В один день, по отдельности, вместе

      Азгыруш знал этот мир полвека. Он находил сие знакомство весьма приятным, не идеализируя при том отвратительные, банальные и, зачастую, утомительно-долгие эпизоды, характерные для любой заурядной жизни. Азгыруш не считал себя заурядным, поэтому каждый его день был строчкой в эпосе о герое невиданной дерзости и красоты. По крайней мере, он старался сделать их таковыми.       По утрам Азгыруш совершал пробежку. Именно совершал, ибо это было зрелище, достойное ежегодных спортивных соревнований. Его маршрут пролегал по рваным окраинам Орталыка - тем улицам, где дороги ещё были покрыты булыжниками или щебёнкой, а не переходили в грунт и грязь. Азгыруша узнавали. Владельцы лавок и пекарен, старушки-жаворонки, дежурившие дауысы, проснувшаяся к завтраку детвора - все махали ему из окон, улыбались, когда он пробегал мимо. «Будто орёл летит», вздыхали женщины.       Рядом с Азгырушем всегда бежал один из самых успешных окуши коргау-тузу. Друзья Азгыруша из коргау-тузу прикладывали немало усилий, чтобы подобрать эскери-сарапши парня с самыми объёмными лёгкими. Его задачей было за полтора часа пересказать главному для коргаушей человеку об основных новостях Шарта. Парни бежали рядом с Азгырушем и докладывали всё по памяти; учили они всё, разумеется, в ночь. Им нужно было слушать внимательно: иногда этот мощный мужчина выдыхал “дальше”, и тему нужно было сворачивать, переходить к следующей. Азгыруш ценил своё время. Оно всегда должно было приносить ему пользу или удовольствие. Были, конечно, окуши, которые не справлялись. Они хватались за бок, задыхались, или их памяти не хватало на то, чтобы запомнить новости объёмом на полтора часа рассказа. Азгыруш терпел их до конца пробежки, вида не подавал и был приветлив, но отсылал таких парней обратно в коргау-тузу в тот же день. Они редко добивались потом высоких постов. Все наставники в коргау-тузу когда-то были соратниками или подчинёнными Азгыруша. Разумеется, все они считали себя с ним друзьями.       Последние несколько лет Азгыруш всегда забегал в цветочную лавку и, радушно поприветствовав хозяйку, заказывал букет. В зависимости от его предпочтений в тот или иной день, в комнату Жылан доставляли розы или полевые цветы. Азгыруш поимённо знал и цветочницу, и пекарей, и часть детей, что махали ему по утрам. Он говорил: “они хотят видеть меня так же сильно, как хотят, чтобы я видел их”.       Азгыруш совершал омовение дважды в день: после пробежки и перед сном. В первом случае компанию ему составлял его доверенный секретарь. Пока Азгыруш плескался в бассейне и сушил густую шевелюру, секретарь зачитывал ему почту; всё, кроме писем, скреплённых красным сургучом. Секретарь же записывал продиктованные ответы. Чаще всего основной текст он с лёгкостью мог предсказать, однако Азгыруш утруждал себя весьма личными оборотами и пожеланиями, что делало каждое письмо особенным.       Уже три недели, как Азгыруш принял для себя новое правило и неукоснительно его соблюдал - каждый третий день завтракать вместе с дочерью. Не до конца было ясно, какое именно значение эскери-сарапшы придавал этому ритуалу, однако всем вовлечёнными приходилось относиться к нему с повышенным вниманием. Азгыруш каждый день слегка смазывал свою бороду сандаловым маслом - и сандаловое масло всегда должно было быть в его покоях; Азгыруш не пил парное молоко, и не дай небо кому-то на кухне не прокипятить молоко перед подачей на стол; Азгыруш назначал своим подчинённым встречи по определённым минутам - тринадцать часов двадцать две минуты, четыре часа восемь минут, - и мало было коргаушей, готовых разочаровать его и столкнуться с последствиями.       - Я слышал, тебя совсем завалили докладами?       - Как сказать... Скоро о мешках с почтой, которые каждое утро тащат в мой кабинет, будут слагать легенды.       В этот раз, по настоянию Жылан, стол накрыли прямо в кухне. Огромная деревянная столешница блестела от долгих лет использования, и на ней весьма не к месту смотрелись серебряные приборы изысканной работы. Повара и служки сидели по углам, тёрли котлы, мяли фартуки и смотрели на завтракающих со смесью умиления и страха. Они сделали всё в лучшем виде, гордились собой, но где-то глубоко отдавала ужасом мысль, что могло высокопоставленным лицам что-то прийтись не по вкусу.       - Ты одобришь прошение о постройке дорог в Бутак-Жука? - спросил Азшыруш, по-простецки макая пряник в кефир. - Сколько отчётов я читал, коргаушы всегда нелестно отзываются о тамошних улицах. Я в Бутак-Жука сам был всего пару раз, но помню, что опыт получил неприятный. Даже лошадь было жаль, по таким ямам гнать бедолагу.       - Бутак-Жука? - Жылан задумалась. - Да, кажется, было что-то такое. Не припомню, что бы заносила в записную книжку.       - Ту самую книжку, которая у Туншыгу?       - Да. Ты же знаешь, я приверженица минимального количества важных вещей.       Азгыруш покачал головой, будто пасовал перед величайшей загадкой мира, согретого солнцем.       - Кажется, это первый человек, которому ты так доверяешь.       - Иногда нужно рисковать, - Жылан пожала плечами и с улыбкой запустила ложечку в яичную скорлупу, выуживая жидкий желток.       - Почему именно она? Та же Намыс кажется мне более верной.       - Интуиция. Ты ведь так же выбираешь себе окушы в приближённые?       - Личные дела я тоже читаю.       - И, независимо от содержания бумажек…       - ...я выбираю тех, кто приглянулся. Но ты ведь оставила себе запасной вариант? У тебя всегда должны быть рычаги.       - Разумеется, папа. Я помню все твои уроки. Особенно те из них, что ты давал в тайне от мамы.       Азгыруш усмехнулся и без интереса посмотрел на тарелочку сухофруктов. За ним была вина: он часто разговаривал с Жылан о взрослых вещах, когда она была ещё совсем маленькой, не старше двенадцати лет. Тогда ему это казалось правильным: влить в ребёнка истины, которые стали бы её представлениями о мире, которые защитили бы её от боли, сформировали бы её броню. Он и не помнил уже всего, что наговорил ей. Жылан была маленькой, смотрела умненькими глазами и не задавала вопросов. Это подкупало. Он не знал, что она обдумывала наедине, молча. “Иногда приходится пачкать руки, чтобы что-нибудь сделать. Главное - помой их, прежде чем сесть за общий стол” - пять лет. “Не бей в спину тех, кто не ударит в спину тебя” - девять лет. “Честь дороже жизни, но очень сложно определить, когда честь полностью сломлена. Честь умирает, когда человек не может больше подняться” - пятнадцать лет.       Азгыруш смотрел на дочь через стол. На груди её сверкало знакомое ему ожерелье. Когда-то он качал её на коленях и представить себе не мог, что она пересядет с них на трон.       - Если встанет выбор, - сказал Азгыруш, - я советую тебе вынести вопрос о финансировании в сенат.       - Я подумаю.       - Всем нужны хорошие дороги. Люди их заслужили.       Жылан подпёрла голову ладошкой. С тех пор, как она стала матриархом, процент мыслей, которые она выпускала из своей головы, резко снизился. Они толпились теперь, запертые и не давали ей спать. О дорогах она, впрочем, думала в последнюю очередь. Людям всегда что-то было нужно, и они отличались тем, что замечали только плохое, так как удобства не доставляли им дискомфорта. Жылан начала записывать то хорошее - объективно, - что сделала, чтобы не потерять смысл собственной жизни в череде непрекращающихся проблем. Ей было даже любопытно, почему её отец помнил о дорогах в небольшом городке Бутак-Жука. Была ли причина той же, по которой он утруждал себя запоминанием имён всех поваров в этой кухне, подробностей жизни друзей семьи и сенаторов?       - Ты мудр, - вздохнула Жылан. - Я послушаю тебя. Дороги, значит, дороги.       Азгыруш ни на секунду не купился. Он с невесёлой усмешкой закинул в рот пряник и проговорил:       - Да конечно. Мудр, как же. Ты не принимаешь никаких советов, только если они не сходятся с твоими собственными убеждениями. Самое большее, что может сделать твой бедный отец - указать тебе на вещи, ускользнувшие от твоего внимания.       - Ты ведь так не считаешь, - возразила Жылан; мягкая, покладистая, она выедала яицо до самой скорлупы. - На твой взгляд, мне катастрофически не хватает опыта. И ты прав в этом.       Азгырушу и Жылан никогда не было так сложно друг с другом, как последние три недели. Ожерелье матриарха сняли с холодного тела матери Жылан, почистили, проведи над ним ритуал, а потом оно несколько дней лежало в сундуке. Подчиняться было некому. Азгыруш и Жылан всегда подчинялись - поклонялись, - матери и тепло заботились друг о друге. Когда горе общее, одно на двоих, заботится тот, кто сильнее. Азгыруш счёл себя более сильным. Он принял эту роль - роль спасителя, хранителя, единственного и беспрекословного опекуна, - с естественной готовностью воина и лидера. Даже когда на Жылан надели ожерелье матриарха, заключавшую в себе невиданную мощь инсигнию, он вёл себя так, будто собирался всюду носить её на своих руках. Жылан и её ожерелье.       