Земляничный бриз

Я медленно сонно замигала, чтобы разлепить глаза, и придвинулась к девушке. Спящая. Вкусная. Тихая. Я уткнулась носом в её лопатку. Солнце сквозь жалюзи ещё не пробивалось, значит была ещё глубокая ночь. Через какое-то время девушка перевернулась ко мне лицом, чмокнула меня в макушку, а я уткнулась носом в её грудь. Мягкую. Тёплую. Обхватила своими ногами её ногу и прижалась поближе. Наконец-то приятный сон. Наконец-то не кошмар. Боже, как же я скучаю по этому всему. Пока снится — надо наслаждаться. Я снова провалилась в сон. Проснулась я всё ещё в темноте, одна. Но с запахом блинчиков. Я привстала на локтях. Чёрт, это ведь не сон. Боже-боже... Вот она, Билли, в моей квартире, у моей плиты. В огромной футболке, с короткими светлыми волосами. Я повернула голову к окну. Новые шторы. Она купила новые плотные шторы, поэтому так темно. Она купила шторы, она купила шкаф, она купила обеденный стол и к нему четыре стула... У меня в квартире наконец-то есть обеденный стол, с ума сойти. Я в ней прожила больше двух лет, и стоило мне ненадолго уехать, как моя девушка-миллионерша сделала квартиру квартирой. Я села на кровати, звучно потянулась, но девушка не обернулась; наверное, она в наушниках. Чёрт, я без штанов. Оглянувшись, я не нашла вчерашние джинсы, которые скинула сразу, как мы приехали домой после аэропорта. Неужели она отнесла их в стирку? Почему именно сейчас в ней проснулась эта чистоплотность? Я обтянула закасавшиеся рукава толстовки, и снова подняла глаза на свою девушку. Чёрт возьми, какая же она красивая. Даже со спины. Я хочу её съесть. Очень. Очень. Наверное, запах этих блинчиков сводит меня с ума. Я легла обратно. Пусть разбудит меня сама. Я хочу, чтобы она меня разбудила, поцелуями, объятиями. Мы не виделись в Билли вживую сколько... Чуть больше шести месяцев. Полгода. Полгода я не могла дотронуться до собственной девушки, полгода я слышала запаха её кожи. С февраля по август моей жизнью совершенно, абсолютно, полностью управляло фигурное катание. Но это того стоило. Мы восстановили все наши прыжки. Включая тройной аксель. Мы это сделали. Дело осталось за малым — показать. Показать и доказать. Мы представляли США на Командном чемпионате мира в Осаке. Успешно. Мы были первые. Команда, правда, взяла только серебро, но среди пар мы были первые и после короткой, и после произольной. Возможно, этому поспособствовал тот факт, что команду Китая заменили на команду Франции, и одни из тех, кто мог бы составить нам конкуренцию, остались дома. А Мишину и Галлямова мы обошли на долю балла, после сего Эйден не переставая твердил, что когда ты лучший — никакие коронавирусы этого не изменят. «Чемпионская кровь не кричит о себе – она доказывает всё на деле». И мы весело провели время с Кевином. Кевин Эймоз, мой маленький дурак. Совсем недавно, в июне сделал каминг-аут как гей. Разумеется, я догадывалась — рыбак рыбака видит издалека, — но неприятное чувство всё-таки укололо: почему я снова узнаю о таком не лично: сначала Хьюдсон, теперь он... Одновременно со всеми остальными, из какой-то дурацкой французской документалки. Как будто не было тех практически двадцати лет дружбы, будто мы, шестилетние, не катались перед мои отцом намеренно в паре, чтобы он увидел, как хорошо мы смотримся вместе, и сделал нас парниками. Почему-то нам тогда казалось, что парниками быть намного круче. Только потом я узнала, что в пары ставят тех девочек, которые либо слишком крупные, либо слишком неспособные для того, чтобы кататься одними. Им нужна поддержка. Сильная мужская рука, которая бы помогла выйти на высокий уровень. Недавно, после шикарного возвращения на прошедшем команднике, всю команду пригласили на интервью на телеканал ABC. И один из вопросов, который задали нам с Эйденом и Кейтлин с Жан-Люком, был почему мы выбрали быть в парах. Кейтлин и Жан-Люк отшутились, мол, они