Собственность Р. Тушенцова. РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ.

***

Он обнимает тебя за плечи. На тебе эта ебаная тонкая футболка, такая легкая, что почти просвечивает и тепло твоей кожи совсем не скрывает. Ты снова ее нацепил, зачем? Как же, блять, бесит… Я хочу въебать ему. Подойти и оторвать к херам его чертову руку в лучших традициях Тарантино. Почему ты ничего не сделаешь? Почему не отодвинешься, не сбросишь ее, почему позволяешь этому гандону раз за разом распускать руки? Ты забыл, что уже занят? Никто не знает. Меня почти трясет от того, что нельзя просто подойти, и послать его нахуй, и положить свою руку тебе на плечо — потому что никто не знает. Ты этого не хочешь. У нас будут проблемы? У него они точно будут, если посмеет хотя бы посмотреть как-то не так в твою сторону.

***

— Что случилось? Пара через пять минут, но мне поебать. Мы в старой аудитории в дальнем крыле. Здесь уже месяц идет ремонт: пара обшарпанных столов, осыпающийся потолок и гора стройматериалов в углу — что может быть романтичнее? Мне поебать. — Рус, ты чего? — Ничего, раздевайся. Хмуришь брови, смотришь непонимающе. — Руслан, мы в универе. — Мм. Не хочешь — как хочешь, я сам тебя раздену. Хватаюсь за край футболки — я мог бы порвать ее одним движением, порвать и сжечь прямо на месте, но только это не поможет. У тебя таких целый шкаф. — Да погоди… с ума сошел? — Мои руки ты почему-то скидываешь. Можешь же, когда хочешь, какого тогда разрешаешь ему себя лапать? — Ты даже дверь не запер. — Мне похуй, пусть заходят и смотрят. Шагаю вперед, ты отступаешь. Только сзади стена, далеко не уйдешь. — Что значит, пусть смотрят? Ты здесь собираешься…? — качаешь головой и глядишь на меня, как на дурачка, — Совсем ебнулся? Может, так и есть. Я схожу по тебе с ума, каждый день залипаю все больше — меня как будто в трясину затягивает. А ты ходишь по универу в этой ебучей футболке, и никто даже не знает, что это вообще-то я ее выбирал. Никогда себе не прощу. — Здесь тебя не устраивает, тогда где лучше? Может, в деканате? Или посреди столовой у всех на глазах? Правильно, пусть твои дружки-подсосы посмотрят, как их ненаглядный Юлик стонет как сучка с моим хуем во рту. — Серьезно? Опять это? — Да, опять это. Я тебе надоел со своей нелепой ревностью, я знаю. Только это не закончится, пока ты не прекратишь любезничать со всеми подряд — пока он не прекратит вторгаться на мою территорию. — Когда ты успокоишься уже? Я трахаюсь с тобой, а не с ними, какая разница… — Я просто не знаю, Юлик, что мне еще сделать. Повесить на тебя табличку, или ошейник… или мне придется выебать тебя прямо у них под носом, чтобы до всех дошло наконец, что нужно держать свои блядские руки при себе! Усмехаешься. Я зажал тебя у стенки в пустой аудитории и сказал, что хочу нагнуть перед всеми твоими друзьями, а ты даже сейчас отказываешься воспринимать меня всерьез. — Я, по-твоему, в сексуальном рабстве, чтобы ты решал, кому можно меня трогать, а кому нельзя? — Никому нельзя. Кроме меня. Что мне сделать, чтобы до тебя дошло? — Блять, связался с собственником на свою голову… — закатываешь глаза, вздыхая раздраженно, только можешь не стараться, я на этот цирк не поведусь. Я знаю, что тебя это заводит. Не удивлюсь, если специально меня бесишь — дразнишь и делаешь вид, что ничего такого не происходит, что я просто мнительный ублюдок, который не дает тебе прохода. Ты доиграешься, Юлик.

