Повелитель дождей

Сокка скрытный, задумчивый; Катара долго этого не замечает, потому что брат помогает ей по хозяйству, приносит домой рыбу и выглядит здоровым, — а ей всего-то и надо, чтобы он был цел и невредим, — но люди вокруг шепчутся-шепчутся, и в один день Катара их слышит. Когда Сокка вновь возвращается домой, здоровается, негромко проходит в свою, отгороженную от остальных комнату, Катара стучится к нему. — Войдите. — Голос брата еще ломается, но сейчас не слабнет, и Катара думает, что не увидит, как мило краснеют скулы Сокки. У него темная кожа, как у всех в их племени, и румянец на ней выглядит маленьким чудом — Катара знает, потому что сама часто смущается, думая о чем-то, стоя перед зеркалом. Но на лице брата оценить еще проще. Комнату брата сложно назвать комнатой — это скорее закуток, где на одной стене висит любимое оружие — бумеранг и отцовский костяной посох, а на другой, на небрежно вбитом гвозде — верхняя одежда. Весь пол — это по сути одиночная кровать, хорошо утепленная, конечно, но в холодном свете луны — насквозь одинокая. Закуток Сокки сквозит печалью. — Можно войти? — спрашивает Катара, и Сокка кивает, садясь на кровати на колени, ладони, сжатые в кулаки, укладывая на бедра. Лицом к Катаре. Она, не снимая домашнюю обувь, также опускается на колени и чуть подвигается вперед, чтобы закрыть за собой дверь. Носки мягких угг остаются за пределами кровати брата. Закрытая дверь отсекает тепло, идущее от костра, и тихое, размеренное пение пра-пра. Катара протягивает к Сокке ладони. — Пожалуйста, покажи мне свои руки. Он колеблется. Катара всегда говорит с ним вежливо — так же, как и он с ней и пра-пра; она слышала, что такое нетипично для отношений брата и сестры, но другого не знает. У нее и так очень тихий и послушный младший брат, она не будет искать способов расшевелить его против его воли. И она хочет сохранить их доверие. Хотя бы какое есть… Он колеблется. Отводит взгляд вправо, потом, после какого-то перерыва, медленно влево и наконец упирается взглядом в сложенные на бедрах кулаки. — Пожалуйста, — просит еще раз Катара — и замечает, как ее руки дрожат в свете луны. Думает, как бы не заплакать: состояние странное, и она полагает, что это от волнения. Брат всегда был слишком тихим: так она помнит. Играл с другими, смеялся, дрался, — но все до смерти мамы. А после ухода отца на войну он и вовсе практически перестал разговаривать с кем-то вне их дома. Она всегда о нем волновалась — а он всегда молчал в ответ на ее беспокойства, потому что не знал, как может ответить. И сейчас она просит его протянуть руки — и он тоже молчит. Когда она зажмурила глаза, чувствуя, как жгутся в них слезы, в ее ладонь до смешного спешно опустилось тяжелое запястье. Катара открыла глаза. Сокка выглядел виноватым. — Прости, — негромко сказал он, и голос его под конец слова дал петуха. Он привычно мягко покраснел, — я не хотел тебя расстраивать. Пожалуйста, прости. Катара кивает — и перехватывает его руку поудобнее, наклоняется немного, чтобы видеть ее в свете луны. Резко задирает наручи до локтя. Сокка дергается, но ничего не успевает сделать — и Катара чувствует, что доверие все же есть. А потом — как тяжело стучит сердце в груди. На предплечье брата белеют тонкие сеточки шрамов самых разных размеров и форм. Один из них круглый и выглядит, словно след от укуса одним зубом какого-то хищника. Она вновь поднимает голову — но Сокка отводит взгляд и прячет лицо в тени. — Откуда это, Сокка? — Она спрашивает и сильнее сжимает пальцами запястье брата. Он молчит. Она вновь чувствует на глазах горячие слезы. — Где ты поранился? Когда? Чем? — Она слышит в своем голосе всхлипы и начинает шептать, чтобы не привлечь лишнее внимание пра-пра. — Расскажи… Расскажи мне, пожалуйста. Я никому не скажу. — Она поднимает на Сокку отчаянный взгляд, видит в его глазах испуг сквозь слезную пелену. — Расскажи мне. Она волнуется. Она всегда за него волновалась и сейчас волнуется — и Сокка, мягко, стараясь никак не навредить Катаре, забирает свою руку из ее ладоней, старается незаметно размять запястье, которое сестра сжала с поистине неженской силой. Думает, что матери не помнит, что ласковые руки всегда принадлежали Катаре, и теплый голос, рассказывающий сказки на ночь, — также сестре. Он выдыхает, решаясь. — Я тренировался. — Внезапными словами он привлекает внимание сестры и опускает взгляд на колени, боясь смотреть в опухшее, заплаканное лицо, — а ведь это он довел ее. — С магией воды. С восьми лет. Сокке тринадцать, думает