В один день, по отдельности, вместе

      Глава 31. Жылан              Величайшей радостью для человека является свобода: передвигаться, говорить, делать выбор, тратить силы на собственные цели. Однако радость эта ощущается не всегда. Чтобы почувствовать её, свободу нужно сначала утратить, а затем вернуть.       Неистовство духа в храме Шексыздыки столкновение с вороном Дана не прошли для Жылан даром, законы мироздания заставили её расплачиваться. Уже к полуночи того же дня Жылан свалилась с лихорадкой. Можно было бы сказать, что свалилась на пол, но нет — не долетела. Её подхватили в шесть рук — Айкоз, Суйыспеншилик и Туншыгу, — и с того момента матриарх оказалась в плену страстной удушающей заботы. Они поили её водой с ложки. Они меняли ей компрессы. Они не давали ей читать и есть твёрдую пищу. Стоило ей слезть с кровати, они окружали её таким вниманием, будто ноги Жылан могли подкоситься, и она разбилась бы вдребезги при падении. Каким-то образом слова случайной лекарши, которую притащила к матриарху Намыс, оказались весомее её, Жылан, собственных слов. Лекарша не знала, с кем имела дело, и Жылан позволила осмотру и его последствиям идти своим чередом, при условии, что ни одна живая душа не передала бы сведения об её состоянии и местонахождении в столицу. Это была своеобразная сделка, но свита согласилась на неё с жаром: им было позволено ухаживать за самой влиятельной женщиной в государстве, протирать её тело тёплой водой, поить лекарствами и слышать «благодарю» из её уст, когда они поправляли ей подушки или расчёсывали волосы. Были люди, которые, как ни печально, отдали бы за такое жизнь.       Две фразы повторялись регулярно: «Вам нужно» и «Вы должны». Как ни старалась, даже Туншыгу не могла сдержать натиск готовых помочь и позаботиться. На персикового цвета простынях, с четырьмя поддерживающими подушками и простоволосая, Жылан вызывала иррациональное желание оберегать и обеспечивать.       Жылан терпела эту заботу четыре дня, два из которых действительно предпочитала не вставать из-за высокой температуры и головокружения. На пятый она поднялась с рассветом, приказывая выдвигаться к столице, и её тон безжалостно смёл призраки болезни, беспомощности, лекарств и ненадолго допущенной опеки. Жылан вырвалась из заботливых рук своей свиты, будто из болотной жижи. Лекаршу упомянуть никто не решился. Когда Орталык засверкал бирюзовой черепицей на горизонте, болезнь матриарха была лишь сном.       Жылан отдала конюхам поводья, и в Орталыке началась стремительная, ни единому глазу не видимая реализация некой схемы, имевшей далеко идущие последствия.       В обед того же дня все жаупберы были созваны во Дворец. Никто не разглашал информацию (разумеется), однако все знали, что жауапберов предупредили рассчитывать на два полных дня пребывания в сердце столицы. Кабинет Жылан за глаза прозвали Тихим Кабинетом — ничто не просачивалось сквозь его стены; из него не доносились шаги, не доходили слухи. Жауапберов видели входившими в этот кабинет в тот или иной час. Несколько раз Жылан появлялась в саду, так же не одна, а в сопровождении одного из жауапберов. Они прогуливались по ухоженным аллеям, жестикулировали, останавливались, проясняли что-то, снова шли вперёд. Никому не было позволено вмешиваться, никто не мог присутствовать при беседе.       Ещё до того, как вернувшаяся из отлучки Жылан слезла с лошади, слухи о сумасбродстве матриарха разлетались над Орталыком, как чахотка, и на них не было никакой управы. Примечательно, что мусолить сплетни и домыслы себе позволяли абсолютно все, от бедных наёмных рабочих до дельцов и политиков.       По прошествии двух дней жауапберы были отпущены. Безразличные, милостивые, смешливые, они проходили мимо людей в молчании, не оставляя ни малейшей зацепки, не отвечая на вопросы. Весь Орталык жаждал знать: что это было?!       Тем временем, Жылан начала появляться на людях с сенаторами. Матриарх не имела права на приватные беседы ни с кем из членов сената, во избежание коалиций или заговоров против власти народа, так что рядом всегда присутствовали один-два человека, которым вполне явно было позволено подслушивать.Предоставленной возможностью пользовались, ни в чём себе не отказывая.