Welcome to Shouttown!

Эйфория из-за пребывания в город монстров довольно скоро сошла на нет, растворившись в будничной рутине, которая, как оказалось, мало чем отличалась от человеческой, разве что с поправкой на рога, хвосты и пару-тройку необычных способностей. Первая учебная неделя в Академии «Черный Феникс» навалилась на Зоро со всей силой сентябрьского урагана — хаотичной, неумолимой и полной сюрпризов. Первое, с чем столкнулся зеленоволосый оборотень, — это непостижимая логика школьного расписания. Если в обычных школах у него были математика, история и литература — предметы скучные, но хотя бы понятные — то здесь ему пришлось столкнуться ещё и с «Основой телепатических щитов для начинающих» (где от него требовали «визуализировать ментальный купол», а он видел только тёмно-зелёную пелену), «Историей межвидовых конфликтов после Великого Перемирия 1899 года» и, что было абсолютно невыносимо, «Этикетом и маскировкой в человеческом обществе». Последний предмет вёл их заносчивый замдиректор с аккуратно уложенными голубыми волосами в высокий хвост и вечно покрасневшим, будто от холода, носом. С первого взгляда, едва Зоро переступил порог кабинета, тот проникся к нему лютой неприязнью, почуяв, как он позже заявил, «неконтролируемую первобытную энергию, смердящую лесной дикостью». Получаса не прошло, как Зоро, услышав уже третье замечание о своей «волчьей неотёсанности и полном отсутствии перспектив к цивилизованному существованию», почувствовал, как знакомый зуд пробежал по позвоночнику, а ногти с глухим стуком упёрлись в дерево парты. Ещё секунда — и когти проявятся во всей своей красе, оставив в столешнице аккуратные дыры. Хорошо, что в этот момент сосед пнул его под столом — несильно, но достаточно резко, чтобы выдернуть из трясины ярости. — Эй, Маримо, не порть мебель, — прошипел Санджи, не глядя на него, уткнувшись в конспект. — Багги-сенсей та ещё заноза, но ты не первый и не последний, кого он пытается загрызть. Расслабься. Удивительно, но ядовитая усмешка в голосе лиса подействовала как ушат ледяной воды. Злость, сконцентрированная на учителе, мгновенно переключилась на соседа, но это была другая злость. Не та слепая, дикая ярость, что грозила вырваться наружу когтями и клыками, а просто привычное раздражение. Он выдохнул, разжал челюсти и медленно кивнул, больше самому себе. Пальцы постепенно отпустили парту. Он вновь посмотрел на доску, где учитель с маниакальным усердием выводил мелом «10 основных правил светской беседы с человеком при случайной встрече в лифте». Многое, кстати, для юноши стало откровением. Оказывается, нельзя спрашивать о возрасте, зарплате и «почему у вас такое смешное лицо». Полезно. — Юстасс! — недовольно поморщился учитель, отрываясь от доски и открывая небольшой учебник по этикету. — Когда зеваешь, что следует делать? Кид, развалившийся на стуле так, будто это был его личный трон, лениво приоткрыл один янтарный глаз. Его красные рога будто бы излучали такое же презрение ко всему происходящему, как и их владелец. — Не зевать? — провокационно протянул он. — Неостроумно. Рукой, Юстасс! Прикрывай рот рукой! Твои клыки, если ты не заметил, отлично видны даже при твоей полуоткрытой пасти. Это пугает людей и нарушает пункт 4 о «ненавязчивости и сокрытии отличительных особенностей»! — Так а кого мне тут стесняться? — Кид развёл руками, демонстративно зевнув ещё шире, так что блеснули острые, отполированного до блеска клыка. Уши нескольких девушек на задних чуть покраснели, и их взгляды, как заметил Зоро, выражали не страх, а скорее… заинтересованность. — Здесь же нет людей, сенсей. Одно сплошное зверьё. — Ради всех древних духов, хоть сделай вид, что тебе не всё равно! Хоть на толику попробуй вжиться в образ! — Не, — Кид окончательно закрыл глаза, откинув голову на спинку стула. — Вряд ли. Слишком скучно. Что для себя уяснил Зоро за первые два дня, так это то, что Кид в их классе — бельмо на глазу не только для него с Луффи, но и, судя по всему, для доброй половины преподавательского состава. Он нарушал правила не тайком, а с вызовом, напоказ, словно проверяя границы дозволенного и наслаждаясь каждой секундой внимания, даже негативного. Но, парадокс, который абсолютно не укладывался в голове у зеленоволосого, заключался в другом. Этот образ «крутого бунтаря», этого вечного оппозиционера с оскалом, почему-то привлекал немало внимания со стороны женской части их коллектива. Зоро несколько раз ловил на Киде взгляды одноклассниц — не испуганные, а заинтригованные, с искоркой азарта. Честно говоря, логику этих девчонок Зоро понять был не в силах. Что в нём такого? Грубость? Высокомерие? Эти рога, которые он, кажется, точил об асфальт каждое утро? Возможно, дело было в той самой наглой уверенности, которой, как броней, он был окружён. Или в том, что он был силён — физически, без всякой магии. На первой же тренировке по силовой подготовке он послал в нокаут трёхрогого тролля из параллельного класса одним ударом. Но Зоро и сам был силён. И уверен в себе. Хотя… не настолько, чтобы плевать на всех и вся с такой демонстративной непринуждённостью. Может, они просто любили «исправлять плохих парней»? Или их привлекала опасность? Зоро пожимал плечами, отбрасывая эти мысли как бесполезный хлам. Ему было не до того. У него хватало своих проблем. Вообще, Зоро чувствовал себя полным профаном, будто его привезли на другую планету и заставили с нуля изучать местные обычаи, язык и законы физики, которые здесь, кажется, работали через раз. Нет, конечно, Шанкс дома с огромным энтузиазмом втирал им про всё подряд, размахивая