Жылан прекрасно могла ходить без него. Им обоим от этого было тяжело.       Жылан встала из-за стола, чем привела в смешение весь персонал кухни, и подошла к отцу, чтобы обнять его. Азгыруш хотел оберегать её. Его взгляд был таким мягким, что она чувствовала, как чужая любовь перехватывала ей горло; а ведь от зычных приказов Азгыруша у коргаушей иной раз коленки стучали. Тысячи бойцов коргау боготворили этого человека, веря, что он определял предателей по запаху; уверенные, что он мог нарисовать подробнейшую карта Шарта среди ночи; зная, что он человек чести. Жылан погладила отца по белой гриве волос и крепко поцеловала в щёку.       - Спасибо за завтрак, - сказала она. - Я пойду. Дела не ждут.       Азгыруш поцеловал её пальцы и отпустил, с пониманием.       - Письма, письма, письма…       - Будто у меня одной здесь полно ответственности, - пропела Жылан и, прострелив сердца поваров благодарной улыбкой, покинула кухню.       Однако, Жылан не пошла в свой кабинет. Она свернула из большого холла в дворцовые лабиринты и спустилась на небольшой закрытый двор. Там уже вовсю ржали лошади.       Свиты набралось человек десять, как раз по дворцовому протоколу. У всех, в соответствии с личным телепатическим распоряжением матриарха, при себе было крайне мало вещей, которые, будучи туго свернутыми, помещались в небольшой ранец. Дворцовые лошади, лощёные, радостные, будто дети богатых и любящих родителей, едва не гарцевали от возбуждения. Их шерсть блестела на солнце. Таким же золотым блеском отливала кожа большинства женщин на дворе. Только у Намыс среди них всех не было татуировок; увидев матриарха, спускающуюся с галереи, она воодушевлённо замахала белыми руками.       - Госпожа Жылан, - закричала она, приложив ладошки ко рту, - а куда мы едем?       Женщины посмотрели на неё долго и изучающе, выбирая между удивлением и осуждением. Ни одна из них не стала бы орать, пока могла обратиться мысленно. Впрочем, каждая хотела бы задать тот же вопрос. Матриарх, впрочем, лишь загадочно молчала.       «Приветствую, - первая женщина, встретившая Жылан внизу лестницы, положила руку на сердце и низко склонила голову. - Это большая честь сопровождать вас, матриарх».       «Суйыспеншилик, - Жылан быстро коснулась груди и, вместо поклона, сердечно улыбнулась, проникновенно глядя в глаза, - я весьма рада, что ты составишь мне компанию».       «Вот только всем им интересно, как долго нужна их компания и до куда», - Туншыгу ненавязчиво отодвинула Суйыспешилик и помогла Жылан надеть её ранец.       «Разумеется, - рядом с Жылан появилась Айкоз, - мы оставили посты. Я оставила целый город на заместителя. При всём уважении, хотелось бы знать, что ждёт нас впереди, чтобы оставить распоряжения».       Суйыспеншилик согласно кивнула.       «Сомневаюсь, что это короткая увеселительная прогулка».       «Почему же? - Намыс лукаво заулыбалась, - весело нам будет однозначно!»       Жылан вздохнула и запрыгнула в седло. Её платье, платье к завтраку, не подходило для верховой езды, и она была точно принцесса, которую похитили чужеземцы. На неё смотрели с ожиданием.       “Мы не отправляемся с главной площади, - заметила одна из женщин. - Это значит, кроме матриарха во всём Орталыке никто не знает, куда мы едем”.       “Или, - подхватила вторая, - скорее, никто кроме нас в Орталыке не знает, что матриарх куда-то едет”.       - Льстит, не так ли? - Намыс подмигнула им и взлетела на свою лошадь.       “Никакой определённости, уважаемые, - сказала Жылан; слабая улыбка играла в уголках её глаз. - Если вам когда-то казалось, будто вы знаете будущее, можете отбросить это заблуждение прямо сейчас. Вы приехали сюда, значит, вы готовы идти за мной. Если вашей уверенности во мне недостаточно, чтобы следовать за мной вслепую, вы свободны уйти, - она махнула рукой в сторону галереи. - Перекусите в столовой и можете возвращаться к своим планам и своим городам».       