То, что они пересказывали потом другим, оставляло людей в недоумении.       Сплетни достигли своего апогея, когда им перестали верить. «Не может быть» — люди качали головой, отказываясь допускать реалистичность россказней. Жылан не могли видеть в таверне в центре Орталыка за столом с главным дауысом города. Пьяные бредни. Матриархи никогда не общались напрямую с кем-то из ар-ождан, для этого существовал эскери-сарапшы. Молодой газетчик бил себя кулаком в грудь, утверждая, что сам, лично, этими самыми глазами видел, как матриарх входила в тарату Орталыка, и никто не верил ему. Потому что матриарх позвала бы уэкелет к себе, при необходимости с двумя повозками документов, а не пошла бы в тарату сама.       На каждого растяпу всегда найдётся более предприимчивый человек, который посмотрит на суть происходящего иначе и увидит в ней возможность. Слухи о том, что Жылан покидала Дворец и появлялась в городе без помпезной предварительной подготовки разожгли азарт газетчиков Орталыка. Они начали искать матриарха если не в кустах, то по тавернам, площадям и мало-мальски значимым резиденциям. Газетчики сами испытывали смутный, замёрзший в груди шок от собственной наглости, но любопытство пересилило доводы разума. В конечном итоге, они смогли застать матриарха за пределами Дворца, в сквере неподалёку от детского дома на окраине столицы. Матриарх кормила бродячих собак. Справившись с лавиной чувств, газетчики подобрались поближе и, косясь на вездесущуюТуншыгу, обрушили на матриарха шквал вопросов. Внешне невозмутимая Жылан выслушала предложения и просьбы о комментариях касательно её отлучки из столицы и о том, каковы планы правительства по борьбе с тварями.       — Если вам так нужна информация, — посоветовала матриарх, — ищите лучше. Искать и сопоставлять факты это то, что вас кормит. Кому нужны были бы газетчики, если бы было достаточно просто спросить?       К концу недели, деля вечернюю трапезу, жители Орталыка задавались совершенно беспрецедентным вопросом: «А матриарху вообще можно так поступать?»       Жылан и Туншыгу проводили вечер у камина в матриарших покоях, как и многие вечера до этого, окутанные огненным теплом. В их распоряжении был жёлтый свет, атмосфера давнего доверия и разделённые тайны. Туншыгу развалилась в кресле подальше, Жылан же лежала почти у самого огня, на сваленных в груду подушках. При взгляде на неё в голову приходили самые странные эпитеты, от саламандр до разлившегося на печенье молока. Её пальцы мелькали в белых волосах, игриво сматывали кольца, как если бы она так же легко сматывала мысли. Туншыгу зачитывала ей строчки из записной книжки, делала паузы и, по распоряжению, вносила правки или вовсе вычёркивала целые абзацы. Расслабленная, Туншыгу напоминала отложенный в сторону клинок — потенциально опасная красота.       — Ты рассеянная сегодня, — заметила Туншыгу. Подперев щёку рукой с металлическим пером, она спокойно наблюдала за Жылан. Та, выслушав очередной пункт, ушла в себя и уже несколько минут не выказывала желания вернуться и ответить. — Устала?       Жылан, к удивлению Туншыгу, опустила голову на сложенные руки и с тоской посмотрела на подругу из-под ресниц.       — Да, — признала она. Никогда не позволяла допустить мысль, что была уязвима, а тут согласилась. — Слишком много бессмысленных разговоров и дворцовых танцев.       — Секретари рвут на себе волосы: к тебе на аудиенцию всю неделю рвётся толпа человек, а ты никого не принимаешь.       — И на следующей не приму, — сказала Жылан просто. — Я устала. Надо восстановить силы.       — Сон?— предположила Туншыгу. — Ванны? Массаж? Парочка книг?       Жылан тихонько засмеялась, её смех перешёл в слабое шипение, угасшее, будто искры в костре. Она потянулась всем телом, не специально, но, как и всякий раз, заставляя Туншыгу мысленно сжимать собственное горло и душить, душить, душить рвущийся вой.       — Помнишь тот небольшой за́мок, который перешёл по наследству матери? — спросила Жылан. — Мы провели там одно Солнцестояние, когда ещё были в Тандау.       Туншыгу сглотнула, отвернулась, пользуясь возможность, спрятала глаза под тенью ресниц.       — Дорогу помню. Помню большие залы. Ступени мелкие-мелкие, они так раздражали...       — Ты помнишь, — подтвердила Жылан. — Если когда-нибудь получится так, что мы разминёмся, и я не вернусь на условленное место или во Дворец, ищи меня там.       В камине трещали поленья, их огненное клацанье разбивалось о напряжённое ожидание. Жылан накручивала прядь на палец. Острый зелёный взгляд не был ни томным, ни искушающим.       — Ладно, — сказала Туншыгу. — Если я тебя совсем потеряю, буду искать в за́мке.              Сенатор Аспен выступала на платформе. Как всегда, стоило ей начать речь, она становилась центром внимания и интереса. «Обожаю эту женщину» — думала каждая, когда Аспен брала слово. Ей очень шли традиционные белые одежды, они особенно подчёркивали яркие тени, которые она наносила на веки, полные губы и бьющую через край харизму.       — Я побеседовала с не последними людьми в нашем славном Дворце, жауапберами и специалистами по животным, глашатаями и прочими лицами, вращающимися в интересующих меня кругах. Полагаю, вы знаете, о ком речь, верно? — Аспен сделала паузу, шаря глазами по залу, словно удостоверяясь во всеобщем внимании и понимании. — Могу сказать, что картина нарисовалась не особо радужная. Твари, о которых мы с вами начали говорить в прошлом месяце, стали реальной проблемой. Я отвечаю за нашу любимую столицу, а мы с вами очень далеко от гор... Так вот, даже здесь, в столице, я получаю массу запросов от обеспокоенных матерей, сестёр, жён и просто женщин, которые не планируют умирать от зубов хищников в ближайшем будущем. Вот Телимгер, как у вас обстоят дела?       Под наведённой на неё рукой сенатор Телимгер не дрогнула, а напротив, одарила Аспен слабой усмешкой.       — А как вы полагаете? В моей области горы видно из окон, особенно в погожий день. Женщины в панике, их семьи в панике.       Сенатор Аспен кивнула, почти торжествующе.       — Я как-то так и думала. Я считаю, мы обязаны реагировать немедленно. И на платформу я вышла не без предложения. Я уверена, что вы меня поддержите, — она выставила перед собой раскрытую ладонь. — Если не поддерживаете — я желаю услышать альтернативу. Если у вас нет альтернативы, даже не высовывайтесь, дорогие сенаторы. Сейчас не время философствовать попусту.       Откинувшись на неудобном троне, Жылан наблюдала за спектаклем.       — В чём заключается предложение? — подбодрила она, будто не догадывалась об ответе.       — Ну, я как раз к этому и подхожу, видите ли... — Аспен бросила на неё недовольный взгляд. — Я предлагаю проголосовать за то, чтобы собрать единый отряд из числа шабуылов, которые обычно охраняют наши границы, и направить их в пострадавшие районы для чистки наших областей от тварей. Физическое уничтожение агрессора — такое вот предложение. Наши граждане будут в безопасности, они почувствуют, что шабуылы держат всё под контролем, и успокоятся. Во всяком случае, я надеюсь, что они успокоятся, а не найдут новый повод для того, чтобы трепать себе и нам нервы.       Сенатор Кыдыр из Ракым-сарай подняла руку:       — Как на счёт вреда единению природы? Мы говорим о массовом уничтожении животных. Это не может не повлиять на всю пищевую цепь.       — Без хищников и птиц, — добавила Торгай, — мы рискуем полностью нарушить баланс. Кто знает, сколько зверей стали жертвами этого бешенства.       — Эти животные уже не являются здоровой частью единения природы, — отрезала Аспен.       За харизмой этой женщины всегда пряталась некоторая резкость. Она показывала свои зубы, выныривала, будто крокодил из воды, стоило Аспен столкнуться с противодействием. Она либо покоряла, либо вы того не стоили.       Как ни странно, приятная и деловая Билдирмейды нисколько не боялась крокодилов.       — Кстати, о здоровье, — она сделала интересный, «громкий жест», и её голос тоже был неожиданно громким. — Ветеринары моей области не смогли определить, что стало с животными. То, что это не обычное бешенство, им ясно. Однако тела, которые удалось достать, не дают никаких разгадок. Живьём же этих несчастных... монстров поймать не удаётся.       Билдирмейды остановила на Аспен вопросительный взгляд, её голова под дерзким наклоном атакующего барашка.       — Ну, значит, шабуылов мы озадачим ещё и поимкой живого монстра.       — Уважаемая Аспен, вы отправляете наших сограждан бороться с тем, о чём не имеете понятия.       — О, а кто-то имеет? Покажите мне этого человека.       