руками и показывая на схемах, как устроена академия, кто за что отвечает и почему «Основы контроля сверхъестественной сущности» — это не просто предмет, а краеугольный камень выживания в социуме. От этих домашних лекций голова не столько прояснялась, сколько пухла и гудела, как улей. Если раньше, в человеческих школах, Зоро было по большей части плевать, как и куда вливаться, то сейчас это безразличие куда-то испарилось. Его заменяла какая-то нервная, настороженная включённость. Слишком много всего нового, слишком много эмоций — чужих и своих, смутно осознаваемых. Даже на самых скучных уроках теперь не тянуло в сон с прежней силой — вдруг пропустишь что-то важное? А вдруг лишний раз придётся краснеть перед всеми или, что хуже, идти на разборки к директору, который, по странному стечению обстоятельств, ещё и твой будущий... мама? Зоро содрогнулся при этой мысли. Помимо официальных объяснений от Шанкса, голова была набита под завязку болтовнёй Луффи и остальных ребят. Главным информационным узлом, как выяснилось, была не библиотека и не учительская, а школьная столовая — просторный зал с высокими сводами, где пахло жареным мясом, свежей выпечкой и десятками других, порой весьма экзотических, запахов. Здесь, за большим деревянным столом у окна, и оседали главные сплетни, новости и пересуды. Их «костяк» составляли сам Зоро, неугомонный Луффи, вечно чем-то взволнованный Усопп и Перона, которая уже успела обзавестись парой подружек-монстров и щебетала с ними о чём-то своём. Иногда к ним подсаживался Сабо — то ли чтобы присмотреть за братом, то ли ему самому было интересно поближе разглядеть нового оборотня. Зоро не спрашивал, да и тот особо не объяснялся, просто садился с лёгкой улыбкой и включался в разговор. Именно за обедом, в промежутке между поеданием огромного бутерброда с мясом (который Луффи умудрялся поглотить за три укуса) и пирожка с вишней (который Зоро отодвигал поближе к сестре), и выплывали самые интересные сведения. — А Багги-сенсей, между прочим, женат! — с важным видом сообщил как-то Усопп, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг и так стоял оглушительный гам, в котором смешивались крики, стук посуды и гул сотни разговоров. Перона, сидевшая напротив него, тут же навострила ушки, такие пикантные темы она просто обожала. — На Альвиде-сенсей, она ведёт «Историю магических артефактов» у старших. Говорят, он за ней ухаживал года два, всё стихи писал и под окно серенады пел, а она его как собачонку гоняла. Зоро тяжело вздохнул, уставившись в почти дочиста выскобленную тарелку. Разговор о любовных перипетиях их брюзгливого замдиректора был именно тем, чего ему сегодня не хватало для полного счастья. Он чувствовал, как за ужином Михоук бы тихо усмехнулся, узнай он, что его сын тратит драгоценное время обеденного перерыва на пережёвывание слухов. Естественно, сам Зоро такое рассказывать не собирается. Зато Перона, будто поймав на крючок самую сочную сплетню, вся загорелась, выискивая теперь взглядом Багги. — А что, она красавица? — спросила Перона, попивая сок через трубочку. — Да обычная, — пожал плечами Луффи, дожевывая бутерброд. — Злющая часто такая. — Кхем, да, красивая, — важно продолжил Усопп, почесывая кончик носа. — Альвида-сенсей очень…стильная, ну да, характер у неё ещё тот, но многим она нравится. Но! Никто не знает, как они вообще поженились. Слухов много ходит, но сам факт: весной на выпускной старших они пришли вместе, а летом уже играли свадьбу. — Ах, какая прелесть, — довольно зажмурилась Перона, прижимая руки к груди. — Как это романтично! Суровый мужчина с ранимой душой, долгое ухаживание, красивая свадьба… «Какой кошмар», — пронеслось в голове у Зоро, и он случайно выцепил взглядом Багги, сидевшего за учительским столом. «Суровый мужчина» с явным отвращением ковырял в салате вилкой, что-то недовольно отвечая рядом весело болтавшему Шанксу. — «Как я мог бы прожить без этой жизненно важной информации?» — А ещё, — не унимался Усопп, продолжая дальше, — говорят, что к их скорому союзу руку сам директор приложил. — Да ты что, — ахнула Перона, совершенно незаметно смотря в сторону учительского стола. «О, чёрт, ещё и он тут причастен», — к чему точно жизнь его не готовила, так это выслушивать сплетни. — По сути, не так уж это и удивительно, — Сабо, до этого молча наблюдавший за спектаклем, решил вклиниться в разговор. Он отодвинул свою пустую тарелку и облокотился на стол. — Багги-сенсей, при всём своём... своеобразном характере, — здесь Сабо слегка усмехнулся, — давний и близкий друг нашего директора. Ещё со времён, когда тот только начинал здесь преподавать, а не руководить. Шанкс-сан всегда ему доверял, а Багги-сенсей, в свою очередь, был, пожалуй, единственным, кто мог сказать ему в лицо, что его очередная безумная идея — полный бред, и не получить за это. Так что его должность — это не просто блажь. Он действительно знает эту академию, как свои пять пальцев, и фанатично предан порядку. Просто... его методы и манера общения, — Сабо развёл руками, — оставляют желать лучшего. Особенно для новичков, которые ещё не понимают, что за этой шипящей оболочкой иногда скрывается... ну, не забота, конечно, но какое-то своё, может быть и корявое, но чувство ответственности. Зоро молча переварил эти слова. «Друг Шанкса». Всё вставало на свои места. Конечно. Кто ещё, кроме старого друга, мог бы терпеть рядом с собой такое сочетание едкого педанта и, как оказалось, скрытого романтика? Это объясняло, почему Багги, при всей своей внешней неприязни, пока что ограничивался лишь язвительными