you should be loving someone

***

Чонгук держится неплохо. Первые две недели чувствуется только слабость и небольшая головная боль, а грудная клетка поднывает, от испепеляющихся в ней лепестков, опаляющих легкие. Его любовь – это хризантема. Пышная и пестрящая, его любовь расцветает в крепкие стебельки, стискивающие ребра, она забивает дыхательные пути янтарной мягкой тканью, вплетает корни глубоко и безвозвратно в этот бесполезный четырехкамерный орган. Любовь оседает на дне желудка, лепестки – пища для его организма, а все, что связанно с Тэхеном – пища для мозга. Алая хризантема растет внутри него, распускает новые плоды, насыщая чувство пустоты пряным ароматом. Чонгук держится, будто за воздух, с эфемерными нотками знакомого парфюма, он протягивает руку вперед, разрезая его пальцами, щедро отхватывая себе кусочек ничего. Он откидывает голову, выпуская дым, едва заметно покашливая, следит за ним в витиеватых фигурах, постепенно исчезающих за флуоресцентной лампой. Чонгук пьет чуть больше и держит глаза закрытыми дольше, медленно покачиваясь из стороны в сторону, утопая в волнах вибраций от трескучей музыки из колонок. Но Чонгук думает, наверное, лепестки и уши заодно забили, потому что сейчас звукоизоляция в его голове просто охуительная. Он тихо смеется над своими мыслями, тут же заходясь звучным кашлем. Парень, сидящий рядом с ним за барной стойкой, отодвигается так, будто на самом деле пытается найти удобное положение, а бармен слегка дергает Чона за плечо, спрашивая, мол, в порядке ли он, и ставит стакан воды перед ним. У Чонгука в ладони все красное: кровь, лепестки, ошметки сердца, наверняка тоже. Он благодарит за столь заботливый жест, продолжая смеяться с перерывами только в краткий кашель. Чонгук держится за рукава какой-то брендовой шмотки, держится крепко, он в блаженстве закрывает глаза, прощупывая узловатыми пальцами мягкую кожу, боль почти утихает, оставляя только оскомину травяного чая во рту. — Отпусти меня, — Чонгук слышит беззлобный, но уставший тон, но ему бы только продлить это спокойствие внутри еще на секунду, на минуту, может, на вечность. — Ты пьян, пусти. — Тик-так, — Чонгук указательным пальцем свободной руки имитирует секундную стрелку, — слышишь? Мое время убегает, — Чонгук делает наигранно печальное лицо, поднимая взгляд на медовые глаза старшего, любимые глаза, обрамленные длинными черными, словно паучьими ножками, ресницами, с редко золотистыми крапинками на радужке, и кофейной родинкой на нижнем веке. — Да о чем ты вообще? Чонгук сгибается пополам, чувствуя, как когти каждого стебелька его хризантемы вырезают имя Тэхена изнутри. Он пальцами впивается в грудную клетку, перед глазами плывет, пока каждое воспоминание в виде клиновидного багрового лепестка, находит свой путь наружу, полосуя внутренности тонкими линиями. Что-то красное капает на пол, а старший, не упуская момента, выдергивает руку, сочтя состояние Чонгука за рвотный позыв. Тэхен исчезает за танцующими потными тушками, но с толпой не сливается, Чонгук поднимает голову и видит удаляющуюся макушку макового цвета. Чонгук теперь видит только его, и рябит все вокруг него только оттенками красного. Сочный цвет, сильный, как правило, предупреждающий об опасности. Но Чонгук едет на красный и плевать ему на дорожные знаки. Чонгук видит Тэхена ярким акцентом в черно-белой повседневности. Он засовывает свою застенчивость в самые глубокие захолустья его сознания, подсаживаясь к красноголовому парню, скучающе тянущему напиток через коктейльную трубочку. Чонгук умеет очаровывать, умеет льстить и умасливать, но не приходится, потому что парень щелкает пальцем по стаканчику, который