В один день, по отдельности, вместе

      Глава 14. Аю и засады       Восхищение не всегда отдаётся заслуживающему того человеку. Особенно часто это встречается среди братьев. Тазажурек научился мухлевать во всех азартных играх, которые были известны в тёмном мире, ещё до того, как научился нормально читать. Читать оказалось не так важно, как видеть одобрение в глазах старшего брата, слышать, как он им хвастается перед друзьями, и просто иметь право быть рядом с ним. Будучи младшим, Тазажурек брата боготворил. Брат был сильным, красивым, благородным, весёлым, он пользовался уважением, о нём ходили байки… Но, разумеется, в действительности, которая была маленькому Тазажуреку недоступна, Сункар из Шабындыктагы-ауыл был простым бандитом и вором. Не самым удачливым, не самым влиятельным. Но так ли много надо ребёнку, чтобы кем-то восхищаться?       Тазажурек таскался за братом, как пришитый. Ему нужно было отвесить не шуточного тумака, чтобы пацанёнок остался дома и не лез на рожон, хотя и домой он не шёл, а бродил по улицам и дурил всех встречных игроков то в карты, то в кости. Тазажурек дерзил при первой возможности, ввязывался в драки и целые улицы называл “своими” - хотел быть как брат Сункар, таким же дерзким, таким же “влиятельным”. Брату это, пожалуй, льстило, и он старался не думать о том, что Тазажурек когда-нибудь совсем вырастет и увидит мир чуть иначе, с позиции мелкого человечишки, чей срок короток, а возможности ограничены.       А потом брат поскользнулся.       У Сункара был друг. Звали его Ессиз-Ит. Бешеный пёс. Тазажурек к нему дико ревновал. Ессиз-Ит участвовал во всех авантюрах, которые устраивал его брат (если был в состоянии стоять прямо в нужный момент). Более отбитого бандита во всей области было не найти. Однажды Ессиз-Ит ограбил дом во время послеобеденного сна, а когда последнее было вынесено, поджёг его. Его в жёстких выражениях спрашивали, зачем? Бешеный ответил, что его разозлило, как спокойно и беззаботно спали люди, которых он обчистил. Их беззаботность он тоже хотел украсть.       Ессиз-Ит был отбитым на всю голову. Но Тазажуреку казалось, что он, этот странный, серый, злобный бандит восхищался Сункаром так же сильно, как сам Тазажурек. Нет, немного иначе… Ессиз-Ит за Сункара убить был готов. И убивал. Они часто ели из одной тарелки, они могли завалиться посреди ночи после успешного дела и без задних ног спать на одной постели. Тазажурек видел, какими глазами Ессиз-Ит смотрел на его брата и, тогда ещё мелкий и зацикленный на своём, не понимал, почему Сункар держал этого человека рядом, почему ему доверял. Это было как носить в кармане нож без обмотки.       Однажды брат поскользнулся и угодил на ледяную глыбу.       Сункар убивал дважды. Оба раза - в один день. Что-то пошло не так, торговец не пожелал отдавать деньги, поднял шум, сопротивлялся… когда Сункара поймали,       перепуганного, всего в крови, и когда оружие нашли, его приговорили к смерти. Сункар был восхитительным, красивым и дерзким, но судьям всё равно, они носят повязки на глазах. В Шарте смертная казнь давалась за второе убийство. Он не только убил двоих, но ещё и попался.       Главное правило тёмного мира: не попадайся.       Никто не пришёл на выручку. Ессиз-Ит сорвался в запой. Он ничего не мог сделать. Тазажурек тоже ничего не мог. Верить не мог, противиться не мог.       Ещё несколько лет ему снились ледяные башни. Он не хотел думать о них, не хотел себе ничего представлять, ни единой секунды, бежал от любых упоминаний, и его ужас настигал его в беспамятстве.       