комментариями, а не настоящими санкциями. Это была своеобразная проверка на прочность, инициация. И, как выяснилось, его ухаживания за будущей женой были такими же — упорными, нелепыми, лишёнными всякого изящества, но, в конечном счёте, победоносными. В этом была какая-то извращённая логика, почти что… обнадёживающая. Если уж такой тип смог найти себе пару, то, возможно, в этом странном мире и правда было место для самых разных, даже самых колючих и несуразных существ. Мысль была настолько неожиданной и чужеродной, что Зоро моргнул, словно от резкого света. Он тут же отогнал её, вернувшись к созерцанию крошек на тарелке. Вот чёрт, такие разговоры пудрят ему голову, отвратительно. Пока Перона допытывала Усоппа о подробностях прошедшей свадьбы, Зоро лениво водил взглядом по залу, пока тот не наткнулся на красное пятно — Кида, сидевшего со своей сворой в дальнем углу. Рядом, как тень, восседал массивный блондин, Киллер — имя настолько прямолинейное, что у Зоро даже возник кратковременный интерес к психике его родителей. Кид что-то говорил, широко жестикулируя, и его громкий смех пробивался даже сквозь общий шум. — А что с ним вообще не так? — невольно вырвалось у Зоро, он кивком указал в сторону красноволосого, перебив тем самым Усоппа. — С Кидом. Он со всеми такой? Луффи, только что смеявщийся над рассказами Усоппа, на секунду помрачнел. Даже Сабо слегка нахмурился. Перона заинтересованно наклонилась. — С Кидом… своя история, — осторожно начал Сабо. — Да какая там история! — махнул рукой Луффи, но в его голосе прозвучала необычная для него острота. — Он просто придурок, вот и всё. — Ну, не совсем, — вздохнул Усопп, ёрзая на стуле. — Там… с Ло-саном связано. Имя Ло, произнесённое вслух, словно вибрировало в воздухе. Зоро вспомнил сдержанного, вечно уставшего колдуна, который одним взглядом мог утихомирить бурлящего Луффи. — А при чём тут Ло? — подключилась уже Перона. — Кид тоже… ну, как бы это… — Усопп замялся, боясь навлечь на себя гнев Луффи . — Он тоже в него втрескался, — коротко и без прикрас выпалил Сабо, пока его брат мрачно смотрел на мандарин перед собой. — Года так два назад, пока Ло здесь доучивался. Устраивал целые представления, пытался ухаживать. Но Ло… Ло он, мягко говоря, не заинтересовал. А потом появился этот идиот. — Сабо потрепал брата по макушке, Луффи надулся, но не стал спорить. — И Ло выбрал его. С тех пор Кид считает Луффи личным оскорблением вселенной. И наоборот, Луффи его терпеть не может, потому что тот лез к его Ло. «А-а», — мысленно протянул Зоро, — «я что, в сериал попал? Откуда столько страстей...» Внезапно поведение Кида обрело новую, неприятную глубину. Это была не просто какая-то врождённая вредность, а озлобленность, подогретая отверженностью. Зоро понимал это чувство — не по части влюблённости, нет, но по тому самому жгучему ощущению, когда тебя отпихивают, считают недостойным, второсортным. Он сам через это прошёл в детдоме. Но из этой искры у Кида разгорелось не желание доказать обратное, а потребность всё вокруг испортить, сделать так же больно, как было больно ему. Глупо. Слабо. И от этого ещё противнее. — Ладно, проехали, — буркнул Зоро, отодвигая пустую тарелку. — Его проблемы меня не колышат. Но где-то в глубине, в том самом месте, где копилось его собственное непонятное раздражение, шевельнулось что-то похожее на… осторожное понимание. Не оправдание, нет. Кида он от этого больше любить не стал. Но стал видеть в нём не просто природное стихийное бедствие, а скорее сломанный, опасный механизм, который бьёт током всех вокруг, потому что сам постоянно находится под напряжением. И кто из них ещё плохо сдерживает внутреннего зверя? Второй проблемой, ожидаемо, стал сам коллектив. Несмотря на то, что Луффи, Сабо, Чоппер и Бепо приняли его сразу и безоговорочно, остальной класс смотрел на новичка с осторожным любопытством. Особенно Кид, который, казалось, только и ждал повода, чтобы поддеть «зелёного пса». Его массивный приятель-блондин, тот самый Киллер, в основном молчал, но его тяжёлый, неподвижный взгляд, полный безразличной оценки, ощущался на спине Зоро постоянно, будто физическое давление. Первые дни юноша отмалчивался, забившись в свою раковину из вечной хмурости и односложных ответов. Его природная нелюдимость, помноженная на необходимость постоянно контролировать себя в новом, давящем окружении, создавала стойкое впечатление высокомерной, недружелюбной сволочи. Что, естественно, не прибавляло ему симпатий. Перелом наступил в среду, на уроке физподготовки, которую вёл строгий Смокер-сенсей. Занятие проходило не в спортзале, а на специальной открытой площадке за академией, имитирующей сложный рельеф с канатами, отвесными стенами и зыбкими переходами. Задание было простым: преодолеть полосу препятствий на время, неся на плечах мешок с песком. Для Зоро, выросшего под строгим, почти самурайским надзором Михоука, это было не испытанием, а лёгкой разминкой. Он видел, как другие пыхтели, срывались; как Кид, сбросив мешок напоследок, прошёл дистанцию с внушительной скоростью, бросив в его сторону вызов своим взглядом. Когда очередь дошла до Зоро, он вскинул мешок на плечо одной рукой (что вызвало несколько удивлённых возгласов) и рванул с места. Мышцы, закалённые в тренировках, работали как часы. Он словно летел по трассе, перепрыгивая препятствия, почти не замедляясь. Мешок казался невесомым. Он финишировал, сбросив груз, на добрые десять секунд раньше Кида и почти вдвое быстрее среднего результата. В тишине, наступившей после его забега, было слышно только его чуть учащённое дыхание. Смокер-сенсей