тут же разливается в коралловую лужу. Тэхен оценивающе оглядывает Чонгука с ног до головы, улыбаясь. Он не планирует влюбляться, но Чонгук учтив и галантен в каждом жесте. А Тэхен постепенно ломается под натиском очарования. Тэхен с гранатовыми волосами, которые своей ядовитой яркостью, будто кричат: «либо отвернись и не смотри, либо смотри до потемнения в глазах». Тэхен с красивым ртом, который говорит ему что-то типа: «либо валим сейчас вместе, либо это – последний раз, когда ты меня видишь». И Чонгука пробирает глубоко и, кажется, навсегда. Растущее, воодушевляющее чувство в груди, обычно не предвещает ничего смертельного, разве что разбитое сердце, а не вот это все. Но его сердце упорно не хочет разбиваться, оно туго стянуто удушающей любовью, хризантемой, острыми лепестками царапающую ребра, и лучше бы разбилось, думает Чонгук. Чонгук тогда решает, видеться с Тэхеном каждый день, а лучше постоянно, – намного лучше этой тухлой тусовки. Тэхен спрашивает: — Хочешь повеселиться? — А Чонгук согласен на все. Пока они едут в метро, Тэхен приподнимает отросшие волосы, жалуясь на свои оттопыренные локаторы, потом льнет к Чонгуку, поддевая мочку с серебряными колечками пальцами, и бесхитростно шепчет ему, что у него, Чона, красивые уши. И носик милый. А глаза выразительные. Он спрашивает какой косметикой Чонгук пользуется, но тот говорит, что не пользуется вовсе. Собственное миловидное лицо – буквально последнее из того, что его сейчас интересует, когда рядом с ним Тэхен, пишет перманентным маркером на спинке сиденья строчки из песен my chemical romance, пишет, что сердце постмодернизма в поколении уродов, после рисуя смешные мордашки и довольно хмыкая. Тэхен много болтает и улыбается своим этим красивым ртом, облизывает губы и распаривает кожу на шее Чона, будто случайно. Чонгук позволяет Тэхену вандалить и на своем лице. Он рисует на щеке анатомически правильное сердце, где-то ниже на скуле смайлик улыбающийся, но пускающий слезу (буквально описывающий состояние Чонгука). Тэхен рисует хризантему, крупным бутоном обхватывающую нежную кожу шеи, распространяя цветистые узоры вниз до ключиц. Чонгук понимает, что вообще много ему позволяет, когда Тэхен касается губами хризантемы и слегка мажет языком вдоль стебля, оставляя чуть размытое черное месиво. Тэхенов язык на вкус, как паста зубная и паста ручки вместе, и горчит на основании, когда Тэхен поглаживает небо, изучая рот Чонгука. Тэхен перебирается к нему на бедра, одним резким движением проходясь задницей по паху, игнорируя пару спящих пассажиров на другом конце вагона. Чонгук шипит, сдавливает мягкую талию, а Тэхен звонко смеется, откидывая голову назад. И почему-то, от каждого его движения что-то в груди Чона млеет и благоухает, распускаясь на множество бутонов. Чонгук притягивает его за загривок, мягко раскрывая пухлые губы языком, он спускает руки с шеи на талию, оглаживает бедра, легонько сжимая. Тэхен целует напористо так, будто соревнуется за звание самого длинного и учтивого языка, и если старший продолжит целовать его так, Чонгук готов уступить. Тэхен размещает свои ладони на груди Чона, надавливает, заставляя младшего испустить восторженный выдох. — Какой же ты охуенный, — Тэхен наклоняется шепча ему в ухо, гладит твердые мышцы ерзая задницей на бедрах, — наша станция. Его станция, не то слово, про себя думает Чонгук. Тэхен покупает кофе, говорит, веселиться надо на трезвый разум, и, почему-то, снимает обувь, оставляя ее где-то под лавочкой. А Чон, абсолютно опьяненный чувствами, которые начинают вызывать у него рвотный рефлекс, немо соглашается со всем, что говорит этот до безумия красивый