В один день, по отдельности, вместе

      Вещи были собраны по дорожным мешкам, оставлены в пустых комнатах на кроватях. Далеко от главной площади, в горах, были их обладательницы. Воспитанницы сидели в маленьких и больших кружках, смотрели друг на друга, смотрели на внушительные хребты. Мягкий ветер гладил пальцами долину, поднимался к горной полке и целовал щёки лёгким теплом. Редкие облака медленно ползли в голубой вышине, делая небо ещё более далёким, чем долину под ногами.       Девушки рассыпались по полке, как жемчуг, каждая сверкала на солнце новыми золотыми татуировками. От первоначального лёгкого на ноги легиона осталась половина. Прочие потерялись на полотне долгих месяцев, истаяли среди похожих дней и суровых проверок. Они не прошли испытания, переломали кости, не выдержали требований к высоте и силе духа, оказались... Недостаточными. Те же, кто не сдался, сидели теперь в обнимку с длинными «подушками» — их парапланами.       — Есть такой вопрос, — говорила Мейримдилик. — Он довольно банальный, но наводит на размышления. Знаете, показывает, какие у тебя в действительности ценности... Если бы у вас был выбор либо иметь десять детей, либо не иметь детей вообще, что бы вы предпочли?       Желыскырык подпёрла голову кулаком и вздохнула:       — Десять? Крайности какие-то.       — Именно в крайностях всё и дело!       — Ну, это-то понятно. Поставить перед предельными вариантами и проверить, какова будет реакция. Нет, уважаемые подруги. Я хочу в море. Я мечтаю о кораблях, о флоте, о плаваниях. Какие дети на корабле?! В море своих демонов хватает! — Желыскырык скорчила презабавную мину, и все покатились со смеху. — Тем более, у меня будет целая команда, о которой нужно будет заботиться.       Мейримдилик хитренько подмигнула ей.       — Вот и сделаешь себе команду, десять человек на вырост.       — Можно подумать, мать-адмирал даст гарантию, что все дети тоже пойдут в море! Ничего подобного. Ребёнок — это самостоятельный человек, он не должен быть моей копией или протеже. Так что уж лучше найму готовых обожателей моря.       — Адмира-а-ал? — Аю присвиснула. — Да ты замахнулась.       — Мечта должна быть большой, — Желыскырык весьма независимо пожала плечами. — Скиснуть и согласиться на малое я всегда успею.       Под одеждой не было видно, но золотые волны плескались по её ногам красивыми завитками. Они подымались от пят и до середины голени, будто она на каждом шагу рассекала прибой. Желыскырык действительно могла мечтать о чём угодно.       Мейримдилик никак не показала, что разочаровалась в её выборе.       — Тебе виднее. А я поняла, что выберу десять детей. Пусть лучше десять, чем совсем ни единой родной капли крови. А ты, Аю?       Аю пафосно закусила твёрдый стебель сорванной травинки.       — Вот спущусь с этой горы живой, приземлюсь на целые ноги, а уж потом про детей подумаю.       — Да ты знаешь толк в искусстве маленьких шагов, — тонкая тень закрыла девушек от солнца.       Запрокинув голову, Аю посмотрела на Жылан.       — Косы выглядят просто отлично. Шея не болит?       — Изменилось только положение волос, а не их количество, — как и все, в обнимку со свёрнутым парапланом, Жылан стояла над воспитанницами и улыбалась самой милой своей улыбкой, которая неповторимым образом включала всех одарённых в некий особый круг избранных. — У Туншыгу, оказывается, большой талант к работе с мелкой моторикой.       Мейримдилик критически осмотрела сооружение из четырёх длинных кос, собранных на голове Жылан в подобие рогов речного дракона, и не согласилась со словом «мелкая».       — Ну, — сказал она, — теперь есть вероятность, что ты никого не убьёшь своей косой в полёте.       