с детства любили танцевать, поэтому танцы на льду, это именно то, что их привлекло, но потом Кейтлин добавила, что она очень высокая для остальных видов, так что выбора у неё особо то и не было. Я же призналась, что с удовольствием бы ушла в одиночку хоть сейчас, особенно с восстановленным тройным акселем — а мы с Эйденом прыгнули его параллельно на тренировке перед произольной в Осаке, и это было заснято и сразу же выложено в сеть, — но так, как я катаюсь с Эйденом, я его не брошу. «Был бы это любой другой человек — я бы подумала об одиночном катании, правда. Но с Эйденом у нас слишком... хорошая связь. Такую связь очень трудно найти, поэтому глупо было бы её терять». Джейсон поддержал мои слова о «связи». «Они невероятно хорошо чувствуют друг друга. Я катаюсь очень много лет, как все знают, и я такое видел очень редко. Вот, чтобы настолько только люди чувствовали друг друга. Каждое движение, каждое дыхание. Наверное только одних могу назвать: Скотт Мойр и Тесса Вертью. Они же тоже никогда не встречались, никогда не спали, но такая связь... Она послана с небес, правда. Такое не наработаешь, как опыт, или не натренируешь, как прыжки». Я улыбнулась. Надеюсь, мы когда-нибудь станем такими же крутыми, как Мойр и Вертью, хотя бы близко. Они те самые соулмейты фигурного катания. В апреле мы не улетели в Лос-Анджелес, как планировали. В апреле мы сдали билеты в США и купили билеты во Францию, Париж. Эйден спрашивал, как Билли отнеслась к такой перемене планов. А я ей так и не сказала, что мы приедем. Возможно, хотела сделать сюрприз. Возможно, в подсознании предполагала, что я упрошу Эйдена не лететь в США. Честно, «упрошу» неподходящее слово. Он согласился сразу же, как только я предложила, и разговор мы больше не возобновляли. Он никак не объяснил свой мотив. А я никак не объясняла свой. Две недели мы провели в Париже, в доме моей юности, втроём: я, Эйден и Хьюдсон. Хьюдсон может и не был доволен такой переменой планов, но никак этого не показывал, причем я имею такое же право на этот дом, как и он. В какой-то из первых дней в Париже, когда мы с Эйденом ещё только и делали, что валялись в гостиной перед телевизором, а Хьюдсон играл на гитаре в своей комнате — новое его хобби, куда лучше, чем граффити, — или гулял со своим парнем, мне позвонила Билли. Я уставилась на экран, обдумывая, как мне поступить дальше. — Поднимешь? — поинтересовался Эйден, бросив косой взгляд на звенящий телефон. — Подниму, — огрызнулась я. — «Привет, Билли. Да, у нас отпуск. Нет, я не лечу в Лос-Анджелес. Мы в Париже». — Ты не помогаешь. — Можешь наврать. Скажи, что отпуск не две недели, а четыре дня. — Я не буду ей врать. — Значит скажи правду. Ты хотела побывать в родительском доме. Увидеться с братом. У тебя тут дела. У меня и правда были дела в Париже. — Скажи, что будешь в ЛА в конце мая, — добавил он. — Ты же не всё время будешь проводить в больницах, встретитесь. Я подняла трубку. На моё объяснение Билли сказала только «О...». Я сказала ей, что мы прилетим на пару дней в мае, что мне нужно пройти лечение моего бедра, потому что ситуация с судорогами на фоне стресса значительно ухудшилась, на что она ответила, что они с Зои улетают в Мексику на свадьбу подружки, и празднование продлится целую неделю, и она не может отказаться, потому что у этой подружки нет родителей, и она попросила Билли провести её под венец. Я знала это. Но не я выбирала даты для моего медосмотра. Доктор хороший, и приёмы у него расписаны на полгода вперёд. Я утешила её, сказала, что оставлю подарки в квартире, и что мы всё равно скоро встретимся. — Жизнь длинная, принцесса. А я собираюсь с тобой провести её всю, — я мягко улыбнулась, надеясь, что эта улыбка будет слышна в голосе. — Что тебе привезти? — Себя. Целой и невредимой, желательно. Насчёт невредимой — уже промах. Утренние пробежки вдоль Сены и по