правонарушитель, пробуя карамельный латте, который выбрал ему старший. Тэхен говорит, что где-то в тридцати минутах ходьбы находится побережье, и, кажется, Чонгук за ним пойдет куда угодно. Тэхен не замолкает ни на секунду, а Чонгуку это в радость. У него там, в груди, под ребрами все мягко и тепло, в голове пусто, а перед глазами мажет радиальным размытием с исходной точкой на Тэхене. Чонгук впитывает каждое слово, но кажется и не слушает вовсе. Он застревает на припухших губах в ночном освещении, окрашенных в цвет спелой черешни; смотрит на верхнюю губу, нижнюю, верхнюю, снова нижнюю, на которой периодично сверкает тэхенов язык. Чонгук отслеживает мимику, запоминает положение бликов ночных огней, ловит гуляющий в волосах ветер. Чонгук целует его не как в метро, целует нежнее, пробирает языком, аккуратно оглаживая подушечками пальцев скулы и линию подбородка. Тэхен подается вперед, сжимая в ладони хризантему. Тэхен прикусывает чонгуков язык и говорит, что Чонгук его совсем не слушает, щелкает пальцами перед его лицом, привлекая внимание. Внимание всей вселенной итак, будто на одном Тэхене, но этого мало. Чонгук ныряет в чужие глаза, снова зависая. Он чувствует себя безвластной куклой рядом с Тэхеном, таким, как Ким доверять не стоит. Он их знает, таких красивых, причудливых, ярких и разгоряченных, резких и опрометчивых, знает, что они живут на одном дыхании и беспечно рвутся навстречу течению, и он чувствует, что крупно попал, влюбившись в представителя золотой молодежи. Чонгук погряз по уши, но не может перестать улыбаться, когда старший говорит какую-нибудь глупость, спотыкается на ровном месте и лезет на дерево за сливой, и Чонгук, конечно, подсаживает его себе на шею. Побережье высекает ломкий силуэт Тэхена плавными линиями, ветер продувает его одежду, пробираясь под ребра, он садится на песок, зарывая в него свои босые ноги. Говорит, земля еще не остыла. Тэхен под затуманенным лунным светом, нещадно красив, Чонгук на секунду задумывается о том, что вполне вероятно, – это его воображение разыгралось в такую жаркую ночь, но убеждается в обратном, когда Тэхен вытаскивает ноги и ведет ими вверх по всей длине чонгуковой ноги, слегка пощипывая пальцами кожу через одежду. Он угодливо улыбается, но через секунду переводит свое внимание на мигающую звезду, Чон говорит, наверняка, это самолет. Старший прикрывает руками огонек, пока Чонгук закуривает; дым моментально растворяется с ветром, несущим частички моря в крапинках. Они раскуривают сигарету на двоих, не потому что пачка заканчивается – потому что вкладывают в этот жест что-то интимное, как поцелуи в ключицы, запястья и прикрытые веки. Как аккуратные, но почти заискивающие касания предплечий, шеи, хризантемы. Тэхен вроде бы не планировал влюбляться, но он обхватывает лицо Чонгука рукой с сигаретой между пальцев, фильтр утыкается младшему в щеку, но он не обращает на это внимание, потому что Тэхен целует изнеженно, с перерывами спрашивая, хорошо ли ему. Чонгуку очень хорошо, настолько, что он чувствует, как горит изнутри; и горит снаружи, когда Тэхен палит его волосы на виске. Ким ложится на его бедра, пуская дым Чонгуку в лицо, он много говорит и хихикает, тычет своими холеными пальцами куда-то между ребер. Тэхен говорит, жизнь – это все про скуку и безотрадную борьбу за эту нудь. Говорит, что все настолько печально, что людям становится интереснее, что на том свете больше, чем на этом. Благодарность и любовь – две составляющие счастья, и обеих это поколение лишено. Тэхен приподнимается, спрашивая, брал ли Чонгук кого-нибудь в воде. Тот отрицательно машет головой и улыбается, потому что Тэхен говорит, это будет весело.

