Позволь ему умереть

Никто не замечает того, что творится с Итачи. Никто. Только ты. Ты пытаешься ему помочь как-то справиться с его горем, ты делаешь все, что в твоих силах, но он все равно глубоко в своих мыслях и так же печален. — Поешь, — предлагаешь ему ты. Нет, не предлагаешь, просишь, но Итачи только качает головой, продолжая лежать и смотреть в небо. Он слишком красив для живого человека; он почти демон, прекрасный и непонятный. Для тебя он как закрытая книга, текст которой написан на давно утерянном языке, и при всем этом ты прекрасно понимаешь, что знаешь его лучше всех. Ты знаешь, с кем он мыслями сейчас, знаешь, чье имя он стонет во сне и во время оргазма, и знаешь, что у тебя нет и не будет когда-либо шанса стать ему ближе, чем теперь. Ты садишься на траву рядом с ним и протягиваешь ему еду. Кусок холодного мяса, ломоть хлеба и на удивление ровные онигири — Конан действительно старалась, собирая вас в дорогу, и тебе приятно держать в руках приготовленную с заботой еду. К вечеру вы доберетесь до деревушки, где можно будет вкусно перекусить, но сейчас у вас есть только эта простая, пресная пища. — Нам предстоит долгая дорога, — продолжаешь упрашивать ты своего напарника. — У тебя не будет сил, если ты сейчас не поешь. Ты и так не позавтракал утром, и на ужин выпил только чай, и на обед… Итачи уже давно не ест, но ты ничего не можешь с этим сделать. Ты мог бы насильно впихнуть в него еду, но тебе за это пришлось бы расплатиться собственной жизнью. Гордый Учиха никогда не простит того, кто позволит себе так с ним обращаться. Пусть он и затоплен своей болью сейчас. Пусть он и безразличен ко всему остальному. — Пожалуйста… — в отчаянии шепчешь ты, но его прекрасное лицо скривляется в отвращении, и он отворачивается. Ты чувствуешь подкатывающий к горлу ком; может ли это отвращение быть связано не с тем, что он не хочет принимать пищу, а с тем, что ему неприятно брать ее из твоих рук? Можешь ли ты быть ему мерзок и отвратителен, с твоей мертвенно-серой кожей, страшным лицом и проклятыми жабрами? Тебя называют монстром, и тебе больно это слышать, но ты не можешь с этим не соглашаться. Уродливое чудовище, которое влюблено в порочного ангела. Вас словно объединили в команду, стараясь сохранить баланс: он — прекрасен, ты — безобразен, он — бесстрастен, ты — необузданн, он — высокомерен, ты — забывший гордость, словно раб таскающийся за ним, готовый выполнить любую прихоть… — Ты будешь есть, если я… — тебе страшно и больно предлагать свое омерзительное тело, но ты знаешь, что он позволит; да, он будет закрывать глаза и шептать в метаниях другое имя, но ты сможешь к нему прикоснуться, сможешь заставить его дальше жить. Он долго не отвечает на твои слова, просто лежит и смотрит в бескрайнее небо в другой стороне. Вид отсюда, наверное, прекрасный — покрытые по-весеннему зеленым лесом холмы, блестящая на солнце лента реки и безграничная ярко-синяя бездна над ними… Ты не знаешь. Ты смотришь только на него; для тебя он прекраснее любого вида природы, любого другого человека, весь твой мир просто сошелся на нем одном… Он, не поворачивая к тебе головы, кивает, и ты с замирающим сердцем перебрасываешь колено через его ноги. Ты стараешься не касаться его, не желая вызвать у него отвращение своей жесткой кожей; ты берешься за язычок молнии на его плаще и тянешь его вниз, избегая любого прикосновения к его волшебному телу. Тебе сразу бросается в глаза его резкая, нездоровая худоба; он слишком давно отказывается от еды, но в твоей голове тут же мелькает: это ты давно не можешь заставить его есть. Что бы он ни сделал, что бы ни произнес — это ты виноват, виноват во всем, что с ним происходит, и ты готов проклинать себя за это, ты себя ненавидишь, яростно, исступленно… Ты осторожно, даже с благоговением, проводишь взглядом по выступающим ребрам и ключицам; руками ты не касаешься, ты не можешь себе этого позволить — он тебе этого не позволяет — и ты делаешь только то, что тебе разрешено: расстегиваешь на нем штаны и склоняешься над его пахом, чуть касаешься языком мягкой плоти, с разрывающимся от волнения сердцем проводишь по нежной коже языком. Он тихо стонет и выгибается, и ты чувствуешь болезненное счастье. Ты знаешь, кого он представляет себе в эти минуты; он никогда не открывает глаза, пока не кончит, никогда не зарывается в твои волосы рукой, пусть даже грубо направляя, он просто боится почувствовать твои жесткие волосы вместо мягких взъерошенных прядей… Ты думаешь о том, что твои губы слишком загрубевшие, совсем не такие, как у его брата, и поэтому он не может отвлечься от тебя и представить себе его… Наверное, ему было разрешено прикасаться к телу Итачи; наверное, Итачи сам просил, сам молил о том, чтобы тот к нему прикоснулся, и брату можно было его целовать — и в губы, и в шею, и в скрытые тогда под мышцами ребра… Теперь брата нет, и прежнего Итачи тоже нет. Он выцвел, растаял, умер, как умер его порочный возлюбленный, и он уже никогда не почувствует, как к нему прижимается такое желанное тело… Итачи стискивает тонкими пальцами траву, и из его зажмуренных глаз катятся слезы. Ты не знаешь, чего ты принес ему больше: удовольствия или страданий, разбередив ничуть не зажившую рану. Ты покорно сглатываешь горькую сперму и снова чувствуешь презрение к себе. Ты жалок, ты опять принес ему боль вместо того, чтобы утешить... — Саске… — шепчет Итачи и переворачивается животом на траву; его тело содрогается в рыданиях, и ты почти чувствуешь разъедающую его душу боль. Она слишком сильная, чтобы ее терпеть, и слишком неусыпная, чтобы с ней можно было жить дальше. Наверное, милосерднее позволить ему умереть, и ты ни словом не напоминаешь ему об обещанной еде, когда вы встаете и движетесь дальше. Наверное, это самое лучшее, что ты можешь сделать для него сейчас, и ты грустно улыбаешься, следуя за его слабым, неверным шагом.