***

Твои локти трутся о потрескавшуюся от времени столешницу — наверняка останутся занозы или, может, даже ссадины. Этого мало. Хочу поставить свое клеймо, пометить тебя всего, целиком, так чтобы живого места не осталось. Написать на лбу перманентным маркером: Собственность Р. Тушенцова. РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ. Твои бедра дрожат от напряжения, колени подкашиваются заметно, а голос то и дело срывается в всхлипы. — Блять, давай быстрее уже, — шепчешь куда-то в сгиб локтя и сжимаешь мои пальцы так сильно, что голова идет кругом. Меня и самого еле держат ноги. Тянусь к ширинке. Левой рукой расстегивать неудобно, и ладонь чуть подрагивает — придется освободить правую. Достаю из тебя пальцы, вытираю нетерпеливо о валяющуюся рядом футболку, а ты выдыхаешь разочарованно. — Давай, Тушенцов… — подгоняешь меня. Видели бы они. Знали бы только, что я с тобой делаю. Хочу заснять тебя на видео и отправить по почте всему универу, а еще лучше — всему миру. Но нет, перебьются. Это зрелище не для чужих глаз. Мои ладони на твоих бедрах, сжимаю их до боли, до ярко-красных отметин. Хотелось помучить тебя подольше, но терпения не хватает — я готов кончить от одного твоего вида. Подталкиваю тебя под колено, чтобы раздвинул шире ноги, и толкаюсь медленно вперед. Вошла еще только головка, а у меня уже темнеет в глазах от удовольствия. Внутри тебя мягко, и жарко, и так невыносимо тесно, что приходится остановиться на секунду, чтобы не сорваться. — Подожди… — сбиваешься и стонешь вымученно, но все же договариваешь, — Ты презик надел? Заметил все-таки. Поздно спохватился. — Н-нет, — я и сам запинаюсь, дышу нарочито размеренно, цепляясь за жалкие остатки самоконтроля. — В смысле, как…? Ты хочешь возмутиться, но я уже не слушаю — вхожу одним движением, стремительно и грубо. Давишься воздухом, вцепившись отчаянно в край стола, а я впиваюсь пальцами в твои тощие бедра. — Блять, Руслан… Подаюсь назад, снова вперед. Толчок. Еще толчок, другой, третий. Я теряюсь в этих движениях, растворяюсь медленно в твоем дыхании и в хриплом голосе. Ты пытаешься сдерживаться, кусаешь губы — это не помогает. Сам того почти не замечая, утыкаюсь носом тебе в шею, жадно вдыхая: ты пахнешь потом и моим одеколоном — потому что уже три ночи подряд ты не ночевал дома — а еще пахнешь дешевым кофе из автомата. Снаружи слышны шаги. Наверняка уборщица, она сюда не зайдет, но ты все равно замираешь испуганно, вцепившись зубами в собственную руку. Я замираю тоже. Проходит с полминуты, и шаги только-только стихли, но она может быть еще где-то рядом. Тебе нравилось меня дразнить, Юлик? Пришло время расплаты. Я стискиваю твои запястья, заламываю руки за спину. Сопротивляться бесполезно. Можешь потом жаловаться и материть меня, сколько влезет, но сейчас я свое получу. — Веди себя тихо, Юлик, а то вдруг кто услышит, — последнее предупреждение, и я толкаюсь вперед со всей силы, так что мне почти больно, но оно того стоит. Потому что ты кричишь отрывисто, глотая в панике стоны, и тебя всего трясет — то ли от возбуждения, то ли от страха. Так боишься, что кто-то узнает? Ну и что с того? Разве в том, что тебе хорошо со мной, есть что-то постыдное? У меня сносит крышу. Думать не получается, перед глазами все плывет, и устоять на ногах так сложно, что я наваливаюсь на тебя всем весом. Сбиваюсь с ритма, долблюсь все быстрее и отчаянней. — Руся-ах, при-тормози… Ты дергаешься, выгибаешься подо мной, такой живой, и горячий, и восхитительный, и как бы ты ни просил, я уже не в силах остановиться. — Скажи, что ты мой, — шепчу тебе на ухо словно в бреду. — Су-ка, слишком… Руслан! — Скажи, Юлик. Ты мой. Мой. — Блять, чтоб тебя… Твой! Твой, только… поме-дленней… Я не могу помедленней. Мне кажется, я умру, если замедлюсь хоть на мгновение. Старая парта скрипит под нами, дыхание сбивается, и я тянусь рукой вниз, к твоему члену. — Ру-ся… ах… пожа-луйста… — почти плачешь, и я сам, наверное, сейчас заплачу от возбуждения. Дрочу тебе в спешке, слишком грубо, но по-другому не получается. Словно на самом краю обрыва, я почти там, почти спрыгнул, осталось… совсем… немного… — Я тебя люблю, — пробивается сквозь гул в ушах мой собственный голос. Что я сказал? Не успеваю испугаться, потому что в следующую секунду ты скулишь, уткнувшись лбом в столешницу, и твое тело сводит судорогой, и все мои мысли, все чувства смывает дикая волна удовольствия. Я, кажется, сказал, что люблю тебя. Только попробуй потом сделать вид, что не услышал.