медленно кивнул, в его полуприкрытых глазах мелькнуло одобрение. — Неплохо. Очень неплохо. Кид лишь цыкнул, отвернувшись, но в его взгляде промелькнуло раздражение. Остальные же, особенно те, кто сам запыхался на полосе, теперь смотрели на Зоро уже не с опаской, а с откровенным любопытством, смешанным с уважением. Ну, почти все. Санджи, наблюдавший за забегом, прислонившись к стене, лишь фыркнул и что-то пробормотал себе под нос, но и его взгляд, пойманный Зоро краем глаза, был лишён прежней снисходительности. То была маленькая, но важная победа. Первая за неделю. Может даже и последняя. Главной, самой мучительной и непонятной трудностью был, конечно же, Санджи. Их вынужденное соседство за одной партой по сомнительной задумке Луффи превратилось в постоянную, тлеющую вражду, которая странным образом не имела ничего общего с обычной ненавистью. Лис, как выяснилось, был хорош во многих предметах, если не был откровенным зубрилой. На уроках химии его длинные, ухоженные пальцы ловко управлялись с хрупкими колбами и мерными пипетками, а на древних языках он выводил сложные руны с каллиграфической чёткостью, от которой у Зоро рябило в глазах. И да, это бесило. Бесило почти физически, вызывая глухое раздражение где-то под рёбрами. Но не потому, что Зоро был глуп или завидовал чужим успехам — с практикой, с силой, с оружием у него и так всё было в порядке. Нет. Бесило другое. Бесил весь этот вычурный, отполированный до блеска лоск, с которым Санджи носился по академии. Его безупречно застёгнутые рубашки (верхние пуговицы, чёрт побери, всегда расстёгнуты ровно настолько, чтобы создать иллюзию небрежности, но никак не вульгарности). Его привычка поправлять манжету, прежде чем что-то написать. Его низкий, вежливый (а для Зоро — слащаво-приторный) голосок, каким он обращался к любой девушке в радиусе десяти метров, будь то одноклассница, учительница или случайная уборщица-гоблин. Этот педант даже на физре умудрялся выглядеть так, будто только что сошёл со страниц журнала о моде, а не прополз по грязной полосе препятствий. Но хуже всего была та самая «лисья грация», как мысленно окрестил это Зоро. Та уверенность в каждом движении — от взмаха хвоста, отбивающего невидимый такт, до лёгкого наклона головы, когда он что-то обдумывал. Это сводило с ума. Санджи казался существом, идеально вписанным в свою собственную кожу и в мир вокруг, знающим своё место и свои возможности. А Зоро в эти дни чувствовал себя как раз наоборот — неуклюжим пришельцем. Их общение сводилось к колким перепалкам, едким замечаниям, которыми они обменивались, даже не глядя друг на друга, и к постоянным, мелким попыткам подставить друг другу подножку — как физически, так и морально. — Маримо, если твой локоть ещё раз вторгнется на мою половину стола, я оторву его и использую как ручку, — шипел Санджи на математике, когда Зоро, увлёкшись попыткой нарисовать в тетради схему фехтовального приёма, нечаянно задел его учебник. — Попробуй, мишенебровый. Увидишь, чьи клыки острее, — огрызался Ророноа, но внутри его скручивало от странного вихря эмоций. Он злился, да. Но в этой злости была какая-то лихорадочная острота, щекочущее дно желудка чувство, которое заставляло сердце биться чуть чаще, а ладони — слегка потеть. Особенно когда в пылу спора он, наконец, решался бросить вызов и встречался с голубым взглядом лиса. Эти глаза, обычно холодные и насмешливые, в момент столкновения вспыхивали таким живым, почти что электрическим гневом, что Зоро на миг забывал, зачем вообще начал этот спор. Неловкий инцидент, перевернувший его понимание собственного раздражения, случился в четверг. После первого урока по «Основам телепатических щитов», который проходил в новом, недавно отстроенном крыле академии, Зоро, как это с ним часто бывало, пошёл не туда. Совсем не туда. Вместо того чтобы свернуть к главному холлу, он углубился в лабиринт одинаковых светло-серых коридоров, украшенных портретами бывших директоров и магическими гербами, которые только сбивали с толку. Через десять минут бесцельного блуждания он с полной уверенностью понял, что окончательно и бесповоротно потерялся. Звонок на урок уже прозвенел, в коридорах стало пусто и тихо, и только эхо его собственных шагов преследовало его, как насмешка. Луффи, как назло, именно сегодня убежал кому-то там помогать, вроде как по своему кружку (о, эти кружки вообще отдельный разговор), а остальные не были осведомлены…о проблеме Зоро, так что он потерял и свой компас в виде друга, и свой класс. Прекрасное начало учебного дня. Он уже готов был в ярости пнуть ближайшую тумбу с пожарным шлангом (и черт с ними, с правилами), когда из-за угла впереди показалась знакомая фигура. Санджи, судя по всему, возвращался из библиотеки — под мышкой он держал парочку книг. Увидев Зоро, блуждающего по коридору с лицом, на котором ясно читались и злость, и растерянность, лис остановился. На его губах на мгновение дрогнула привычная едкая усмешка, но, кажется, он её подавил. — Заблудился, Маримо? — спросил он без особой язвительности. — Нет, — немедленно и глупо соврал Зоро, скрестив руки на груди. — Просто… осматриваюсь. — Осматриваешься у служебных помещений, — Санджи кивнул на неприметную дверь в конце коридора с предупреждающим знаком «Посторонним вход воспрещён». — Очень живописное место, соглашусь. Нам ведь на «Историю конфликтов» к Робин-сенсей? Кабинет 215. Ты в противоположном крыле. Зоро чувствовал, как по щекам разливается предательский жар. Черт. Черт возьми. — Я знаю, — пробурчал он, уже поворачиваясь, чтобы пойти… куда? Назад? — Стой, — раздался