Туншыгу кивнула, и на любом другом лице, кроме её спокойной маски, сверкнул бы оскал:       - Расскажите потом друзьям, что матриарх звала вас с собой в поход, но вы были настолько принципиальны, что отказались.       Две охранницы налегли на поручни подъёмного механизма, и ворота малого двора заскользили вверх, открывая путь в каменную улочку. Эта улочка могла бы быть частью лабиринта из старых легенд; лабиринта песчаного цвета стен, высокого неба и надежды на каждом повороте. Жылан повернула свою лошадь, намереваясь идти вперёд, как вдруг что-то живое выросло прямо перед ними, едва не расплатившись за это целостью костей. Мужчина бросился Жылан наперерез, почти под копыта, и по стенам Дворца поскакали солнечные зайчики, разбежавшиеся от ожерелья.       - Позвольте мне пойти с вами!       Перед наездницами стоял Гашик; тот самый коргауш, которого отец Жылан называл “приближёнными”. Его голова была запрокинута, и лицо казалось ещё бледнее чем обычно, со всеми его тенями у впалых щёк, скул, и глубокими линиями у уголков глаз. Туншыгу, узнав его, закрыла лицо ладонью.       - Отвага от слабоумия? - спросила Жылан.       Гашика не смутил её тон.       - Матриарх, мне незачем оставаться в доме, в котором вас нет, - сказал он. - Я живу… Я не смогу защищать вас, не будучи поблизости. Прошу, разрешите мне сопровождать вас. Я готов идти авангардом. Если непредвиденное случится, вы не пострадаете.       Туншыгу набрала в лёгкие воздуха, чтобы прояснить кое-что, но передумала. Остальные женщины делали вид, что они стоят и скучают, позволяя стаду невидимых коров пройти в ворота первыми.       - Замечательно, - Жылан не сводила с коргауша змеиных глаз. Она с раздражением отметила его вытянутые руки. Голос Гашика был полон мольбы, но руки указывали “стоп”, и видно было, что он сдерживал себя, чтобы не схватить лошадь Жылан за поводья. - Зачем тебе это нужно, мы уяснили. Но зачем мне вносить изменения в первоначальные планы, брать с собой лишнего человека? К тому же, того, кого я не приглашала.       Решимость и мольба - два чувства, вектор которых устремлён вперёд. Гашик весь был летящая стрела. Главной была сила, которая влекла его в заданном направлении. Он не думал ни о чём другом.       - Я готов отдать за вас жизнь. И вам даже не нужно положить это в карман. Я могу следовать за вами сам. Ползти, если придётся. Разве… разумно отказываться?       Очень решителен, очень бледен, очень просит. Жылан перебирала в уме возможные пути утечки - как-то же Гашик должен был узнать о том, что она уезжает. Слепое обожание, которое он столь явно проявлял, во многом влияет на мозг, но дар предвидения не развивает. Никто не был предупреждён, за исключением участниц, узнавших о сборе за два часа. Жылан ни слова не сказала сенаторам, а мальчика с запиской Туншыгу должна была отправить к Жерменке минут пять тому назад. Жылан не поставила в известность даже Аспен и чувствовала, кстати, по этому поводу что-то вроде вины или сожаления, так как в некотором степени доверяла Аспен, а доверие, с точки зрения Жылан, нуждалось в особой осторожности. Каждая из присутствующих до последнего была уверена, что является единственной хранительницей секрета, так что не смогла бы выдать его без страха быть первой подозреваемой и навлечь на себя гнев Жылан. Оставался ещё шанс, что Гашик просто следил за ней без устали и шёл следом от самой кухни. При нём не было ранца, а лишняя в их женской группе лошадь, томящаяся поодаль, была запряжена кое-как.       Жылан находила эту неопределённость настораживающей и зудящей, как беспокойство. И именно поэтому она сказала:       - Если тебе больше нечего делать со своей жизнью, можешь присоединиться. В арьергарде. Полагаю, ты понимаешь, что твоя жизнь всё ещё твоя, ты распоряжаешься ею сам, а я виновна лишь в том, что разрешаю тебе делать это в непосредственной близости от меня.       - В переводе, - проговорила Туншыгу, - постарайся не умирать, коргауш. Мы не оценим.       Гашику не нужно было большего. Одержимость, будто хищник под толщей воды, смутным силуэтом проступила во всех его чертах и скрылась.       Одно-единственное лицо в этот момент светилось от счастья - Намыс, будто пятилетняя девочка, смущённо поглядывала на коргауша и кусала губы, будто это могло скрыть её беспардонно радостную улыбку. Туншыгу было её почти жаль.       «Умирать?» - встрепетнулась Айткоз, но никто не обратил внимания.       