Булонскому лесу, пикники на Марсовом поле, прогулки по Латинскому кварталу, огни Парижа с Монпарнаса. Кино под открытым небом в Ла-Виллет... Блошиный рынок Ванв – не такой туристический, как Клиньянкур, но сокровищ можно найти не меньше. Рынок особенно понравился Эйдену. Парень сразу же затерялся среди вешалок, и только когда мы спустя практически полчаса позвонили ему, он вышел из торговых рядов, нацепил Хьюдсону на голову красный фригийский колпак, а мне выстиранный винтажный замшевый берет. Эйден довольный сразу же достал телефон и сфотографировал нас по отдельности, потом обоих, а потом сделал селфи втроём. Хьюдсон повернулся ко мне, и я захохотала. — Ты мой маленький французский революционер, — я потрепала брата по щеке. Он заулыбался так, что глаза его превратились в маленькие щёлочки. Отросшие блондинистые волосы аккуратными волнами вылезали из-под колпака, и на секунду я подумала, что передо мной стою я сама, только с татуировкой сердца под правым глазом. После Эйден подтвердил мою мысль: чем старше Хьюдсон становится, тем больше моих черт проявляется в его лице, особенно сейчас, когда я обстригла волосы. Мы вернулись в Москву. За время проведенное в Париже мы выбрали музыку с олимпийскому сезону: склейка из двух саундтреков к сериалу «Queen's gambit» и «Ромео и Джульетта» Прокофьева. Мы с Эйденом задумывались о том, чтобы нанять на сезон какого-нибудь именитого хореографа, но решили держаться Раф. Они прекрасно сработались с Ниной и Оскаром, в отличие от Паскуале — штатного хореографа LAFSC, — который периодически отличался своей пассивной агрессией; Раф, Нина и Оскар знали друг друга ещё со времён своих соревнований. Третьим и последним хореографом, с которым мы имели дело в прошлом, был папа. Но очевидно, с ним контакт наладить было бы даже сложнее, чем с Паскуале. Её не было со мной, когда я всё-таки приехала домой в мае. Всего на неделю, чтобы пройти курс физиотерапии в лучшей клинике Лос-Анджелеса, это как раз выпало на неделю Евровидения. Антонио, мой итальянский знакомый, снова позвал нас в тот бар, где устраивают вечеринку в честь просмотра финала, пропуская внутрь только по европейскому паспорту, что очень расстроило Эйдена, так как он за ковидный год уже забыл о этой несправедливости вселенского масштаба. Разрисованные лица. Флаги за спинами. Коктейли. Музыка. Мягкие кожаные диваны и огромный экран. Шампанское. Разноязыкий говор: представьте собрать столько европейцев под одной крышей! Похабные песенки, жесты, отборная брань, громкий смех, текила... На следующее утро я у себя на телефоне обнаружила сокровищницу пьяных видео, неисчерпаемый кладезь: я с какой-то француженкой стою на столе, горланю «Voila» — к тому времени, я заслушала лучшие песни уже до дыр, — благо пели все, и нас не было особо слышно; наши негодования по поводу того, что «Technicolor» не прошла в финал; хороводы под украинскую песню, некоторые девочки даже были в национальных венках с разноцветными лентами; пьяные подпевания норвежцу с его «Fallen angel»; двадцатиминутное-видео реакция на объявление баллов; громкие крики после победы Måneskin, я сижу на шее Антонио, разливаю шампанское в бокалы на столе, пока он поддерживает меня за живот, чтобы я не кувыркнулась вперёд. И финалочка: на улице, уже темнеет, я всё ещё сижу на шее Антонио, за моими плечами развивается флаг Франции, за его — Италии, рядом идёт девочка-гречанка в очках с флагом Испании, открытой бутылкой шампанского в одной руке, и телефоном с включённым фонариком, подсвечивая нам дорогу, в другой. Мы шли на метро. И во всю мочь орали «Parla, la gente purtroppo parla, nonn sa di che cosa parla, tu portami dove sto a galla, che qui mi manca l'aria, parla, la gente purtroppo parla...». Это была прекрасная ночь. Одна из лучших за последние три месяца. Меня не было с ней, когда она вела под венец свою подругу с хора, которая