, а на глаза вновь наворачиваются слёзы. Но рыжий только жмурится крепче, чтобы сдержать их, а потом и вовсе утыкается в подушку. Только сжимает его руку крепче, словно бы отпускать не хочет. Дазай горько усмехается, когда не слышит ответа, и уже было собирается встать. Кажется, ему надо кое-что сделать перед тем, как вернуться домой и лечь спать. И только он поднимается на ноги, как рука Чуи сжимается ещё сильнее, но совсем слабо дёргает назад. — Останься сегодня со мной… Осаму, — и мужчина сдаётся. Кивает, хотя Накахара этого точно не видит, снимает с себя одежду и ложится рядом. Проводит по рыжим волосам своей широкой ладонью, притягивая ближе, приобнимая. Позволяет положить голову к себе на грудь, целует в макушку и уже через несколько минут слышит мерное дыхание. Парень немного дрожит, так что Дазай осторожно укрывает их и спускает руку немного ниже, на спину. Почему он остался? И сам не знает. Почему не пошёл отправить очередного его любовника на тот свет? Потому что завтра ты будешь рядом со мной, когда я убью его, Чуя. И если когда-то ты изменишь мне снова, то… — В следующий раз это будешь ты, милый, — шепчет тихо, но всё равно чувствует, как тело в руках вздрагивает от этих слов. Чуя не спал.