Орталык заподозрил парад. Затем - пожар. Всадникам редко позволяли пересекать людные улицы на полном скаку. Прекрасные косы женщин развивались за их спинами, украшения и одежды пылали на солнце. Они появились, будто раскаты грома, грохот копыт нарастал, пока не вырывался из-за угла, не заполнял всё вокруг и не затихал, оставив за собой лишь пыль. Впереди шла Туншыгу, беспристрастно прорезая пространство грудью своей лошади. Она ориентировалась в Орталыке, как крысы, и прокладывала дорогу по наименее людным улицам. Из-за её спины, впрочем, по улицам волной неслась мысль: “уступи дорогу”; от её силы у некоторых подкашивались ноги. Группа вырвалась из-за крепостных стен шумным табором и лишь здесь замедлила свой ход - вынуждено.       Почтовая гарпия - эта пятикилограммовая туша, - опустилась Жылан на плечо, и серые перья её хохолка важно закачались от хода лошади. Жылан аккуратно сняла письмо с лапы птицы, спутницы терпеливо держали своих лошадей неподалёку. Объёмный пергамент послала Жерменке (вполне предусмотрительно, ожидая, что Жылан в столице уже могло не быть). На пергаменте были представлены сводные цифры о нападениях зверей. Их число возросло, в предгорьях за последние сутки докладывали о семи. Жылан бегло просмотрела колонки, примечания и протянула письмо Туншыгу. Она потеряла к бумаге всякий интерес.       - Так куда мы едем? - Намыс едва не вывалилась из седла, пока тянула шею, чтобы тоже заглянуть в послание.       - По пути расскажу, - Жылан взялась за поводья. Женщины переглянулись, в сердца их закрались сомнения касательно этичности затеваемой кампании.       Суйыспешилик беспокойно стреляла глазами, она не слишком изменилась с когамдас, разве что стала более настороженной.       - Матриарх вообще имеет право на то, чтобы покидать столицу… вот так?       Жылан пожала плечами.       - Нигде не написано, что нет.              Город Жеберлер пах сладостью. Зефир и карамель, шоколад и леденцы, корица и булочки. Ближайшая пекарня была прямо в том домике, в котором столичные гости остановились на ночь. Они сняли три верхних этажа, заняли двор и оплатили хозяину золотом. Руки, которыми он пересчитывал монеты, тоже пахли чем-то сладким, как яблочный сок.       Обоняние слегка притуплялось спустя какое-то время, но стоило залечь штилю, как головокружительные ароматы снова лезли в нос и рот.       “Ещё два часа, и я убью за кусок копченого мяса”, - Жылан следила за тем, как местные слуги поили лошадей. Животным предстояло ночевать под навесом за неимением лучшего. Айкоз уже отдавал распоряжение касательно ванн, постелей и заказывала ужин. Казалось, будто у неё было шесть рук и она указывала ими одновременно.       “Подозреваю, оно здесь тоже… сладкое, - она даже поморщилась. - Весь город заполнен кондитерскими и булочными”.       Туншыгу и Жылан переглянулись.       “И сахар не в радость, когда у тебя нет выбора”.       “Свобода слаще карамели”.       Они осклабились, убдто две змеи в боевом танце, и обречённо рассмеялись.       Суйыспешилик и Намыс, впрочем, особенности Жеберлер пришлись по душе. В пекарню они наведались в первую очередь и теперь уплетали из бумажного пакета печенье-орешек со сгущёнкой. Суйспеншилик наводила мосты с хозяином, её основной потребностью в жизни было знать всех и обо всех, и, так как она в Жеберлер была впервые, немедленно приступила к заполнению пробелов. Намыс со своим бумажным пакетом сновала туда-сюда, как потерявшаяся лисичка, и вид имела странно-несчастный. Она пыталась угостить Гашика сладостями. Гашик таскал вещи. Сначала он занёс в дом и раскидал по комнатам все ранцы - ранец Жылан в первую очередь, - затем переставил и передвинул всю мебель для удобства женщин. Намыс протягивала ему сладости со словами “Угостись, пожалуйста”, но Гашик, по всей видимости, вряд ли отличал очаровательную Намыс от колонны. То есть в его картине мира они имели примерно одинаковое значение. Он курсировал по лестнице вверх и вниз. Жылан наблюдала за его мельтешением долго и терпеливо. В качестве заключительного аккорда Гашик пустился проверять все окна и двери в доме, в особенности замки на них, и комната Жылан подверглась самому тщательному осмотру.       - Благодарю за твоё усердие, - Жылан сказала это просто чтобы положить происходящему конец. - Теперь мы все… в безопасности.       