Всех смертников заводили в ледяные башни. Конвой заносил их на самый верх по винтовой лестнице, и несколько человек в специальных ботинках сгружали бессознательное тело на ледяную глыбу, которая нависала на одной из стен. Глыба образовывалась из потока воды, который специально подавали к верхушке, и застывала в надёжный выступ почти в два метра. Конвой оставлял приговорённого и спускался вниз той же дорогой. На выходе пара крепких мужчин поворачивала специальный механизм, и ступени башни с громовым эхом отъезжали в стену, оставляя после себя лишь борозды на гладкой стене. А потом башню просто нагревали. Лёд таял. Приговорённый падал и разбивался насмерть.       Если ты нарушаешь общественный договор, тебя ждёт медленная смерть от одиночества и ужаса. Кажется, такой была идея.       Тазажурек не знал даже, где был похоронен его брат. Он вырос таким же красивым, таким же дерзким и, как Сункар тайно предполагал, очень быстро узнал чувство беспросветной тоски от конечности собственного жалкого бытия. А Ессиз-Ит стал зваться Суретсалу-Итом.       Тоска у них, видимо, была на двоих. Хотя, у Суретсалу-Ита немного иная…       - Прошу прощения, - сказала Аю, глядя хозяину в глаза. - Я повела себя грубо, устроив этот погром в вашем доме. Мне очень жаль.       Хозяин измерил её взглядом. Хмыкнул. А потом влепил крепкую пощёчину, да так душевно, что у Аю дёрнулась голова и кончики кос взметнулись из-под платка. От напряжения, кажется, в комнате затрещали стены. Секунда, вторая, третья... Аю повела челюстью, проверила языком зубы. Хозяин внимательно её разглядывал. Ничего больше не сказав, Аю прошла мимо, вниз по лестнице и навстречу солнечной улице, прочь с постоялого двора.       Сцену между Тазажуреком и Суретсалу-Итом она увидела уже снаружи. На Жарамсыза в тот момент было страшно смотреть. Казалось, он мог бы сдавить могучими руками башку бандиту и лопнуть её, как арбуз. Но он просто стоял и смотрел, как Суретсалу-Ит, в последний момент, в дверях, схватил мальчишку сзади за шею и впился в его губы. Спустя невероятно долгое мгновение, в котором звенели невысказанные вопросы, горькие упрёки и бесконечно опоздавшие признания, Тазажурек ответил - он укусил.       Аю, наблюдавшая за всем с откровенным удивлением, подумала, что Суретсалу-Ит вовсе не почувствовал боли. Боль в нём уже была, она плескалась в глазах, она затопила всё в том момент, когда он воскликнул “Ты?!” наверху, в той комнате. Тазажурек был очень похож на брата. Он чуть не откусил бандиту язык и, яростно утирая губы, толкнул его прочь. Тот ушёл, ни разу не обернувшись.       Эдимисурет был как маленькая картина акварелью: мечтательно прекрасен, если не слишком вглядываться. До самого заката путники просидели на верхних ступенях лестницы, наблюдая за тем, как менялся город вслед за бегом солнца. Тазажурек рассказал про Сункара. Никто у него объяснений не требовал, но откровения вовсе не ждут, чтобы их пригласили. Они рождаются и терзают человека до тех пор, пока не изольются в мир, материализованные в чернильных словах или звуках.       - Маленькая у нас всё-таки страна, - пробормотал он под конец, уже чуть более повеселевший. - Куда ни пойдёшь, везде на старых знакомых нарвёшься.       - Ага, - согласилась Аю, провожая глазами небольшую ячейку местных ар-ождан, которые служили в каждом городе и обеспечивали покой и порядок. - Так что и мы с вами когда-нибудь пересечёмся.       Жарамсыз тяжело вздохнул и покачал головой.       - Шынайы, куда тебя несёт, в самом деле…       Аю не была мастером прощаний. Она пожала плечами. Тазажурек, только что вывернувший душу наизнанку, растерянно хлопал глазами. Дети, они так легко определяют, кто свой, а кто чужой. Он-то уже полагал, что Аю стала частью их команды. Аю же, пожав им руки, просто… ушла.       На следующий день Аю ела яблоки в роще у старого рынка. Она смотрела по сторонам, выглядывая лысого человека в белых штанах, или того, кого окликнули бы как “Далажелы”. Яблоки были кислыми, не слаще, чем её собственное настроение. Она просто проверяла. Аю ни секунды не верила, что в роще появится человек, которого якобы сдал Суретсалу-Ит. Может быть, пятнадцатый день был вчера. Может быть, полу-правда состояла в чём-то другом. В любом случае, след обрывался. Кто бы ни торговал байлады в Шарте, она не могла их найти. Не в одиночку. Не когда Арнайы коргау рыскали по городам в её поисках.       