К её удивлению, Жылан не отреагировала. Ни вежливой улыбки, но холодного укола. Она будто не услышала.       «Вот об этом я и говорю, — мысли Желыскырык раздались у Мейримдилик прямо в голове. — Когда они оказываются рядом, лично я начинаю чувствовать себя очень лишней».       Аю имела свойство разваливаться на любых поверхностях с довольством большого хищного зверя. Теперь же она слегка откатила свой параплан, подвинулась и уступила Жылан место в их кругу. Без излишней расторопности, от которой вывернуло бы наизнанку любую уважающую себя женщину Шарта, а как-то по особенному, будто допуская, что Жылан могла и не сесть, без нажима или ожиданий. Кому нужен был, в конце концов, этот кусочек вековой горы? Жылан, кажется, не допускала мысли, что могло быть как-то иначе, и Желыскырык отвела глаза от них обеих. Они либо не замечали, либо не придавали значения, но даже физически дистанция между Аю и Жылан была гораздо меньше, чем любая из воспитанниц когамдас позволила бы себе с другой, и близость их плеч, их колен, их лиц, когда они обращались друг к другу, смущала. Мягко говоря, смущала.Из-за них горели щёки.       — А что, — начала Желыскырык и прочистила горло, — Кхм. Кто-нибудь пробовал летать на параплане до сего дня? Или все как я, утром впервые прочли инструкцию?       — Я видела их однажды, — сказала Жылан. — В Республике Буркыттарады парапланы считаются дорогой, но распространённой забавой. У нас это, конечно, редкость. Понятия не имею, где служительницы столько парапланов приобрели и на какие средства.       — Буркыттарады? — восхитилась Мейримдилик. — Ты видела их знаменитый вольер с орлами?       — Среди прочего. Поверь, орлы куда лучше в небе. Мать отправляла меня туда вместе с одной делегацией, я неделю обучалась у наставника, нанятого их парламентом специально для «культурного обмена».В общем, мне предлагали попробовать спуститься с сопровождающим, но я отказалась.       Аю, казалось, искренне расстроилась:       — Почему нет? Времени не было?       — Не хотелось бы вас расстраивать, но у дипломатов есть правила, которые значительно убавляют веселье. Например, при всех мирных взаимоотношениях с Республикой, ни один член делегации никогда не подвергает свою тушку опасности на чужой территории. Потому что не дай Вселенная ей или ему свернуть шею. Потом никто ничего не докажет, было подстроено или не было, кто проворонил, кто виноват... А повод для войны вот он, холодный лежит, — Жылан вздохнула и провела рукой по своему параплану. — Впрочем, жаль. Надо было попробовать.       — Да ладно, — Желыскырык поморщилась, с опаской глядя на собственный параплан. — Видишь, это был не последний шанс в жизни. Ещё один подвернулся. Попробуешь сегодня.       — Только не помри, пожалуйста, — театрально взмолившись, Мейримдилик схватилась за сердце. — А то про повод к войне я хорошо запомнила!       — Не умрёт, — усмехнулась Аю и, будто специально, подтолкнула колено Жылан своим. — Я спущусь первой и буду ловить внизу. Небесная делегация в безопасности.       — Надеюсь, я не стану смертельным снарядом, — улыбнулась Жылан, глядя Аю в лицо. Улыбка показалась на мгновение, и её насмешливое продолжение сияло во взгляде, откровенном и рассматривающим.       «Кого ты пытаешься защищать, милое создание?».       Милое создание оскалило тридцать два зуба и расхохоталось.       — Кхем-кхем, — Желыскырык покашливала уже без особой надежды. К её негодованию, сидевшая тут же Мейримдилик страдала значительно меньше. Во всяком случае, её тревоги никак не были связаны с неоднозначным тандемом змеи и медведицы всего Когамдас Тандау.       — Девочки, я боюсь, — призналась она, в очередной раз со вздохом поглядев на параплан.       — Мы знаем, — ответила Жылан. — Посмотри вокруг, Мейримдилик. Все боятся.       — Я тоже, — подтвердила Желыскырык. — Как думаете, если проговаривать это вслух, полегчает?       Аю изобразила сочувствие.       — Сосредоточься лучше на самом процессе. Боишься и боишься, это никуда не денется. Признай и оставь как есть. Как ни крути, а разбежаться придётся.       — Можно попросить тебя пихнуть меня, если я струшу и остановлюсь, как вкопанная, в самый ответственный момент? — Мейримдилик с неловкой надеждой улыбнулась Аю.       — Разумеется, нет. Остановишься — оставайся здесь.       — Пф, терпеть не могу этот твой бойцовский дух...Что, и Жылан не толкнёшь?       — А Жылан не попросит.       «И с каких пор ты знаешь меня так хорошо?» — Жылан тихо рассмеялась, запрокинув голову и выставив солнцу тонкие ключицы. Ещё минуту назад милая дочь и прилежная ученица, теперь — змея, в которой трудно отличить откровенность от издёвки.       «Я просто тебя не идеализирую», — ответила Аю. Она беззаботно играла травинкой, нарушая все правила приличия — приватно обменивалась мыслями с другой женщиной в присутствии третьих лиц, вовлечённых в общую беседу.       Желыскырык с силой провела по лицу ладонями, убеждая себя, что ей следовало просто расслабиться и перестать обращать внимание на представшую перед ней картину. Не было никаких проблем в том, что две девушки любили друг друга, пусть и на территории когамдас. Взаимная любовь — это абсолют, и абсолют такой редкий, что не терпит условий. Но покуда связь между ними была такой яркой и сильной, такой очевидной и бьющей по завистливым глазам, подавляющей вообще всё, Желыскырык искренне хотелось им врезать. Чтобы они прекратили.       «Как вообще это случилось? — гадала она, пока Аю и Жылан перебрасывались какими-то фразами, аллюзии в которых ускользали от Желыскырык слишком часто. — Да, есть подруги — не разлей вода. Ходят вместе, увлечения делят. Есть парочки, которые подшучивают друг над другом вот так же. Но здесь я даже разобраться не могу, спят они друг с другом или нет, и что у них вообще может быть общего?»       Как правило, людям нужно говорить друг другу комплименты, чтобы показать симпатию. Аю и Жылан не делали комплиментов, они ожидали действий. Аю не говорила «ты такая умная, ты знаешь ответы на все вопросы», она задавала вопрос и с удовольствием выслушивала ответ. Жылан не говорила «мне нравятся твои плечи», она просто разглядывала Аю, как скульптуру, и той становилось жарко и приятно от этого взгляда, и она без спросу таскала для Жылан книги с самых верхних стеллажей. Или бесхитростно поднимала Жылан к этим стеллажам — возмущая всех в библиотеке.       Им не нужны были комплименты. Они уже знали, что были приняты.       Аю могла быть прожорливой, могла не сдерживать громоподобный смех и рубить с плеча. Могла выставлять себя глупой или простоватой. Жылан всё это уже видела, не раз и не два. И всё ещё была рядом. Как и Аю, восхищавшаяся любой её подлостью, любившая все её слабости, верившая в неё практически неадекватно. И, если Жылан упадёт (Аю давала ей и такое право) готовая подхватить или подать воды, когда та встанет.       Разумеется, Желыскырык не могла спокойно смотреть на что-то подобное. У неё начинало трещать по швам сердце, зовя в пустоту.       — Чего мы только не делали в когамдас, — рассуждала Мейримдилик, — но парапланы превосходят все ожидания. Вам не кажется, что спустить всех с горы в пропасть — довольно странный ритуал для завершения обучения?       Девушки синхронно повернулись в ту сторону, где кончалась горная полка, и долина, будто взятая в каменные ладони, искушала тёмной зеленью на солнце.       — Нисколько, — сказала Жылан не без скуки. — Любой когамдас — это безопасная среда. Здесь есть учителя, порядки, контролируемые сценарии взаимодействия всех со всеми. Мы предпочитаем об этом не думать, но для нас выйти отсюда равнозначно тому, чтобы выпрыгнуть в суровую реальность. Если ты сможешь прыгнуть сейчас, вот с этой горы на весьма сомнительном куске ткани, сможешь прыгать и потом. Прыгать в неизвестность жизни, решаться на риски, действовать в страшных ситуациях и браться за тяжёлые дела.       — О, — Мейримдилик, желая пошутить, сделала восхищённые глаза, — похоже, я начинаю проникаться силой символизма сегодняшнего мероприятия. Уважаемая Жылан, тебе не скучно жить, зная наперёд все задумки?       — Не скучно. В жизни предостаточно других неожиданностей.       Желыскырык поймала на ноготь маленькую букашку и теперь играла с ней, не давай сбежать со своей ладони.       — Мне кажется, размеренная жизнь скучная. Только в море можно действительно познать шторм и предельное чувство жизни.Чтобы нервы трещали, как молнии, и удивительное являлось каждый день.       Жылан вспомнила, как её вытащили из постели среди ночи и заставили бежать босиком под дождём, потому что на резиденцию матриарха было совершено покушение, и охрана не разменивалась на мелочи, спасая членов матриаршей семьи. Или как в детстве, после того случая с отравленной конфетой, её неделю не могли заставить поднести ко рту и уж тем более съесть хоть что-нибудь.Или как она однажды, не справившись с головной болью и разбушевавшейся эмпатией, залезла в голову наркоманке в паре сотен километров от собственной спальни и словила ни с чем не сравнимый приступ наркотического безумия. Воображаемые звезды оказались ярче настоящих; ей несколько раз приходилось страшно бороться с желанием сделать так ещё раз.       — Надеюсь, море тебя не разочарует, — сказала Жылан прохладно.       Мейримдилик вытянула ладные полноватые ножки в удобных штанах и помяла колени, почти с сожалением.       — Я начинаю сомневаться, что всё это стоит переломанных ног.       — Стоит, — Аю откинула изжёванную травинку. — Скажешь потом, что летела на параплане в первый в жизни раз, без страховки, и приземлилась, горланя песни.       — Вряд ли я буду горланить. Хрипеть разве что...Как думаете, какой праздник нам приготовят на прощание? Мы ведь уже завтра уходим.       — Десять часов медитации, — прикинула Желыскырык, — или обжорство. Или ночные бдения в библиотеке в поисках вдохновения. Или персональные вычитки из личных дел, с комплиментами, наставлениями и обязательной остротой на прощание.       — Так себе варианты, — заметила Аю. Посмотрела на Жылан и ухмыльнулась. — Тогда надо спеть сейчас.       Жылан закатила глаза, собираясь с мыслями. Девушки замерли в ожидании. Затем она коротко хлопнула несколько раз в ладоши, издала странный мычащий звук. Вопросительно выгнула тонкую бровь.       «Эту?»       Аю цокнула языком и продолжила тон длинным назальным мычанием. Хлопнула в ладоши раз, другой. Это был тот же ритм, что она напевала на горе Битимгер, когда они с Жылан поднимались к ледяной реке. Аю любила эту песню. Жылан её выучила.       Вместо мелодичного девичьего пения над горной полкой поднялся рык и гортанный вибрирующий хрип:       Если явятся львы, мы будем биться до конца       Если придут тигры, мы будем сражаться и сражаться       Если явятся слоны, мы будем воевать с яростью       Если люди придут, мы будем биться и уничтожать*              Ритм подхватили, разгоняя. Другие воспитанницы забили ладонями по бёдрам, то глуше и тяжелее, то звонче и ярче. Аю начинала строку, её подхватывали, горы кидали в ответ эхо. Жылан пела свои строчки глубоким грудным голосом, мягкость которого была обманчивой; так мог бы петь Змеиный Царь из легенд, которые им рассказывали в детстве; Царь о ста могучих колец, обитавшей в самой глубокой и опасной змеиной норе под луной. Когда строки кончались, они обе выдыхали, словно нанося правильный, короткий удар.       «Если явятся львы, — разносилось эхо, — мы будем биться до конца».       Песня сама собой оборвалась, когда служительница Тамак появилась на горизонте.       — Вот это дух, — заметила она. За иронией в складочках морщин сияла улыбка. — А я-то думала, наши воспитанницы сосредоточены на том, чтобы спрятать трясущиеся коленки. Вместо этого они поют старые гимны.       — Кто бы сомневался, — ответила ей Лалагуль. — Здесь лучшие из лучших.       Сложив руки за спиной, она обводила взглядом своих воспитанниц, как нитку, на которую были нанизаны самые ценные в коллекции камни.       — Вы парапланы-то расчехлите, — Тамак указала подбородком на вытянутые «подушки». — А то, чего доброго, сиганёте в пропасть прямо так, без них. Два года трудов... в лепёшку.       Воспитанницы, подобравшись, принялись подготавливать парапланы. Об очереди давно договорились, первая тройка уже сидела у края, расправляя свои летательные приспособления. Лёгкая ткань пузырилась и шелестела, будто рябь на водной глади. Жылан провела ладонью по грубому чехлу, без энтузиазма потрогала узлы. Ей хотелось петь ещё. Казалось, в лёгких было ещё вдоволь воздуха, он не покидал её, распирал, рвался наружу по горлу. Желыскырык и Аю уже поднялись, разминая конечности, перебрасывались насмешками о состоянии завтрака в желудке. Жужжание, разговоры, страх, азарт...Жылан нахмурилась, отрезая от себя поток чужих эмоций и мыслей. Плотные узелки чехла не поддавались, сливались в один шарик, от рывков гнулись ногти. Жылан тихо зашипела. Она едва приоткрывала губы, когда делала так, и злость проходила незамеченной, никого не пугала. Жылан сама завязала эти узлы, чтобы не повредить параплан, и теперь ей пришлось прикрыть глаза и медленно выдохнуть, чтобы успокоиться и развязать, наконец, тесёмки, вместо того, чтобы скинуть весь бестолковый чехол вместе с летательным элементом в пропасть к чёртовой матери.       Аю смотрела на неё. Жылан почувствовала не сразу, осеклась. Ненавязчиво, предельно предусмотрительно — такое это было внимание. Аю готова была обломать свои ногти — и пальцы, — если пришлось бы. Если бы Жылан разнервничалась или попросила.       Жылан ненавидела, когда Аю на неё так смотрела. Это было хуже плотского желания, которое она улавливала от неё иногда, хуже обожания. Это была такая степень принятия, от которой у Жылан в груди образовывалась пустота. Голодная, жаждущая пустота с напряжёнными краями. Жылан думала: что она могла сделать для такой, как Аю?       Аю была собрана из шрамов и синяков, из ссор и драк, грубой силы и точности, из несовершенств, идеалистических идей, резкости и широты души, из напускной глупости, из бесхитростности. Она была собрана из жизни. Что могла Жылан дать женщине, которая так бессовестно, безоправдательно жива?       Вдох — и прыжок. Первые воспитанницы, разбежавшись, отправились в полёт к долине. Парапланы уходили вдаль, будто огромные птицы. Они со свистом покоряли воздух, страшно прекрасные, и девушки, висевшие в коконах из облегчённых кожаных ремней, начинали визжать через бесконечные десять секунд полёта. Их крики были сигналом для следующих. Букет парапланов расцветал над долиной, пёстрый под ярким солнцем. Заворожённые зрелищем, девушки забывали про свою очередь, и Лалагуль, будто терпеливая мама-кошка, подталкивала их нежной ладонью к краю.       