голос Санджи, уже без тени насмешки. Быстрые, лёгкие шаги приблизились. — Ты опять пойдёшь не туда и опоздаешь на пол-урока. Робин-сенсей этого не любит, а у меня нет желания объяснять, почему мой сосед по парте получил выговор за опоздание из-за… э-э-э… прогулки. Прежде чем Зоро успел что-то возразить, Санджи резко схватил его за запястье — хватка была несильной, почти неощутимой. Он не тянул, а просто развернул его в нужном направлении. — Вот, смотри. Идёшь прямо до конца, там поворот направо, увидишь витраж с драконом. От него налево, по лестнице на второй этаж, и третий кабинет по правой руке. Понял? Зоро замер, оглушённый не столько инструкцией, сколько этим внезапным прикосновением. Там, где тонкие пальцы Санджи касались его кожи, осталось горячее, пульсирующее пятно, будто лис оставил на нём невидимый ожог. Он сглотнул, не в силах вымолвить ни слова в ответ, и только глупо смотрел, как Санджи, слегка покраснев (или это просто свет так упал?), отводит глаза и поправляет книги под мышкой, слегка нервно подрагивая кончиком хвоста. — Понял? — переспросил Санджи, уже отступая на шаг. — Не заставляй меня тебя туда тащить, это будет неловко для нас обоих. — Я… понял, — наконец выдавил из себя Зоро, отводя взгляд. — Отлично, — коротко кивнул Санджи и вперёд, его силуэт быстро растворился за поворотом коридора. Зоро ещё минуту стоял на месте, ощущая странное, необъяснимое головокружение. Жжение на запястье не утихало, а, казалось, лишь разгоралось, распространяясь вверх по руке какими-то мелкими, тревожными искрами. Он машинально потер это место, но ощущение не исчезло. Оно было куда отчётливее и тревожнее, чем любая злость или досада от того, что он опять потерялся. Это было что-то, что заставило его сердце сделать один тяжелый, неправильный удар где-то в районе горла. Он медленно, как во сне, пошёл по указанному маршруту, и, о чудо, действительно вышел к нужному кабинету. Весь оставшийся урок, пока Робин-сенсей рассказывала о причинах Троллье-Гномьей войны 1905 года, Зоро не слышал ни слова. Он смотрел на своё запястье, на бледную полоску, где пальцы Санджи оставили свой невидимый след, и чувствовал, как внутри него что-то сдвинулось, перевернулось, отказавшись вставать на прежнее место. И этот сдвиг был одновременно пугающим и… дурманяще интересным. Зоро ловил себя на том, что краем глаза следит не за Кидом, готовым воткнуть ему в спину нож, а за плавными движениями рук соседа, за тем, как свет играет в его светлых волосах, за легким подрагиванием кончика пушистого хвоста, когда тот был сосредоточен. Эти наблюдения вызывали не отвращение, а какое-то томительное, навязчивое любопытство, смешанное с той же самой досадой. А потом были те моменты, когда Санджи на секунду сбрасывал маску. Нечаянно. Когда он, не замечая взгляда Зоро, задумчиво покусывал кончик ручки, и на его обычно надменном лице появлялось выражение детской, почти что растерянной сосредоточенности. Или, когда он, услышав какую-то особенно тупую шутку от кого-то с задней парты, не смог сдержать короткий, тихий смешок, и его глаза озорно поблёскивали. В такие моменты Зоро чувствовал странный толчок где-то в груди — нечто теплое и тревожное одновременно. И тут же злился на себя за эту реакцию. Что с ним не так? Ему что, начинает нравиться ему этот самовлюблённый щёголь с хвостом? Нет. Конечно, нет. Это просто... адаптация к новой среде. Стресс. Слишком много нового. Да и лис сам по себе был раздражителем постоянного действия, как фоновый шум, от которого начинает болеть голова. Просто нужно привыкнуть. Или найти способ заставить его замолчать навсегда. А потом был тот случай в пятницу. На «Основах контроля сверхъестественной сущности», которые вёл Шанкс, у Зоро случился прокол. Предмет был для него ключевым — Дракуль не зря надеялся, что в городе монстров сын, наконец, научится управлять своей природой. Шанкс, в роли учителя удивительно собранный и серьёзный, объяснял техники концентрации и внутреннего успокоения, необходимые для предотвращения непроизвольных превращений. Но когда он дал практическое задание — сфокусировать свою внутреннюю энергию в небольшом кристалле, — у Зоро ничего не вышло. Вместо тонкого луча контроля его эмоции, и без того накалённые после утренней перепалки с Санджи из-за какого-то пустяка, вырвались наружу волной дикого, животного гнева. Кристалл треснул, а по руке Зоро пробежала тёмная шерсть, когти на миг удлинились, выгибаясь из-под кожи. В классе на секунду повисла тишина, а потом раздался ехидный смешок Кида. Зоро почувствовал, как горит лицо от стыда и ярости. Но хуже всего был взгляд, который он поймал краем глаза. Не насмешливый, не злорадный. Санджи смотрел на него с… пониманием? С каким-то сложным выражением, в котором была и досада, и что-то похожее на доле солидарности. Потом лис демонстративно отвернулся, уткнувшись в свои записи, но этот взгляд впился в Зоро, как заноза. После урока Шанкс задержал его. — Не кори себя, Зоро, — сказал директор, и в его голосе не было ни капли обычного легкомыслия, только тёплая, твёрдая поддержка. — Контроль — это прежде всего не про силу. Это доверие к себе. А тебе, я смотрю, с этим сложнее всего. Ты всё время на взводе, особенно когда твой сосед по парте рядом. — Шанкс подмигнул, и Зоро чуть не сгорел на месте от смеси смущения и злости. Неужели так заметно?! — Это не из-за него, — пробурчал Зоро, смотря в пол. — Конечно, конечно, — Шанкс усмехнулся, похлопав его по плечу. Но его улыбка была уже не лукавой, а мягкой, почти отеческой. — Просто знай: наш внутренний зверь редко