Всем присутствовавшим в гостиной представилась возможность наблюдать за тем, как воодушевлённый и опасный коргауш расцвёл от радости, будто дитя. Ни с чем нельзя было спутать его глаза - глаза безнадёжно влюблённого дурака. Намыс тоже видела их. Орешки со сгущёнкой сразу ей разонравились.       Туншыгу подошла к Намыс со спины, мягко приобняла за плечо и запустила руку в бумажный пакет.       “Он никогда не будет смотреть на тебя так, как на неё, - Туншыгу выудила печенье и разглядывала его, зажав между двумя пальцами. - Если тебе вообще когда-нибудь удастся заставить его на тебя посмотреть. Ты никогда не будешь такой совершенной, как Жылан. Каждая грань её человечности - это огранка, созданная богинями. Кто с таким сможет сравниться? Смирись уже, Намыс. Играй дальше в свои несерьёзные игры, - печенье мягко разорвалось под давлением пальцев, и сгущёнка вязко потекла наружу, по коже. - Всё, что можно было бы получить от Гашика, уже положено к ногам нашего матриарха”.       Одеревеневшее тело Намыс двигалось уже не так плавно, и губы её болезненно дёрнулись, словно, сжатый в одну секунду, с них сорвался и потух горестный, долгий-предолгий крик. Она слегка повернулась и съела орешек прямо с пальцев Туншыгу.       “Ты много себе позволяешь, - Намыс похлопала по обнимавшей её руке. - Но позже с тебя за это спросят с процентами. Жылан избавиться от тебя, как только ты перестанешь быть ей нужной. Не прогонит, нет, она просто забудет о тебе. А произойдёт это, как только вернётся Аю”.       Азгыруш за глаза называл Туншыгу “чахоточницей”, за её бледность, за тёмные круги под глазами, за взгляд удава. Удивление будто сломало обычную маску бесстрастия, Туншыгу даже отпрянула, и вид её казался особенно глупым из-за поднятой руки. Пальцы блестели от сгущёнки и оставленной Намыс слюны.       “Ты всерьёз думаешь, что Аю вернётся?”       “Похоже, твоя созданная богинями хозяйка рассказывает тебе совсем не так много, как ты думаешь, - Намыс не постеснялась показать, какое удовольствие ей доставляло лицезреть разбитое спокойствие Туншыгу. - Последние три недели я доставала для Жылан копии отчётов коргаушей со всей страны. Это было не так легко, но Жылан настаивала, так что я таскала ей их, как птичка в гнёздышко. Это не кончалось. Жылан ничего не объясняла. Трудно понять, какие именно монстры в её голове отвечают за желание тотально всё контролировать и зачем… Но потом она начала откладывать некоторые отчёты. Я читала их. Ведь там должно было быть что-то особенное, как думаешь?”       “При чём тут Аю?”       “Жылан всегда узнаёт её почерк. Она знает, как Аю мыслит и как она убивает. Аю оставила за собой длинный след. Он тянется по отчётам, как будто по ним волочился умирающий, подволакивая оторванные ноги. Когда я читала сама, я этого не замечала, но Жылан - она узнала. Наша матриарх лишь видимость создаёт, будто не скучает”.       Расколовшаяся маска восстановилась, Туншыгу вытерла руки о первое подвернувшееся полотенце.       “Аю ведь её чуть не убила...” - уточнила она. Туншыгу знала больше, чем Намыс, это было условием существования её мира, но теперь она должна была всё проверить, должна была услышать, как это выглядело со стороны, для непросвещённых.       “Туншыгу, не будь наивной. Мы обе видели их. Даже если бы Аю воткнула в неё этот проклятый кинжал, какая разница? С ними никогда не понятно, драться они собираются или флиртуют. Жылан вернёт Аю. Посадит её под замок, если понадобится. Будет приходить к ней и смотреть через решётку. Как только это произойдёт, ты больше не будешь ей нужна. Снова станешь просто человеком с блокнотом и парой совместных злых шуток”.       Они стояли у лестницы, пока остальные сновали туда-сюда, устраиваясь на ночлег, и души их кровоточили, будто плоть, растерзанная злыми зубами. Они обе чувствовали раны друг друга, боль друг друга, тоску, они сделали это сами, и только когда боль стала совсем невыносимой, Туншыгу снова обняла Намыс и прижалась щекой к её виску. Намыс обвила её талию руками. Иногда боль желанна. Она вытесняет всё остальное.       Суйыспеншилик провела вечер, отмечая на карте города, о которых Жылан рассказала, пока они были в дороге. В каждом из них матриарх собиралась остановиться на несколько дней и разобраться с одним или двумя интересующими её вопросами. Свита нужна была ей по двум причинам: этого требовал протокол, раз; разные женщины могли подобрать ключики к разным сердцам, два.       “Есть ещё кое-что, - добавила Жылан уже в конце. - Но это касается сугубо меня, вы не участвуете. Поэтому я не буду посвещать вас в подробности. Просто имейте в виду”.       Женщины могли бы протестовать, если бы их заставляли ввязаться в сомнительную авантюру или нарушить закон, однако матриарх поставила вопрос так, что они не могли ни возразить ей, ни выдвинуть претензии. Не могли даже обвинить молодую матриарха в сумасбродстве, потому что никакое беспокойство и тревога не позволяли усомниться в её стремлениях и способностях. Только обтекаемое “ещё кое-что” могло означать множество задач, вмещать в себя столько, что всей толпе выпускниц когамдас было бы не под силу. И им сообщили об этом, чтобы они не путались под ногами. Суйыспеншилик сидела над картой и думала, что могла бы вовсе не ложиться спать. Она думала: “Что есть такого, что матриарх не может поручить другим?”       Полночь - не просто время. Она имеет свою плотность, текучесть. Она сплетается из света звёзд, из прохладного ветра, сонного дыхания и становится средой, подобно воде или воздуху. В полночь звуки громче, признания легче. Полночь резонирует с мыслями, увеличивает их, растягивает по своей безграничности, а потом толкает обратно тебе в грудь, будто камень. В полночь мир существует меньше, чем обычно, а будущее не существует совсем. Всё, что ты увидишь в полночь, - искажение реальности, фата-моргана, и её лучше и вовсе не тянуть за собой в рассвет.       Жылан выбрала именно полночь. Туншыгу и Намыс оставалось лишь повиноваться.       Оранжерея стояла в центре парка, будто паук, к которому со всех сторон тянулись тонкие паутинки тропинок и дорожек. Если бы кому-то заблагорассудилось пускать мыльные пузыри на зелёный бархат, он получил бы подобия её стен, представлявших собой единение стекла и металла. Высотой в два этажа, стены закруглялись кверху и переходили в царственные купола, такие же строгие, как в орталыкских храмах. Внутри было полно жизни. Камелии и апельсины, орхидеи. Пчёлы, черви. Кувшинки. Бабочки. Намыс смотрела на стеклянную клетку и радовалась, что осталась снаружи, патрулировать территорию. Огромный тёмный силуэт оранжереи возбуждал в ней неприятное чувство, будто внутри было что-то, что могло её сожрать.       Туншыгу же пошла в самую пасть. Или, скорее, встала там, как кость, отворив дверь и придерживая её до тех пор, пока Жылан не зашла. В руках Жылан несла каменную ступку, один только пестик которой весил как булыжник. Она кинула нечитаемый взгляд вперёд, в темноту, куда вела выложенная камешками дорожка.       “Я буду в самом конце, - предупредила она. А потом улыбнулась Туншыгу: - Хорошо, что со мной ты”.       Туншыгу положила руку на сердце и склонила голову. Она подозревала, что Жылан знала. Жылан была богом, который видел все её мысли и поступки даже в темноте. Но Туншыгу всё равно ощутила предательское, сладкое-сладкое, как воздух Жеберлер, тепло в груди.       Говорят, что рассчитывать можно лишь на верность слуг, о которых всё знаешь. Возможно, что верёвка на шее действительно делает человека более лояльным. Но если говорить о женщинах, то есть лишь одна вещь, которая гарантирует их верность - любовь.       Жылан дошла до главного купола оранжереи, где дорожки огибали небольшой пруд с кувшинками и расходились в разные стороны. Там она разулась, поставила на широкий бортик пруда свою ступку и села сама, скрестив ноги и положив ступни на бёдра. Из сумочки на поясе она достала небольшой бумажный свёрток. Запах сушёных трав и листочков едва ли чувствовался. Она сложила бумагу уголком и высыпала травы в ступку с небольшим кусочком угля. Затем чиркнула огневом и подожгла. Уголь быстро подхватил пламя искры и позволил огню обнять себя со всех сторон.       На короткое мгновение Жылан захотелось, чтобы огонь обнял и её.       Она позволила себе согнуться. Спина сгорбилась, ссутулились плечи. Рваный выдох, продолжительный, как стон, нёс в себе призрак голоса. Жылан прижала ладони к глазам и надавила, повела ладони в стороны, по вискам и, зарывшись пальцами в волосы, потянула. Немного больно, немного приятно. Она стирала с себя напряжение, словно краску, стягивала и отбрасывала залепившие ей рот и нос сомнения. Травы загорелись в каменной ступке, звонко и хрустко начали потрескивать веточки. Правильно ли она поступила? В верном ли направлении пошла? Могла ли она действительно управлять ситуацией? А что, если она ошиблась?       