женилась на своей девушке. С ней была Зои. Её не было со мной, когда мне сказали, что мне нужно ложиться в больницу и брать паузу в катании, потому что мои судороги — не сама болезнь, а один из симптомов чего-то намного более серьёзного. Разумеется, я проигнорировала эти наставления. Меня не было с ней, когда она оборудовала свою студию в своём новом доме. Её не было со мной, когда я потеряла сознание на тренировке и получила сотрясение, ударившись головой о лёд — мне запретили тренироваться две недели. Вот тогда мне всё-таки пришлось приостановить тренировки, и тогда я впервые лежала в государственной российской больнице — большего я финансово позволить не могла, а безвозмездно принимать деньги от Билли я не собиралась. Меня не было с ней всё время, пока она готовила второй альбом, «Happier than ever». Её не было со мной, когда я лежала на полу ванной, посреди ночи, без света, беззвучно рыдая, рыдая так, чтобы никого не разбудить. Мне не приснился кошмар. Я видела этот кошмар наяву. Я видела папу в комнате, когда ещё не успела заснуть. Я схожу с ума? Меня не было с ней, когда она купила новую машину. Её не было со мной, когда я сорвала голос, крича от очередного ночного кошмара. Мне снился Лос-Анджелес. Сам город. Он хотел меня убить. Несколько слезинок выкатились из моих глаз, я их подтёрла и уткнулась лицом в подушку. Спи. Через какое-то время я почувствовала тёплые руки на своём животе. — Доброе утро, котёнок. Я перевернулась на другой бок и раскрыла глаза. Mon trésor... — Я сплю? Она отрицательно промычала и чмокнула меня в нос. — Вкусненько пахнешь, — прошептала я. — Это не я, это блинчики. Просыпайся. Я уткнулась носом в её ключицу. Поцеловала. И снова заснула. Разбудила меня снова Билли, поцелуями в висок и шёпотом: — Просыпайся, уже почти час дня. — Мы поздно легли. — Просыпайся. — У меня нет никаких планов на сегодня. У тебя есть? — Пока нет, но мы что-нибудь придумаем. — Не придумывай. Я хочу лежать дома. — Эйви, все по тебе соскучились... Я закинула ногу на её бок. — А я соскучилась по тебе и своей постели. — И по мне в твоей постели? — И по тебе в моей постели. Она провела рукой по моей голой ноге, приподнялась и поцеловала в шею. Я по инерции расслабила ноги, и Билли попыталась их раздвинуть, но я снова напрягла их и чуть отодвинулась. Она открыла шторы, и солнце пробивалось сквозь стекло. Но зачем мне это солнце, когда у меня есть своё, тут, рядом. Моё личное солнышко. — С чем у тебя блинчики? — Всякое разное есть, — Билли продолжала целовать мою шею. Я неуверенно упёрлась ладонями в её грудь. — А где мои джинсы? — Я положила на диван. — Подай их, пожалуйста, — попросила я. — С чего бы. Я соскучилась по твоим ножкам, Эйви. Резким движением она откинула одеяло с моего тела, обнажая ноги, но я быстро его подтянула назад. — Холодно. — Ладно, — она последний раз поцеловала меня в лоб. — Сейчас найду тебе шорты. Она встала. — Штаны! — и я улыбнулась. Достала ногу по колено из-под одеяла и помахала стопой, «оценивая» температуру. — Холодно. Билли сделала шаг ко мне и поцеловала пальцы ног. Я сразу же забрала ногу под одеяло. Она довольно ухмыльнулась. Натянув светло-серые спортивные штаны с надписью «TEAM USA» вдоль левой ноги, я всё-таки вылезла из кровати и подошла к столешнице. Стопка тонких ванильных блинчиков источала головокружительный аромат, и я положила себе два, проигнорировав мёд и сиропы, которые Билли достала из моих шкафчиков, вместо этого взяла из холодильника ещё запечатанную коробочку творога, и накинула две ложки на блинчики. Налила себе чёрный кофе и села за стол. Билли вздёрнула бровь. — Это всё? Я пожала плечами. — Если захочу ещё — наложу потом. Она не ответила. Потому что знает, что я не буду брать добавку. — Но, да, скорее всего это всё, — продолжила я. — Ты же понимаешь, что мне нельзя столько углеводов. У меня строгая диета. — Я