***

Тэхен говорит, весело – Чонгук остается со вспоротой грудной клеткой. Чон чувствует себя каким-то дисконтным парком развлечений. Преимущественно со скидкой для красноголовых кровопийц. Тэхен отвечает бегло и смотрит куда-то в сторону, а у Чонгука близ к сердцу прорастает ярко-красная хризантема. Красивая и смертельно опасная, как и Тэхен. У Тэхена в желудке страх и шаткость в силу нескладного опыта. Чонгук видит его в клубах и трущобных барах, видит чужие ладони на тэхеновой талии, чужие губы, чужие глаза. Он ловит старшего у пожарной лестницы, курящего мажорские тонкие сигареты в какой-то цветной бумаге. Неоновые вывески придают его образу пущую эксцентричность, он сияет красным, впитывая в кожу тонкий слой мягкого света, уличные фонари отражаются голубоватыми рефлексами на его лице. Чонгук держится, наверное, за тончайшую нить, ведущую его к Тэхену. — Без обязательств, Чонгуки, — старший мягко улыбается, поглаживая плечо, Чонгук мог бы это пережить, если бы не продолговатые лепестки в глотке. Он кашляет в локоть, отворачиваясь. — Я умру без тебя, — Тэхен немилосердно хмыкает в ответ, крутя в пальцах фильтр. — Вы все так говорите, — Чон находит в сказанном частицу грусти, даже скорби, Тэхен выпускает сигарету, которая на месте тонет в луже после проливного летнего дождя, — поверь, через неделю ты моего имени и не вспомнишь, — но Чонгуку почему-то не очень верится. Спустя четыре недели его дом пропитан ароматом цветов, будто въевшимся в бетонные стены комнат, и Чонгука буквально тошнит от этого запаха. Вокруг него все пестрит красным, но в этом всем нет Тэхена. Чон глухо кашляет, сжимая простыни так, что резинка стягивающая матрас, соскальзывает, придавая виду комнаты больший беспорядок. В легких с каждым вдохом взрываются химические бомбы – бутоны цветов, осколками впивающиеся в плоть Чонгука. Он с шипением выдыхает лепестки, которые внутри все превратили в кровавое месиво, больно бесконечно и перманентно. Чон садится на кровать, осушая стакан воды, чтобы потушить пожар, идея неплохая, потому что на пару секунд ад действительно гаснет, но не успевает Чонгук моргнуть, как легкие саднят с новой силой. Он хватает пачку от ротмансов со сплифом в ней, щелчок, длинная, но аккуратная затяжка. Чонгук говорит, это медикамент, но в его случае единственным антидотом может стать любовь. Ему становится почти смешно и мерзко от своих мыслей: пытаться удержать смех – оказывается, больнее, чем действительно смеяться. Чонгука рвет на пол, а пахнет только цветами, да травой. Чонгук не хочет умирать, наверное, но и жить так уже невмоготу. Он хочет нормально, желательно с Тэхеном. Тэхен хочет скидку на аттракцион любви, а Чонгук продумывает промоушен. От таких ощущений кровь и лепестки стынут в жилах! Испытайте новый спектр эмоций всего за одну чонгукову душу! Смеяться и плакать одновременно – оказывается, больно вдвойне. Чонгук сидит в тесной душевой кабинке, подтянув колени к груди, поддон, доходящий до четвертого ребра, заполняется теплой водой до краев. Чонгук раскуривает сигарету, дым в душном помещении растворяется медленнее, ленивее, чем обычно. Он смотрит на свою импровизированную ванну в алых лепестках, плавающих на поверхности, словно лодочки, и думает, что как-то романтично получается. Чонгук тянется к телефону на стиральной машинке, от влаги