Аю сгрызла яблоко до тонкого остова, зажатого двумя пальцами, а затем съела и его, зубами растирая горечь косточек. Она могла снова повернуть к Орталыку. Только это не было освобождением. Это было неудачей.       В лагере их учили: “мы зачастую слабее всей массы окружающих нас обстоятельств; если ты не можешь продавить под себя мир - отпусти; не сегодня”.       “Отпусти”, - приказала себе Аю, медленно и неуверенно выдыхая. Она потёрла нос, поправила соломенную шляпу. Ещё раз вздохнула. На указателе у дороги с той стороны рощи было написано “Орталык, n-километров”. У Аю всегда было чувство, что, куда бы она ни сворачивала, она всегда стремилась по этой стрелке, указывающей “Орталык”.       Раз реальность не проминалась под неё в этой точке, нужно было переносить давление на другую.       - Сдачу оставьте, - сказала Аю, запихивая свёртки с едой в свою новую дорожную сумку.       Она покинула рынок, нагруженная водой и снедью, и пока местные жители спокойно шествовали мимо по своим делам, озабоченные каждый своей маленькой жизнью и своими не решаемыми проблемами, Аю с уверенностью катящегося с горы камня вышагивала в сторону большака на Орталык. На ходу она жевала пирожок с яйцом и луком.       Ей казалось, что одна только мысль о возвращении в столицу делала её непобедимой.       Большак, как и все подобные дороги, был выложен плиткой, но от того не стал менее утомительным или пыльным. Аю, глядя на стремительно серевшие одежды, начала       прикидывать, где она могла достать хотя бы ослика. Её коварные размышления прервал вполне характерный звук приближающихся со спины колёс. Аю развернулась. На неё резво катилась запряжённая телега, которою правил крепкий парень. По его одеждам и манерам легко было узнать жерондеу. Аю упёрла руки в бока и с весёлым прищуром встала посреди дороги.       Лошадь остановилась, не добежав до неё какие-то полметра. Аю подмигнула четвероногому и заглянула животному за спину.       - Эй, молодой человек, - сказала она, глядя на возничего, - а не ты ли моя удача?       Парень лениво и немного агрессивно ответил:       - Я уже женат.       Аю сделала большие глаза.       - Я тоже, - сказал она серьёзно. - Ты куда едешь?       Он был жерондеу, она выглядела как жерондеу, но парень на телеге всё ещё колебался выкладывать Аю всю свою подноготную. Видимо, он был достаточно умён, чтобы не доверять кому-то только потому, что они были из его “племени”       - До города, - он кивком указал в какое-то неопределённое далёко. - Товар продать.       Аю подошла поближе, облокотилась на деревянный бортик. Между пальцев она держала золотую монету, ловко перекатывая её от одной костяшки к другой.       - Можно я к тебе телегу запрыгну, к твоей капусте? - спросила она. - Я сохраню силы, ты заработаешь денег.       - Не уверен, что конь выдержит такую ношу.       - Эй, что сразу обижать-то?       Что бы ни говорил, а молодой человек в одеждах жерондеу призадумался. Он морщил загорелое лицо, и тёр спрятанную за серым воротом шею.       - Красивая, а… - как будто даже с досадой сказал он, косясь на Аю. - Ладно, залезай. Только не болтай, не люблю болтливых.       Аю улыбнулась во все 32 своих острых зуба и помахала ещё одним пирожком.       - Мой рот будет очень занят.       Так Аю из Жерлеу и продолжила свой путь, пристроившись среди мешков с капустой, закинув руки за голову и посапывая как настоящий воин шынайы, который должен был спать где угодно и когда угодно, чтобы могучее тело восстанавливалось от жизни. Сквозь сильную (пожалуй, даже слишком сильную) тряску телеги ей снились обрывочные сны: снег в руках, птицы в клетке, золотое солнце на гладкой коже, собака, воющая среди горных льдин.       