вижу. Уезжала ты совсем другая. Я мягко улыбнулась, очень постаравшись никак не выдать начинающее кипеть во мне раздражение. — Каре меняет людей. Попытка в юмор успехом не увенчалась. — Ты поняла, что я имею в виду. — Мы для этого и переехали в Россию, Биллс. Чтобы стать лучше. Мы поехали меняться. И мы это сделали. Я бы в том весе не прыгнула тройной аксель. — Но ты прыгала... — начала было она, но я перебила: — И мои колени страдали. Если ты хочешь прыгать, как пятнадцатилетка, то и весить надо, как пятнадцатилетка. — Я не наезжаю на тебя... — Я понимаю, ты просто беспокоишься. А я беспокоюсь, что ты набрала вес, но не знаю, как завести об этом разговор. Это явно отражение ментального состояния, и что-то не так, но если я сейчас это упомяну, то мы просто начнём ругаться. — Как у тебя с гормонами? — продолжала Билли. — C'est pas grave, всё в порядке... — Я бы так не... — ...мы постоянно проверяемся, сдаём анализы... — То, что ты сдаёшь анализы или что тебе что-то советуют врачи, ещё не значит, что ты это выполняешь, Эйвери. Я знаю тебя. Я склонила голову вбок. — Поэтому тебе и холодно, — добавила она. — T'inquiete pas. Успокойся, Билли. Я здорова. Слышишь? — Надеюсь так, — сказала она и снова принялась за блинчик. Я успокаивающе погладила её ногу под столом, а потом провела рукой по поверхности стола. — Красивый. Сама выбирала? Спустя недолгую паузу Билли спросила: — Честно нравится? — она подняла на меня глаза. — Клау помогла выбрать, у неё глаз намётан на эти все дизайнерские штуки. Я не хотела промахнуться и купить что-то не подходящее, чтобы ты потом не заставила менять. — С чего бы я стала заставлять тебя его менять? Ты тут тоже живёшь, могла бы купить по своему вкусу. — Ты же не злишься, что я так расхозяйничалась в твоей квартире? — Нашей квартире, — я улыбнулась. — Она всё равно твоя. — Не злюсь. И спасибо. Мне кажется я бы ещё два года прожила без стола. — Поэтому ты и не ешь, потому что стола не было, — буркнула она. — Мне хватало барной стойки. — Барная стойка — это несерьёзно. Я переплела наши пальцы и с довольным видом откинулась назад на спинку стула. — Ну, теперь у нас есть стол. И стулья. Аж четыре. Теперь мы очень серьёзные! Билли засмеялась. Чёрт возьми, у меня есть обеденный стол. Наконец-то. Я встала с чашкой кофе в руках и чмокнула Билли в светлую макушку; подошла к новому шкафу. Между кухонным окном и окном спальни — если их так можно условно разделить, — была пустая стена шириной в метр. Сейчас там стоит застеклённый стеллаж, и на его полках красуются наши достижения: вся левая сторона заполнена моими медалями, в том числе самые старые, ещё из детства, которые я перевезла из Парижа, а правая — премиями Билли. На полке прямо на уровне глаз занимают свои места шесть статуэток Грэмми в шахматном порядке, Оскар, две бронзовых медали с Чемпионатов США 2019 и 2020, золото с этапа Гран-при в Гренобле и фотография с медалистами Чемпионата четырёх континентов. Я открыла дверцу и взяла рамку. Тёплые руки Билли обвили меня со спины. Её ладони сомкнулись на моей талии, а дыхание коснулось затылка. Меня пробрали мурашки. — О чём думаешь? — спросила она. Я поставила фотографию на полку и накрыла её руки своими. — Ни о чём. Это была правда: я ни о чем не думала. — Тоже хорошо. Особенно тебе. Я повернула голову и накрыла губы Билли своими. Нежно и невинно. Она рвано выдохнула, развернула меня и, закрыв дверцу, быстро прижала меня к шкафу, углубляя поцелуй. Я чувствовала её мягкий язык, её руки, жадно сжимающие мою талию. Она перешла к шее, выводя витьеватые узоры влажным языком, и я прикрыла глаза. Тихий стон. Её зубы аккуратно прикусывают мою мочку, а пальцы оттягивают плотную резинку штанов. Я прерываю поцелуй и чуть отстраняюсь. Она понимает намёк, убирает руки, поглаживает по животу, долго целует в щёку и шепчет: — Давай может всё-таки дозавтракаем?