рычит просто так. Чаще всего он откликается на сигнал. На угрозу, на страх, на сильное потрясение... или на то, что мы упорно отказываемся признать и назвать своим именем. Эмоция, которую ты запираешь в самой дальней клетке и делаешь вид, что её нет, для него — как запах крови для акулы. Он чувствует её лучше тебя. И хочет вытащить на свет, как бы ты ни сопротивлялся. Пока ты будешь кричать этому чувству «заткнись» и пытаться задавить его силой, контроль будет ускользать. Нужно не бороться, а... договориться. Услышать, что оно пытается тебе сказать. Даже если это что-то кажется абсолютно идиотским. Зоро стоял, стиснув зубы, чувствуя, как слова Шанкса проникают под кожу, находят какие-то потайные струны и задевают их, заставляя болезненно вибрировать. «Услышать, что оно пытается тебе сказать». А что ему могло сказать это смутное, горячее возбуждение, смешанное с яростью, каждый раз, когда рядом был этот чёртов лис? Что он хочет его поколотить? Это было бы проще. Это он умел. Это было ясно и понятно, как удар кулаком в лицо. — Я не понимаю, о чём Вы, — мрачно выдавил он, всё ещё не поднимая глаз. — И не обязан понимать сразу, — спокойно ответил Шанкс. — Просто попробуй в следующий раз, когда почувствуешь, что вот-вот сорвёшься, не зажиматься. Не отталкивать эту эмоцию, а... пропустить её через себя. Посмотреть на неё со стороны. Спросить: «А ты, собственно, чего лезешь? Чего тебе надо?» Можешь даже мысленно поругаться с ней. Главное — признать, что она есть. Потом, глядишь, и договориться получится. А когда договоришься — твой зверь успокоится. Потому что он поймёт, что его услышали. — Директор вздохнул и откинулся на спинку стула. — Это как с непослушным щенком. Чем сильнее ты дёргаешь поводок и кричишь, тем больше он упирается и лает. А дашь команду твёрдо, но спокойно, показав, кто тут главный, но без лишней агрессии — он и слушаться начнёт. Щенок. Лис. Всё смешалось в голове у Зоро в один клубок противоречий. Но в странной, иносказательной манере Шанкса была своя, извращённая логика. — Ладно, — буркнул он наконец. — Попробую. — Вот и молодец. И приходи ко мне на дополнительные занятия после уроков сегодня. Без отговорок. Мы потренируемся в спокойной обстановке. Вечером того же дня Зоро, возвращаясь с этих занятий (они, к удивлению, прошли не так ужасно, как он ожидал; Шанкс оказался терпеливым и толковым наставником, когда не строил из себя клоуна), застал себя за тем, что он думает не о кристаллах и концентрации, а о... дурацких мелочах. О том, как Санджи, когда задумывается, слегка морщит переносицу. О том, как его хвост иногда сам по себе обвивается вокруг ножки стула. О том, как он сегодня на перемене, смеясь над чем-то с Усоппом, откинул голову назад, обнажив горло, и на секунду выглядел... беззащитным. Эти мысли были навязчивыми и раздражающими, но теперь, вспоминая слова Шанкса, Зоро не пытался с силой вышвырнуть их из головы. Он просто позволял им быть, наблюдая за ними со стороны с каким-то отстранённым, усталым любопытством. «Ну вот, опять лезешь. Чего тебе надо?» И тишины в ответ не было. Вместо неё поднимался целый рой ощущений: жжение на запястье, внезапный толчок в груди при встрече взгляда, смесь злости и чего-то щемящего, когда он видел, как Санджи улыбается кому-то ещё. Это было мучительно, смутно и безнадёжно запутано. Но впервые он не просто бесился на это. Он исследовал это. Как странную, неизвестную территорию внутри себя. И сам этот факт, факт признания проблемы, уже был первым, крошечным шагом к тому самому контролю. Это было…удивительным ощущением. Он подошёл к окну в длинном коридоре, выходящему на школьный двор. Солнце уже клонилось к закату, заливая каменные плиты тёплым оранжевым светом и вытягивая длинные, синие тени от шпилей академии. С Шанксом они сидели долго, так долго, что даже Михоук успел позвонить и поинтересоваться сухим, ровным тоном, когда же, наконец, ждать их к ужину. Директор, усмехнувшись, пообещал, что скоро, и попросил Зоро пока идти к машине — та стояла на привычном месте у парадного входа. И там, внизу, он снова увидел его. Санджи стоял с Эйсом у старого гранитного фонтана. Учитель что-то живо рассказывал, размахивая руками, и с его губ срывался смех, беззвучный за толстым стеклом. А лис слушал, скрестив руки на груди, слегка отставив бедро и расслабленно покачивая кончиком хвоста. На его лице была та самая лёгкая, непринуждённая улыбка, которую Зоро почти и не видел — не язвительная, не вежливая, а настоящая, чуть скучающая, но тёплая. И от этой её редкости она казалась драгоценной, почти интимной. Для кого-то другого. И снова — тот же мучительный укол под рёбра, резкий и точный, будто кто-то вогнал под сердце тонкую иглу. Но на сей раз Зоро не задохнулся от ярости и не отвернулся, стиснув зубы. Он пересилил себя, остановился, прислонился лбом к прохладному стеклу и просто смотрел. Позволил этому чувству — этой жгучей, бессмысленной, унизительной досаде — просто быть. Не дрался с ним, не кричал внутри «заткнись и уйди». Он просто ощущал, как оно разливается по внутренностям тяжёлой, вязкой волной, изучал его горький привкус и давящий вес. Впервые в жизни…не бежал от этого. Ярость не исчезла — она осталась знакомым зверем. Но её острие как бы притупилось, ушло вглубь. Она не рвалась наружу когтями и рыком, а осталась тяжёлым, тёплым камнем где-то в солнечном сплетении, тупой ноющей болью, которую можно было перетерпеть. И это было... правда терпимо. Пугающе, смутно и по-другому. «Договориться», — вспомнились слова Шанкса. «С чем, чёрт возьми, мне тут договариваться? С