На одной из особо возмутительных кочек Аю резко открыла глаза и потёрла лицо. Большак пошёл по лесам, и по обе стороны от телеги возвышались могучие вязы. Телега, которая неслась до сего момента чересчур быстро, начала замедляться. Аю сочувственно похлопала крепкий бок надутого мешка с капустой. Если у неё уже начала побаливать спина, что можно было сказать о состоянии овощей?       Аю села поудобнее и стала разминать шею и руки. Лес по сторонам был восхитительный, и она не стеснялась выражать свой восторг вслух, восклицая и постанывая от удовольствия. Особенно ей понравились дятлы: очаровательное сочетание цветов; белый, чёрный, красный…       Телега встала.       - Что, приехали? - Аю удивлённо обернулась к торговцу. - Не вижу съезда к городу.       - Надо отлить, - коротко ответил парень и без лишних комментариев ушёл по насыпи к деревьям. Здоровый такой муж, он смешной походкой скрылся в листве.       Аю усмехнулась себе под нос, покачала головой и всё-таки рассмеялась в голос. Какой торговец обращался бы так со своим товаром?.. Она осторожно отложила соломенную шляпу на наиболее устойчивый мешок капусты и тоже слезла с телеги. Тряхнула ногами, размяла стопы.       Торговец вернулся быстро даже для мужчины, будто у него завязок на штанах не было, и совсем уж чудом было то, что с собой из леса он вывел ещё пять таких же мужчин. Они неторопливо раздвигали ветви, и высокая трава скрадывала звуки шагов.       - Ты почковаться что ли умеешь? - пробормотала Аю, из-под бровей глядя на эту группу, медленно обступающую её и телегу.       - Ложись, - последовал приказ. - Лицом в землю, ноги расставить, руки за голову.       Люди вокруг неё были одеты как жерондеу, просторные тряпки, повязки на лбу, шляпы, но теперь, отчётливо видя их повадки, движения и осанку, их профессионально-настороженные глаза, Аю ни секунды не сомневалась в том, что перед ней стояли коргаушы. Ситуация, в целом, была предсказуемой, но Аю как-то не ожидала попасться им настолько скоро.       - У меня такое чувство, что вы меня с кем-то перепутали, - сказала она. Просто чтобы проверить реакцию.       Один из воинов фыркнул и положил руку на рукоять меча.       - Мы прекрасно тебя знаем, - сказал другой. - Спим с твоим портретом под подушкой. Аю из Жерлеу, предатель и убийца.       У всех этих парней на поясе были мечи.       - Как лестно, - вздохнула Аю. Она с наигранным упрёком посмотрела на “капустника”.       Тот вины не чувствовал:       - Матриарх послала нас за тобой.       “А вот это ты брешешь”, - подумала Аю. Мысль была злая, резкая, непримиримая, как вся её готовность сопротивляться чужому мнению. Но внутри, чуть левее грудины, что-то неприятно сжалось, точно от тоски. Аю ненавидела это чувство.       - Лицом в землю, - повторил один из коргау. - Никто не велел доставлять тебя живой.       Это чувство тоски. Аю его ненавидела.       Коргаушы сразу почувствовали, что что-то изменилось. Медленно ведя языком по кончикам зубов, Аю внимательно осмотрела каждого из них. “Я тебя умоляю” выражало её хищное лицо. Злая ирония высмеивала их в каждом шрамике, в каждой веснушке. Коргаушы скрыто переглянулись. Женщина перед ними, она всегда была такой высокой? Всегда ли её кулаки были так сжаты?       На беду этого отряда коргау, Аю не была ни голодной, ни загнанной, ни избитой. Она не была одна против всей охраны дворца. И она по горло была сыта всеми этими людьми, которые вставали между ней и Орталыком, по горло сыта всеми бандитами, путниками, работорговцами и несчастными в беде.       От коргау, видите ли, не требовало доставлять её обязательно живой.       Несомненно, этот вид войск не до конца представлял, кто такие шынайы. Аю как раз была в настроении устроить полноценный экскурс.