***

— Какого ты…? Блять! Ты кончил всего минуту назад, а уже чем-то недоволен. Я не слушаю. Я смотрю завороженно, как моя сперма стекает медленно вниз по твоему бедру. — Тушенцов! — смотришь на меня разъяренно и шагаешь вперед, но ноги все еще не держат, так что приходится опереться сзади на стол. Проводишь растерянно рукой между ног, поджимая губы. Хах, теперь понятно, почему ты злишься. Я кончил внутрь. Без гандона. — Прости. — Пошел ты нахуй. — В следующий раз схожу. — Надейся, — нагибаешься с трудом за штанами. Они все испачкались в белой известке, и на твоей футболке блестит смазка. Я, кажется, вытер об нее руку, — Зачем…? Качаешь головой, так и не закончив, и начинаешь поспешно одеваться. Ты обиделся? Я должен чувствовать себя виноватым, но сил в себе не нахожу — я слишком счастлив. — Юлик. — Отъебись. — Юлик, ты слышал, что я сказал? Замираешь неожиданно и прячешь глаза. Значит, да. — Мне повторить? — Не надо, я слышал. — Не хочешь ничего ответить? — Прямо сейчас, Руслан, я хочу тебя убить. Медленно и мучительно, потому что ты больной уебок. Натягиваешь свою грязную футболку, поправляешь кое-как прическу и идешь нетвердой походкой к выходу, не оглядываясь. Мне почти тебя жаль, потому что и одного взгляда достаточно, чтобы понять — этого парня только что жестко оттрахали. Я хочу тебя догнать, но ты останавливаешься в дверях и бросаешь через плечо, на меня все еще не глядя: — Дома об этом поговорим. — Хорошо, — соглашаюсь, пялясь беззастенчиво тебе в спину. Ты киваешь и уходишь, а я стою в раздолбанной аудитории, где пахнет пылью и сексом, а на полу у стола остались пятна спермы, и прокручиваю в голове твои слова. «Дома поговорим». Дома. Не «потом», не «вечером», не «у тебя», а именно дома. Ты мне так и не ответил, но этого почти достаточно. Ты не был в общаге уже три дня, и, может быть, сегодня я уговорю тебя остаться на четвертый. А, может быть, даже на неделю. Ревность, это едкое, токсичное чувство, конечно, скоро вернется. Снова будет жечь меня изнутри, отравлять сознание и провоцировать на жестокость. Но прямо сейчас, в этот момент, я так спокоен и счастлив, что его рука на твоем плече меня уже не волнует. Что бы он ни делал, ты все равно мой — ты сам признался в этом. Что бы я ни делал, как бы эгоистично себя ни вел, ты все равно возвращаешься ко мне. Каждый раз. Я сказал, что люблю тебя. Это правда. Даже, наверное, слишком сильно, как одержимый. Я злюсь, и ревную, и хочу контролировать, но это, возможно, не так уж и страшно. Потому что я почти уверен, что ты любишь меня в ответ. Идиот. Ты доиграешься, Юлик. Ты точно доиграешься.

***