Не мираж

У них маленькая квартира: одна комната, в которой помещается двухместная кровать (такая жесткая, что у Мери Джейн первый месяц каждое утро болела спина), платяной шкаф, встроенный в стену, письменный стол и вначале пустые серые стены. Им могло бы быть тесно, но им не тесно. Им просто неважно. У них маленькая квартира, но мир вокруг них огромен, как единственное в этой квартире окно — в которое каждый раз, услышав полицейскую сирену, выпрыгивает Питер, выпуская из запястий паутину. В которое Мери Джейн долго смотрит, не замечая облупившейся белой краски с противоположной стороны рамы. Через которое каждое утро солнце падает на огненно-рыжие волосы Мери Джейн и в глаза ее и Питера, заставляя просыпаться. Вспоминать об обязанностях. О работе. Покидать теплые объятия кровати и друг друга, потому что новый день — новые задачи, новые люди, новые преступления. Новые раны. У Мери Джейн руки мягкие, ухоженные, кожа светлая-светлая, потому что она не останавливает поезда собственным телом. Потому что не ловит руками машины, не влетает в окна горящего дома, чтобы спасти очередного застрявшего в огне ребенка. У Питера руки грубые — кожа шершавая, горячая, словно пламя, из которого он спасает людей. Ногти толстые. На его теле каждый вечер — новые раны, а в последующем — шрамы. Мери Джейн знает о каждом, о каждом может рассказать историю. Вот этот, на ребрах — один из великого множества — получен как раз тогда, когда он остановил поезд. Когда его искал доктор Спрут, когда Питер потерял маску и люди впервые увидели его лицо. «Он еще совсем дитя», — говорит надломленным голосом Мери Джейн, расчесывая пальцами волосы лежащего на ее коленях Питера, воображая себя женщиной с ребенком на руках, присутствующей в том поезде, когда его втащили внутрь. Питер хмурится с закрытыми глазами, но руки его продолжают лежать на животе сложенными: Мери Джейн не впервые говорит это. Он никогда не рассказывал ей, но сам знал, что она чертовски права: эта фраза действительно прозвучала в тот день. «Он еще совсем дитя. Не старше моего сына» — слова мужчины, который держал его за плечо до последнего, когда Спрут пришел за ним. Именно в тот день Питер почувствовал поддержку людей. Невообразимую, сильную, даже могущественную и такую всеобъемлющую — тогда, окруженный стоящими над ним людьми, он ощущал, как их чувства обволакивают его. Их мысли, их тепло. Теперь само это тепло — Мери Джейн. Его Мери Джейн. Наконец-то рядом, прямо за спиной, — обернись и вытяни руку, и ладонь ляжет на мягкую, теплую щеку, и ее непременно поцелуют. Мери Джейн любит прикосновения, особенно такие — маленькие, трепетные, а Питер взял за привычку каждый раз, выходя из раздумий, убеждаться, что она реальна. Рядом с ним. Настоящая. Теплая, живая, улыбающаяся огненно-рыжая, словно пламя пожара, Мери Джейн. Но не обжигающая до ожогов, а просто теплая. Залечивающая его душевные и физические раны. Его. — Твоя, — слышится ее голосом, и Питер открывает глаза, глядя в ее лицо над своим — улыбающееся, со взглядом, наполненным ласковой заботой. Питер улыбается в ответ. — Ты сказал это вслух. Он кивает и вновь расслабленно прикрывает глаза. — А ты мне ответила. Мери Джейн продолжает расчесывать пальцами его волосы, а солнце — светить на стену позади них, согревая своим светом сами души Питера и Мери Джейн, бывших сейчас ближе всех. Обманутые тысячу тысяч раз друг другом и самими собой, необратимо изменившиеся с тех пор, как полюбили, и до тех, когда признались в этом, сейчас они стремились быть ближе, касаться друг друга, любить так, словно ежедневно стремились доказать: эти чувства настоящие. И они друг рядом с другом — тоже. Не мираж, не иллюзия. Что все реально. Мери Джейн расчесывает пальцами волосы Питера, лежащего на ее коленях и улыбающегося мягко-мягко. И больше не хмурящегося. Мери Джейн молчит, потому что сейчас тишина — лучшее, что у них есть. После друг друга, конечно.