Аю и Жылан стояли рядом, затягивали т-образные ремни на бёдрах и талии. Они должны были прыгать одна за другой. Так случалось всё чаще: они то сидели за одним столом, то работали над одним заданием, то упоминались в одном предложении там, где никто не посчитал бы созвучным.       Жылан подготовилась первой, тонкая и хрупкая по сравнению со своим парапланом. Стропы тянулись от кожаного седалища к сложенному ещё параплану, безжизненному и грустному, как тонкая овощная пленка. Нужно было повернуться спиной к ветру, расправить «крыло», а потом побежать.       Жылан взяла в руки клеванты. Тонкие металлические рычаги, которыми она должна была регулировать полёт. Волнительно. Жылан поняла, что же злило её всё это время, отвлекало и грызло изнутри — волнение. Будто музыка, что становилась то громче, то тише, оно переворачивало в ней душу и дёргало за все жилы у сердца, а потом затихало, оставляя недоумение. И возвращалось. Но если окружавшие её девушки беспокоились о спуске с горы, беспокоились о завершении обучения, о будущем, то она, Жылан, мучилась только от одной неясности, которую отказывалась принимать или терпеть.       Жылан повернулась Аю и, поймав её взгляд, уже не отпустила. Аю затянула ремень на плече и замерла. Их очередь подходила.       — Что ты думаешь обо мне? — спросила Жылан.       Именно потому, что она задала этот вопрос, он был совершенно, пугающе откровенным. Он был страшным, он требовал в ответ только правду. Это был вопрос, шедший из самый глубины, и был он так важен, что Жылан сразу поняла бы, если Аю покривила душой.       — Ты зря спросила, Жылан из Орталыка. Я не думаю о тебе.       — ...       Кажется, Аю уже несколько лет ждала возможности заговорить.       — Я люблю тебя. Я была бы счастлива всю свою жизнь пройти вместе с тобой.       — Прям всю? — Жылан слегка вздёрнула правую бровь. Голос был едва слышен.       — Всю оставшуюся, да. Вполне. Смотрю сейчас — всегда — и вижу, восхитительную, жестокую, злобную, великодушную, ужасно умную, сумасшедше красивую женщину, которую хочу хранить и защищать. И ещё много чего хочу.       Жылан выдохнула, будто с каждым толчком её мышц рушилась некая огромная башня.       — Чувства меняются.       Аю шагнула вперёд, почти угрожающе, параплан, шелестя и звеня стопами, потянулся за ней по траве.       — А зачем ты спрашивала? — она опустила голову, жёлтый прищур требовал той же правды. — Ты услышала, и тебе стало страшно? Жылан, брось. Ты ведь и так знала.Я люблю тебя, — Аю сказала это так громко, что даже те, кто притворялся слепыми на полке, уже не могли не отреагировать. Поднялся и рухнул шёпот, заметались глаза. — Я могу повторить, и ты не сможешь отрицать мою любовь. Не придумаешь оправдания.       «И что мне делать с ней?» — спросила Жылан. Пальцы, сжимавшие клеванты, побелели.       «А надо что-то делать?»       За спиной кто-то кашлянул. Аю и Жылан не обратили внимания. Этот последний ответ понравился Жылан. Она ослабила хватку на ручках, плечи, всё это время приподнятые, опустились. Волнение улеглось. Оно стало мягким и томным, как всегда, когда Аю стояла так близко.       — Ладно, — ответила Жылан и взялась за стропы. Пора было расправлять параплан.       — Отлично, — Аю ещё несколько мгновений следила за ней с хищной, сытой маской, будто скрепляя что-то, и лишь звук расправляемого крыла заставил её отшагнуть назад.              Мейримдилик и Желыскырык смотрели им вслед. Аю и Жылан, с разницей в пару десятков секунду, поднялись на воздушной волне и полетели к долине. Служительница Тамак, сложив руки на трость, наблюдала от самого края пропасти.       — Когда монстр — не монстр? — спросила она, не поворачиваясь к воспитанницам.       — Когда ты его любишь, — процитировала Мейримдилик.