Вопросительный взгляд Билдирмейды плавно сменил объект. Жерменке, пожизненный секретарь сената и, при некоторых обстоятельствах, его палач, усмехнулась над своими бумагами. Она отложила металлическое перо, чтобы в ожидании слов не наставить клякс.       Жылан вздохнула, разглаживая складки на одеянии. Она увлеклась. Она не показывала им себя человеком. Теперь, не зная предела её возможностей, не видя её ни уставшей, ни испуганной, ни сомневающейся, они, кажется, уверовали, что никаких пределов и не было.       Пока Жылан не собиралась разрушать их иллюзии. Сделав вид, будто не заметила ни взглядов, ни намёков, она повернулась к женщине на платформе:       — Кое-что вы верно сказали, сенатор Аспен. Эти твари действительно не являются здоровой частью природы. Но они всё ещё её часть, и то, что с ними случилось, это симптом. Мы не решим проблему, просто перебив их, — она сделала паузу, позволяя речи лечь на бумагу и на умы. — Потому что появятся новые. Более того. Я опасаюсь, что даже если мы убьём всех животных в стране, болезнь начнёт проявляться ещё более страшным образом.       Круглые своды зала сената вибрировали от слабого гула. Говорили вслух, обменивались мысленными репликами. Некоторые женщины делали пометки в своих книжках, другие же напряжённо молчали, словно с огромным усилием взвешивали что-то в уме. Они давно привыкли к стеклянной стороне зала, но теперь бросали взгляды туда, наружу, где к их разговорам прислушивались газетчики и проходившие мимо горожане.       Аспен упёрла руки в бока и повернулась к матриарху.       — Ваше мнение — не убивать. Так?       — Почему же. Я с уверенностью могу сказать, что договариваться нам не с кем. Так что... Убивать. Но цель нужно выбрать правильно.       Жерменке поджала губы и аккуратно отложила металлическое перо на хрустальную подставку:       — Давайте подберём такую формулировку, в которой матриарх на произносит слово «убить» в качестве приказа.       Жылан была рада встать, наконец, с номинального и весьма неудобного трона.       Не первый раз уже она слышала призывы достать, наконец, мечи и предпринять понятно-какие действия против обезумевшего зверья. Метод кулака хоть и не был прост с моральной точки зрения — только откровенно тупые создания легко переступали через вопросы «имею ли я право» и «хватит ли мне духу», — но как вариант был примитивен и чаще всего он Жылан откровенно претил. В жизни она сталкивалась лишь с двумя исключительными случаями, когда готова была действовать по примитивной схеме. С одним из этих случаев она спала. Второй случай: невозможность решить проблему никаким другим образом, кроме точного поражения в сердце. Однако даже меч следовало использовать с умом. Для Жылан это было само собой разумеющимся; любой вариант можно было сделать ещё выгоднее, пораскинув мозгами. Но для мудрого приложения силы нужна была информация.       Человек, который сказал, будто информация — это «та самая вещь, которую не нужно жалеть, ведь она не уменьшается от того, что ею делишься», был самым хитрожопым парнем под луной. Информация может не уменьшаться, зато уменьшается её ценность.       До поры до времени Жылан могла делиться всем, чем угодно, искренне и не очень, но придерживать самую важную информацию за клыками. Именно так проходили все её беседы последнюю неделю, эти милые уединённые беседы с жауапберами и сенаторами, со всех сторон облизанные газетчиками и сплетниками. На заседании сената для неё не стало неожиданностью выступление Аспен — ведь они уже обсуждали нечто подобное на днях, о тяжёлых мерах и беспокойных мыслях женщин. Забавно, что и жауапберы, и её отец, эскеры-сарапшыАзгыруш, также намекали на радикальные шаги по защите от монстров. Казалось, все они объединились в своём убеждении, разделили одну мысль — как это не раз бывало в Шарте. Забавно было то, что Аспен вынесла своё предложение в сенат, не сообщив об этом Жылан заблаговременно. Хотела ли она застать сенат и матриарха врасплох? Или полагала, что Жылан была настолько умна, что предугадала бы её выход и так?       Тяжело жить, гадая, считают ли тебя слишком умным или слишком глупым. Жылан этим заниматься не хотела.       