он плохо функционирует, но этого достаточно, чтобы позвонить. В оправдание себе Чонгук говорит, что это не он жалок, а болезнь такая, и терпеливо выслушивает четыре гудка с попсовой песней о любви после них. — Алло? — Тебя зовут Ким Тэхен, а я все еще медленно умираю, — Чонгук сдерживает кашель, гортанно сопя. — Шутки про смерть никогда не выйдут из моды? — Скорее моветон никогда не выйдет из людей, — Чон хрипит, когда чуть соскальзывает вниз по бортику. Чонгук прикрывает глаза, соприкасаясь затылком с кафелем. Становится почти бесшумно и смиренно, он слушает повисшую тишину, ловит вздохи на линии, представляет кроткое дыхание, щекочущее кожу. Тэхен пару раз щелкает зажигалкой, затягиваясь, тем самым повышая амплитуду звука. Чонгук кашляет сквозь зажатые зубы, каждый раз ударяясь головой о стенку. — Ты простудился? — Тэхен интересуется неприхотливо, шепча в микрофон, у Чонгука капает красное изо рта. — Я умираю, — повторяет Чон. — Тебе скучно? Боже, блять. Как Чонгуку скучно, он смеется едва ли не истерически, кашель сходит за звук грома, и Тэхен смотрит в окно и видит безоблачное небо. — Все, что ты говоришь – это сранный компост, и из-за него херня в моей груди растет быстрее и болит сильнее, — младший бьет себя по груди, представляя, что Тэхен видит этот отчаянный жест. — Очень красноречиво, — заключает Ким после небольшой паузы. Чонгук держится неплохо, для четырех недель цветочной лихорадки очень неплохо. Он бросает взгляд на зеркало, отслеживая движение удручающей тени и криво ей улыбаясь. Тэхен говорит, что хочет увидеться, позволяя Чонгуку выбрать место. Чонгук выбирает свой дом, чувствуя, что далеко на своих двоих не уйдет. Его сердце бренно, а тело разбито. Сердце Тэхена разбивается каждый раз, когда он видит ехидную улыбку, даже на таком изнуренном лице. Чонгук в объятиях умирает каждую секунду, чувствуя долгожданное облегчение, освобождение: близость дает эффект обезболивающего получше травы. Старший вдыхает аромат любимых цветов, голова начинает кружится от интенсивности запаха и обилия красного цвета, красных пятен, красных лепестков. Чонгук в глазах читает недоумение, искреннюю растерянность и сожаление за крупный промах. Чон опирается спиной к стене, чтобы простоять на ногах еще какое-то время, вдыхает полной грудью – отсутствие боли становится гребанной благодатью, как и присутствие Тэхена. Тэхен скапливает слезы в уголках, Чонгук – кровь, Тэхен говорит, что может все исправить, говорит, что он здесь, рядом. Одаривает сухое лицо напротив тысячью солеными поцелуями. Мягко ведет руками по чонгуковой спине, старший помогает добраться до комнаты, чтобы уложить Чонгука в кровать, сам ложится рядом, уветливо перебирая волосы в пальцах. Чон дышит тяжело, но его грудная клетка буквально плавится от прикосновений и беспечного шепота в губы. Чонгук держится крепко, держится за талию человека, который и есть его спасение, лекарство и благоволение. Тэхен сцеловывает тяжелые вздохи и напряжение со всего тела, когда касается губами хризантемы, Тэхен претендует на ее место. Его глаза внимательны, пальцы деликатны, а губы щекотливы, он прижимается носом к шейному изгибу, пахнущему злосчастным цветочным ароматом, но кажущимся уже чрезмерно родным. Тэхен говорит, что благодарен и чертовски влюблен. И Чонгук спрашивает: — Хочешь повеселиться?