Жылан не позволяла себе думать об этом. Не слишком долго. Она отворачивалась от своих сомнений, потому что только так могла идти вперёд. Сомнения и страх, если их не обуздывать, свяжут тебе руки и ноги, переркроют дыхание и оставят прозябать в клетке из “а что, если?”       Запах трав был горьким. Воздух Жеберлер оседал на языке ванилью. Жылан вдохнула его всей грудью, и голова начала кружиться. Жылан пришла сюда ради медитации. К ней она и приступила.       Намыс снаружи, Туншыгу у входа - обе обернулись, привлечённые чем-то необъяснимым. Они так и не поняли, что это было чувство, возникающее, когда что-то вдруг просто… исчезает.       Жылан провалилась в тёмное ничто и забыла о времени. Всё, что происходило, длилось бесконечность. Но она нашла то, что искала. Или оно нашло её.       Аю смотрела на Жылан. Не было ничего, кроме этого взгляда. Только он был физическим, осязаемым, важным. Жылан знала, что Аю не была её иллюзией.       Сначала Аю была где-то невыносимо далеко - если можно было описать ощущение расстояния в пространстве без начала и конца. Жылан едва не зашипела от гнева, она была готова сгрести это расстояние в кулак, смять его. Ничто не должно было разделять их.       Аю, кажется, думала так же. Она оказалась рядом прежде, чем Жылан успела попытаться подмять под себя метафизическое ничто, в котором оказалась её душа. Жылан едва не задохнулась, увидев лицо Аю вблизи. Она помнила каждую веснушку на её носу. У неё заломило всё тело, обожгло все суставы - в исступлённом желании прикоснуться. Жылан не заметила, когда ничто вокруг расцвело и залило их светом, когда их обеих замкнули в себе стены Храма Тагдыры.       “О, нет”, - подумала Жылан с тоской. Сон повторялся. А ведь она не сомневалась, что в этот раз Аю не была её иллюзией.       Впрочем, она не сомневалась и тогда. До этого момента она думала, что в тот раз, в её спальне, Аю приходила сама. Просто не смогла прорваться сквозь разделявшее их расстояние и толщу рационального сознания.       Аю стояла перед ней такая… настоящая. Пустота Храма тоже была настоящей. Жылан не слышала её мыслей. Казалось, Аю колебалась. Её движения - её, этой медведицы, - сдерживала нерешительность. У Жылан были десятки вопросов, она не знала, какой задать первым, и стоило ли пытаться, готова ли она была вновь налететь на стену. Иллюзия связи питала, как последняя пересыхающая река.       Аю накрыла Жылан, как волна, и это было всё равно, что быть сбитой с ног и почувствовать, как отлив тащит тело в океан. Её руки легли на плечи, сжали и сорвались в объятие. Прикосновение губ обожгло рот, горячие кольцо сомкнулось на спине. Жылан едва не закричала, но она была словно жертва пустыни, которой поднесли кувшин чистой воды. Она вцепилась Аю, обвила её, и ёжик коротких волос у Аю на висках защекотал ей пальцы - так знакомо, что сердце ухнуло в пропасть. Жылан прижалась к Аю грудью, невозможно было ближе, но так хотелось, рёбра в рёбра, кожа к коже, чтобы не кончалось. Аю гладила Жылан, сминала одежду, как только ткань не горела под её пальцами, и от её поцелуев голова кружилась, будто в лихорадке. Жылан с ужасом поняла, что ноги перестали держать её. Жылан тянулась к Аю, Аю была выше, Жылан запрокинула голову и застонала в голос, не в силах дышать или отпустить. Жёлтые глаза напротив горели ярче, чем огонь, который пожирал травы. Дыхание Аю обожгло Жылан шею, что-то будто ударило её, и жар растёкся по бёдрам и вглубь, и без единого промедления, без шанса, Жылан очнулась на бортике пруда, дрожа всем телом и задыхаясь. Её стон продолжался в оранжерее и множился, отражаясь от сотен стёкол.       Характер этого стона ни с чем нельзя было перепутать, но Туншыгу влетела в оранжерею, не подумав дважды, и кинжалы сверкали в каждой из её рук. Увидела она Жылан сползшей на пол возле пруда, в поту, слезах, других жидкостях, и её внешний вид нельзя было назвать даже двусмысленным. Смысл был только один.       - Ты что?.. - пробормотала Туншыгу обалдело и не смогла закончить.       - Я не хочу об этом говорить, - Жылан отпихнула свалившуюся рядом ступку.       Ступка была разбита. Жылан тоже выглядела разбитой. Разбитой и безумно счастливой.