Катара. Он младше ее на год. И он занимался магией воды вот уже пять лет, ничего не говоря ей. Катара бессильно опускает руки на колени: ей… сложно понять, что она сейчас чувствует. Но она старается улыбнуться младшему брату, потому что благодарна, что сейчас он не отступил назад. Рассказал. Решился, хоть она и знала, что ему было сложно. Наверное, думает Катара, за эти годы он привык отступать, молчать, не верить. Улыбка выходит вымученной — Катара этого не знает, но Сокка видит. Катара просит его поднять взгляд. — Кто помогал тебе залечивать раны? — Она говорит тихо и немного хрипло — прокашливается через секунду, прикрывая кулаком рот. Сокка наклоняет голову вбок и снова взгляд отводит. — …Я сам, — говорит. И сжимает губы в тонкую линию — Катара думает, что он не хочет говорить того, что не касается только его. Не хочет затрагивать чужого. — Что ж, тогда я пойду. Поговорим еще завтра, ладно? — Она тянется рукой к его голове и легко взлохмачивает уже распущенные волосы. Сокке не очень нравится их забирать, он иногда говорит, что голова болит, но такая прическа — самая удобная для рыбалки и охоты. Чтобы волосы не мешали. — Я пока не знаю, как на это реагировать, но никому не расскажу. Я обещала. Сокка кивает и смотрит ей вслед, когда Катара выходит из закутка. Оборачивается, чтобы спросить: — Может, оставить дверь открытой? Тебе будет теплее спать. Сокка чувствует, как с его плеч падает тяжелый груз, а Катара думает, что ослышалась, но уловила слухом тихий, словно шорох ветра в ночной тишине, выдох. Резкий. Свистящий. Он кивает. — Да, пожалуйста. Соглашается. Давно она ему этого не предлагала. Катара улыбается и открывает дверь пошире, а Сокка снимает одежду, в которой пришел с тренировки и в которой, вообще-то, свалился в воду, но быстро выбрался и вытянул из нее влагу, забирается в спальный мешок. Закрывает глаза. Сквозь сон слышит, как поет традиционные песни прабабушка, как потрескивает огонь в доме. И проваливается в сновидение, впервые за долгое время слыша и чувствуя всей натурой, что не один. — Береги своего брата, — дуновением ветра шепчет пра-пра, когда сопение Сокки становится совершенно умиротворенным: Катара еще в детстве заметила, что он сопит шумно, только когда чувствует себя в безопасности — потому что во времена войны он спал как никогда тихо и чутко, — а потому откликнулась, зная, что брат уснул: — Это ты лечила его? Больше некому. Покатые, опущенные долгими годами труда и горя плечи поднялись и опустились, должные стать ей ответом. — Он не слишком скрывался, Катара. Наш юный маг воды искренне стремился показать, кто он, но боролся с этим стремлением боязнью тебя потерять. Поэтому я говорю: береги его. Старческий голос скрипит, нечувствительные пальцы давно не желают слушаться и держать иглу как надо, а потому в эти часы прабабушка лишь перебирает что-то, поет и говорит. А Катара зашивает в который раз порванные вещи. Сокка частенько что-то рвет — и раз за разом сам зашивает, но ночью он спит. Катара привыкла думать, что он еще растет, многое делает с утра и до вечера, а потому ему нужно много спать. Но, возможно, тренировки в магии тоже отнимают свою долю энергии? Большую, чем обычные физические упражнения? Она кивает на слова пра-пра и обещает себе, что будет к Сокке внимательней. Что следующую рану от неудачно использованной техники или укуса зверя зашьет сама. На северном полюсе Сокка после тренировок с Пакку обязательно забегает в домик к Югоде, потому что не считает боевую часть магии достаточной. Он маг воды, последний в своем племени — и он хватается за все, что подкидывает ему судьба. И даже за обжигающе горячее пламя принца Зуко, которого прогнал его отец. За его руки, так же испещренные разными шрамами, как и его. Смотрит в отведенные глаза, как когда-то смотрела сестра, и говорит правду. Зуко, может, не проникается, а Сокка его глаза запоминает: полные боли и понимания. Зуко сам все знает, но верить не хочет. А кто он такой, чтобы ему что-то доказывать? Но пламя берет. И тепло рук помнит до тех самых пор, когда Зуко не примыкает к команде аватара. И честно — никогда с сестрой ему не было так легко, как с Зуко, пытающимся понять себя. Таким знакомым. Таким горячим. Огонь испаряет воду, но вода остается водой, даже переходя в пар, а потому Сокка не боится, когда Катара не доверяет. Все будет в порядке. Потому что у Зуко — такие же теплые, как у всех, руки, и покрытые белесыми шрамами, как у него самого. Сокка верит. Его очередь в кого-то спасительно верить.