тем, что я веду себя как идиот?» — мысленно огрызнулся Зоро сам на себя. Но в этом внутреннем диалоге уже не было прежней безысходной злобы. Было усталое недоумение и... робкое, неоформленное начало чего-то. Как будто он нащупал в темноте первую ступеньку бесконечной лестницы и теперь не знал, то ли подниматься, то ли отступиться и бежать прочь. Санджи вдруг обернулся, почувствовав на себе тяжесть этого немого наблюдения. Его голова повернулась, светлые волосы вспыхнули в косых лучах, и их взгляды встретились — через толщу стекла, через расстояние двора. Улыбка с губ лиса исчезла, испарилась, сменившись привычной, настороженной сдержанностью, стеной из вежливого равнодушия. Он что-то коротко, кивнув, сказал Эйсу и жестом указал в сторону ворот. Зоро, не в силах выдержать этот пронизывающий, оценивающий взгляд, резко, почти грубо развернулся и зашагал прочь по коридору, чувствуя, как предательский, жгучий жар заливает его щёки и шею. Его собственные шаги гулко отдавались в пустынных сводах, повторяя один и тот же вопрос: «Что это было? Что, чёрт побери, это вообще было?» Дорога домой была томительной. Шанкс что-то болтал о планах на выходные, о новом оборудовании для тренировочного зала, а Зоро лишь кивал, уставившись в темнеющее за окном стекло, где мелькали огни непривычных, фантасмагорических домов Шауттауна. Михоук, встретив их в прихожей, окинул внимательным взглядом сына, но ничего не спросил, только положил тяжёлую руку ему на плечо на пару секунд — безмолвный, твёрдый знак поддержки, который для Зоро значил больше десятка слов. Ророноа почти ничего не ел за ужином, к навязчивому беспокойству Пероны, которая уже строила догадки, не поссорился ли тот опять с кем-то. Отмахнувшись от её расспросов, он первым делом забрался под горячие струи душа, чтобы скорее смыть с себя липкий налет этой учебной недели: пыль неудач, кислый привкус стыда и это новое, тёплое, беспокойное чувство, которое, казалось, въелось в кожу. Вода била по плечам, стекала по напряжённым мышцам спины, но унести с собой внутреннее смятение не могла. Вытеревшись насухо грубым полотенцем, Зоро плюхнулся лицом вниз на свою большую и мягкую кровать, которая теперь была единственным островком стабильности в жизни оборотня. Он лежал неподвижно, уткнувшись носом в прохладную ткань подушки, и пытался хоть как-то успокоить бурлящий внутри вихрь. Образы проносились перед ним: треснувший кристалл, насмешливый взгляд Кида, сложное выражение в голубых глазах Санджи, его пальцы на своём запястье... Он сжал веки, пытаясь отогнать эти картинки, но они возвращались, настойчивые и яркие. Слова Шанкса о «договоре» и «сигналах» путались с собственным непониманием, создавая кашу в голове. Он был смертельно уставшим, но сон не шёл. Тело расслаблено, а мысли носились, как стая испуганных птиц. В спальне хозяев замка, двумя этажами выше, царила тихая, уютная темнота, нарушаемая лишь светом одной прикроватной лампы с абажуром цвета старой бронзы. Свет этот мягко очерчивал контуры старинной мебели, выхватывал из мрака складки тяжёлых бархатных штор и отражался в отполированной поверхности темного дерева. Шанкс, уже переодетый в мягкие домашние штаны и просторную футболку с выцветшим принтом какой-то давно забытой рок-группы, сидел на краю огромной кровати, растирая ладонью затекшую шею. От него пахло свежим душем, мятной зубной пастой и лёгким, едва уловимым запахом шерсти и леса — его природный, домашний запах. Михоук стоял у высокого стрельчатого окна, за которым простирался ночной сад, поглощённый синевато-чёрной мглой. Лишь где-то вдалеке мерцали фонари. Вампирский профиль, строгий и отточенный, был вырезан из белого мрамора в золотистом свете лампы — неподвижный, задумчивый, отстранённый. В отражении на тёмном стекле чуть виднелось его лицо, казавшееся лишённым привычной холодной ясности. — Ну как… у него дела? — спросил Михоук, не оборачиваясь. Голос его был ровным, отшлифованным годами самоконтроля, но в самой глубине, в лёгкой хрипотце на выдохе, проскальзывало хорошо скрываемое напряжение. Такое, что уловить мог только тот, кто слишком хорошо знал бы его. — Жив, цел, — вздохнул Шанкс, и в его тоне не было привычной, солнечной легкости. — Но, мышонок... у него внутри сейчас настоящая буря. Сегодня на уроке едва не сорвался. Из-за пустяка ли, из-за какого-то косого взгляда или едкого слова — не знаю. Но чувства его закипают, а он пытается их заткнуть пробкой, да ещё и сверху придавить гирей. Так не работает. Ты же знаешь. Михоук медленно кивнул, его тень на стене качнулась. — Знаю. Он всегда был таким. Считает слабостью любую эмоцию, которую не может контролировать прямой силой. Как будто всё в мире решается кулаком или лезвием. Всё остальное — неполноценный шум. — Кого же он мне напоминает этим? — Шанкс невесело усмехнулся, уголки его губ дрогнули в горькой улыбке. — Но это ведь не просто эмоции, — он потёр лицо. — Это... ты же видишь, что происходит? Он же в него, прости господи, вмордался. По самый загривок. И сам от этого в панике, потому что не понимает, что с ним творится. А природа, мышонок… природа берёт своё. Она не спрашивает, готов ли он, понимает ли он, хочет ли он этого. Она просто есть. И её сигналы становятся только громче. В комнате повисло тяжёлое молчание. Михоук, наконец, оторвался созерцания ночи и повернулся к Шанксу. В его жёлтых, соколиных глазах, обычно таких непроницаемых и острых, светилась сложная, многослойная смесь заботы, глубокой усталости и чего-то похожего на вину — той самой, что гложет изнутри, тихо и неумолимо. — Я понимаю, о чём ты, — тихо, почти шёпотом, сказал вампир. — Но я надеялся... что у нас ещё есть время. Что он сначала просто освоится, привыкнет к мысли, что он не один, что он здесь, наконец, дома. А уж потом… Потом мы коснёмся этих тем. Когда он будет готов. — Времени-то как раз может и не быть, — перебил его Шанкс, в чьём голосе впервые за вечер прозвучал лёгкий укор. — Он не просто подросток с гормональным взрывом, Михоук. Он — оборотень. И всё, что с ним происходит, будет в разы острее и ярче. Игнорировать это — всё равно что смотреть на приближающийся шторм, стоя на берегу, и надеяться, что пронесёт. Не пронесёт. Особенно в их возрасте, когда инстинкты... — он запнулся, подбирая слова, которые не будут звучать как приговор или похабный анекдот, — ...