Информация дозрела до момента, когда имела наибольшую ценность. Жылан обошла платформу и остановилась перед дверями в зал. Одна из створок распахнулась. Пара рук, окольцованных татуированными змеями, передала Жылан увесистый ящик, крышка которого колебалась от переполнявших его бумаг. Жылан прижала крышку подбородком и понесла его к платформе. Опуская тяжёлую коробку под звуки гонга, она в который раз вспомнила инструкции своего давнего наставника: не округляй спину, работай ногами, упор в пятки и разведи колени шире. Некоторые уроки в жизни просты, но бесценны.       «Сейчас, — сказала Жылан, выпрямляясь и запахивая вырез на платье, — я расскажу вам историю о работорговле, о контрабанде и о незаконной добыче в наших горах. Я покажу вам точку на карте. А потом вы проголосуете, куда же и зачем нам лучше послать шабуылов».       Несколько недель назад Жылан имела около пятидесяти «пчёлок» по всему Шарту, которые делились с ней тем, что видели и слышали — теперь их было больше ста. Они были из тех, кто видел Шарт из луж грязи, с крыш древних храмов, из ворот конюшен и из углов тёмных переулков; они были из тех, кто играл на бархатных подушках, пока другие вели важные разговоры, и разливал напитки по хрустальным бокалам тех, кто уже не следил за языком. Жылан могла дотянуться до них в тишине своих покоев, а могла получить тонкий рулончик-письмо на шее бродячей собаки. Иногда ей приходили письма и посылки — с оригиналами документов, с подписями и запахом парфюма от личных писем. Вне зависимости от пути и того, кем они её считали, пчёлки исправно доставляли Жылан новости. Ей оставалось лишь собрать их в картинку.       Она собрала эту картинку и, обратив краски в слова, показала её сенату.       «Эти твари идут с гор, — подытожила Жылан. — Нам нет смысла подтирать льющуюся кровь, нам нужно перекрыть артерию. Поэтому я выдвигаю предложение, которое будет считаться прямым приказом матриарха при поддержке сената, если вы за него проголосуете. Мы вышлем небольшой отряд шабуыловк сторону ТаудынАягы. Их задачей будет ответить на интересующие нас вопросы. Найти точное местонахождение незаконной добычи и установить её связь с появлением тварей на территории государства. В случае если мои выводы подтвердятся, отряд либо запросит подмогу, либо уничтожит преступников — работорговцев и контрабандистов, а также само место добычи самостоятельно. Городам же, в обязательном порядке, будет велено немедленно запереть ворота и выдвинуть собственные силы на охрану жителей. Разумеется, коргау должны будут оказать помощь тем городам, у кого своих сил недостаточно. Шабуылы идут в горы, коргаушы защищают граждан».       Жерменке поставила точку и поставила знак голосования на листе.       — Те, кто поддерживает предложение, поднимите руки.       Из пятнадцати сенаторов Жылан поддержали десять, включая Аспен. Те немногие, кто не подняли руки, потребовали отсрочку для того, чтобы ознакомиться с подтверждающими документами в ящике. Жылан мягко улыбалась, пока Жерменке вслух пересчитывала руки и записывала имена. Жылан не зря провела целую неделю за задушевными беседами с сенаторами, где каждой из них при личной встрече, которая выглядела скорее как откровенный сестринский разговор, она поведала об её сильных сторонах, талантах и о том, как она, Жылан, ценила её членство в сенате. Жылан рассказывала о некоторых своих сомнениях, об опасениях и о том, как не уверена была она иногда в принятии решений — всё в умеренных дозах, которые вызывали у других странное тепло в груди и лёгкое желание повторить.       Жылан предпочла бы не манипулировать сенатом; большинство условностей как раз были призваны препятствовать установлению привязанностей. Но без их иррациональной поддержки, основанной на жажде внимания и обожании, основанной на чистой симпатии, Жылан гораздо сложнее было бы решать вопросы. Толпе умных женщин бывает очень сложно о чём-то договориться, тем более быстро. Жылан же давно усвоила, что людьми гораздо легче манипулировать, если показать им, что ты о них высокого мнения.              Тем временем, звери шли. С гор между деревьев, по долинам и равнинам и болотам, среди высокой травы, по засохшей грязи, шли тупо и упорно, без еды и воды, глотая кровавую слюну. Слонялись, пока не встречали человека. Если выживали — шли дальше.