когда инстинкты могут проснуться внезапно, мощно, сметая всё на своём пути. Нужно готовить его. Говорить с ним. Объяснять, что это нормально, что с этим можно жить и как именно. А не делать вид, что ничего не происходит, пока он не наломает дров или не нанесёт кому-нибудь вреда. В том числе и себе. Михоук закрыл глаза, глубоко, с напряжением вздохнув. — Ты прав, — наконец-то, с усилием, выдохнул он, и это признание далось ему нелегко, словно он вытаскивал из себя занозу, впившуюся очень глубоко. — Я... откладывал этот разговор. Считал его слишком личным, слишком сложным. Боялся смутить его или, что ещё хуже, напугать. Дать ему ещё один повод ненавидеть свою природу, видеть в ней только проклятие и цепь. — А сейчас он пугается куда больше от незнания, — мягко, настойчиво сказал Шанкс, вставая и подходя к мужчине. Он обнял его за талию, притянул к себе, чувствуя под ладонями напряжение каждой мышцы спины вампира. — Ему нужен отец сейчас, а не стратег или командир. Ему нужно знать, что то, что он чувствует — не позор, не болезнь и не проклятие. Это часть его. Сложная, да. Порой неудобная, даже пугающая в своей силе. Но с ней можно справиться, если понимать правила игры. И ты, — Шанкс слегка отклонился, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, — ты единственный, кто может ему это объяснить. По-мужски. Без прикрас, без осуждения или брезгливости. А я буду рядом. Поддержу. Помогу, если нужно. Но этот разговор — твой. Михоук посмотрел в тёплые, серьёзные глаза Шанкса и увидел в них не упрёк, а чистое беспокойство — за него, за Зоро, за их хрупкую, только начавшую складываться семью. Он медленно поднял руку и положил свою холодную, бледную ладонь на щеку своего рыжеволосого жениха. Кожа под его пальцами была тёплой, живой, слегка шероховатой от вечерней щетины. — Хорошо, — отозвался он твёрдо. — Завтра. После завтрака. Мы поговорим. Шанкс облегчённо выдохнул, и всё его тело слегка обмякло. Он прикрыл глаза, прижимаясь щекой к прохладной ладони. — Молодец, — с безграничной любовью прошептал Шанкс это слово, ласково улыбнувшись. — Да какой там… Михоук потянул его к себе, прижался лбом к его крепкому, тёплому плечу, уткнувшись носом в ткань футболки. В этом жесте была непривычная, почти детская потребность в утешении. — Это моя обязанность. Я просто… Надеялся уберечь его от лишних сложностей ещё на какое-то время. Дать ему передышку. — От некоторых сложностей, дорогой, не убережёшься, — прошептал Шанкс в его темные волосы, нежно поглаживая любимого по спине, чуть не задерживая дыхание от редкости такого проявления чувств. Михоук был скуп на такие моменты нежности, и каждый из них надо было ловить и беречь. — Их нужно просто пройти. Вместе. И не надо себя винить, хорошо? Ты сделал всё, что мог, с тем, что знал и чем располагал. —…Не буду этого обещать, — глухо пробурчал Михоук в его плечо. Шанкс усмехнулся, отрывая хмурое лицо Михоука от своего плеча, и нежно, почти невесомо поцеловал его в кончик носа. — Спасибо за честность, конечно, но я хотел бы услышать другой ответ, — сказал он, и в его глазах играли искорки. — Хочешь, чтобы я тебе врал? — Михоук приподнял бровь, но уголки его губ дрогнули в еле заметной улыбке. — О, ни в коем случае, мой любимый вампир-врунишка, — Шанкс рассмеялся тихим, счастливым смехом и, взяв его за руку, потянул к кровати. — Ты можешь врать кому угодно. А со мной будь таким, какой есть. Со всеми своими тревогами, виной и этой своей… ледяной серьёзностью. Я со всем справлюсь. В своей комнате, утопая в мягких подушках и под тяжёлым, тёплым одеялом, Зоро наконец перевернулся на спину и уставился в тёмный, высокий потолок, где призрачными пятнами ложились бледные отсветы лунного света, пробивающиеся сквозь неполностью задёрнутые шторы. Тело было расслаблено после долгого душа, мышцы приятно ныли от усталости, но внутри всё так же бушевал невидимый шторм. Он был всё так же смущён, потерян и взвинчен до предела. Но, засыпая, он поймал себя на странной мысли: завтра будет новый день. Выходной. Никакой академии, никаких уроков, никакого вынужденного соседства за одной партой. Целый день, чтобы… чтобы что? Разобраться в мыслях? Вряд ли. Но хотя бы перевести дух. Остановиться. И, возможно — совсем уж призрачная, едва мерцающая надежда — хоть что-то в этом водовороте непонятных, пугающих чувств начнёт наконец-то приобретать хоть какие-то, самые смутные, заметные очертания. Не ясность, нет. Но хотя бы направление. Он закрыл глаза, и последним смутным образом, проплывшим перед погружающимся в сон сознанием, стал не насмешливый оскал или язвительная ухмылка. Это был тот самый, пойманный случайно, мимолётный взгляд — голубой, на миг потерявший всякую защиту, всякую маску надменности или раздражения. Чистый, удивлённый, почти что… вопрошающий. Из-под светлых, опущенных ресниц.